Последняя просьба

Гисиленса стояла на балконе своей комнатки и любовалась мирным пейзажем Охемы. Жизнь в городе текла своим чередом: две старушки из совета сплетничали о делах златиусов, дети резво носились по улицам, запуская в небо самодельных змеев, а взрослые покупали продукты к ужину. Порой ей казалось, что дитя морей и океанов, как она, чужое здесь, и её вовсе не должно быть в этом месте. Но наблюдение за людьми и их беззаботностью, как ни странно, приносило облегчение. Даже при осознании, что всех их ждёт неминуемая гибель, и этот покой – лишь затишье перед бурей. – Редко у тебя выдаётся выходной, не так ли? – Керидра появилась на балконе бесшумно, словно кралась, пытаясь застать её врасплох. – Ты даже не постучала, – не оборачиваясь, упрекнула Гисиленса. – Зачем пришла? – Тебя проведать, – цезарь встала рядом, устремив свой взор куда-то вдаль, на горизонт, где небо подозрительно багровело. – Не стоило, – улыбнулась сирена. – В конечном итоге, наши с тобой пути вскоре разойдутся. – она перевела свой взгляд с видов города на собеседницу и, вздохнув, шагнула в комнату. Керидра полюбовалась Охемой еще полминуты, а затем последовала за ней. – Об этом я и хотела поговорить, – начала она. Гисиленса, уставившись в стену, будто бы и не вникала в её слова, но Керидра знала: та слушает. Очень и очень внимательно. – Раз уж наши пути, как ты сказала, скоро разойдутся, у меня есть к тебе скромное предложение. – Какое? – ни один мускул на лице девушки не дрогнул, выдавая её полное спокойствие. Складывалось впечатление, что она всегда знает, кто что замышляет. Впрочем, не зря она – самая приближенная к цезарю. – Как насчёт... – Керидра, что ей было несвойственно, замялась. – выполнить по последней просьбе друг-друга? Гисиленса посмотрела на неё холодно, с недоверием. За годы их "дружбы" они сблизились, как никогда. Но несмотря на эту близость между ними словно зияла пропасть: стоит сделать шаг навстречу, и они канут в небытие, где нет места знаниям и разуму… Керидра же была уверена во всем и всегда. Она была готова идти по головам, лишь бы достичь своей цели: сотни это будут жертв или тысячи – неважно, ведь главное – осуществить задуманное... Но стоило ей увидеть глубокие глаза Гисиленсы, почувствовать её присутствие рядом, как что-то сразу же выводило её из равновесия, задевало внутри какую-то тонкую струну. Хотелось отбросить все принципы, дать чувствам взмыть. – И чего ты хочешь? – выражение её лица оставалось прежним, и лишь дрогнувший голос выдавал сметение. Цезарь ухмыльнулась и, как бы интригуя, медленно приблизилась к собеседнице. Когда она подошла почти вплотную, взгляд Гисиленсы потеплел, стал мягче, и Керидра впервые почувствовала себя настолько слабой и уязвимой. Руки сами потянулись к сирене, обвив её талию, а голова осторожно упёрлась в чужое плечо. Расстояние между их телами было ничтожно мало, и обе девушки отчетливо слышали дыхание и сердцебиение друг друга, отчего этот момент ощущался еще более интимным, чем был на самом деле. Объятие длилось недолго: спустя около десяти секунд цезарь отстранилась, вновь воздвигнув невидимую стену между собой и слугой. Но Гисиленса – словно мим, играющий с невидимыми предметами: одно мгновение – и она разрушила эту стену, вторгаясь в личное пространство Керидры так же легко, как проникла в закрытую на сотни замков дверцу в сердце цезаря. И та даже не поняла, как её подчинённой это удалось. Гисиленса решила не терять времени – характер Керидры непредсказуем, и уже через секунду она может отказаться от своих слов о последней просьбе. Раз – и её губы припали к чужим. Керидра замерла. Вкус Гисиленсы был странным, незнакомым, но невероятно притягательным: солоноватый, как морской бриз, с едва уловимой горчинкой, – он дурманил её разум, заставляя на мгновение забыть о субординации, о своем статусе, о долге. И вместо того, чтобы оттолкнуть Гисиленсу, Керидра обнаружила, что отвечает на поцелуй, робко, неуверенно, но с возрастающей жаждой. В груди разгорался пожар, жаркий и неконтролируемый. Гисиленса углубила поцелуй, требуя большего. Ее руки скользнули по щекам Керидры, нежно направляя и подсказывая. Мир вокруг перестал существовать: спаситель, кампания, вихрь сотворения – всё ушло на задний план, позволяя этим двоим хотя бы на долю секунды почувствовать разливающееся внутри тёплое чувство. Два – и они уже жадно срывали друг с друга одежду на кровати. Язык Керидры неспешно гулял по оголённым ключицам Гисиленсы, то поднимаясь к шее, оставляя легкие влажные дорожки, то вновь спускаясь к ключицам, дразня и играясь. Гисиленса заскулила, запрокинув голову. Она запустила пальцы в волосы Керидры, притягивая ее еще ближе, словно желая раствориться в этом моменте. Ее тело дрожало от предвкушения и желания. А Керидра наслаждалась властью, ощущая, как под её прикосновениями тает недоступность Гисиленсы. Она чувствовала себя одновременно виноватой и всесильной, понимая, что в этот момент она – единственная, кто имеет значение для этой женщины. Этот хаос чувств лишь подстегивал ее, разжигая пламя еще сильнее. Поцелуи становились все более страстными, руки – более настойчивыми. Они касались чужого тела без стеснения, жадно исследуя каждый изгиб тела, словно открывая новые миры. Керидра чувствовала, как разум отступает, уступая место безумной, нечеловеческой страсти. Она больше не была цезарем, не была той, кто принимает решения и вершит судьбы. Она была просто женщиной, охваченной желанием. И в момент, когда Керидра коснулась пальцами ее самого сокровенного места, вызывая первый стон, от которого мурашки побежали по коже, Гисиленса поняла, что дух покинул её окончательно и бесповоротно – а значит, пути назад не будет. Оставалось лишь двигать бедрами в такт пальцам цезаря, отвечая на ласки и затем беря инициативу на себя. До момента, пока у них обеих не останется сил, и они не растворятся друг в друге, как сахар в горячем чае.

***

Когда Гисиленса проснулась, Керидры уже не было рядом. На смятой простыне остался лишь легкий отпечаток ее тела и слабый аромат ее духов. Гисиленса провела пальцами по ткани, словно пытаясь удержать ускользающие осколки памяти. Она знала: следующая их встреча, вероятно, будет последней, и все, что у нее останется после – воспоминания об этом дне. Единственном дне, когда она была по-настоящему счастлива.