Ему (не) всё равно

Джекс развернулся на пятках и пошёл прочь, оставив за спиной оглушающую тишину. Он не смотрел на Помни, но чувствовал её взгляд, как физический укол в спину — раненый и непонимающий. «Нет у меня хорошей стороны», — прозвенело у него в ушах то, что он успел выкрикнуть ей в лицо прежде, чем ретироваться. — «Вы все — мои игрушки. Если ты рассеешься, я это переживу. Наверное, даже забуду». Джекс брёл, засунув руки в карманы, а его широкая, намертво приросшая к лицу улыбка ощущалась как трещина в стекле, готовая разойтись паутиной по всему телу. Он дошёл до задней стороны шатра, где цифровой пейзаж начинал подрагивать, и остановился, уставившись в мерцающую, бессмысленную пустоту. Он врал. Врал, когда говорил, что ему всё равно. Врал, когда смотрел в испуганное лицо Помни и чувствовал, как внутри что-то ледяное и острое впивается под ребра. Это было не злорадство, а фантомная боль по чему-то, что он сам себе когда-то отрезал. Перед глазами на миг вспыхнули рваные, глючные образы. Джекс видел со стороны, как всё происходило — медленно и неотвратимо. Он помнил, как Кауфмо постепенно терял себя, одержимо ища выход, которого не было. Помнил о том, как Риббит просто заперся в комнате, перестав отвечать. Сначала оттуда доносился плач, а потом мёртвое безмолвие. Друзья уходили — кто-то в безумии, а кто-то в тишине. И после них Джекс поклялся себе, что больше никогда. Ни к кому. Ни за что. Он решил, что с него хватит. И начал делать больно первым, пока окружающие не успели сделать больно ему. Джекс начал хамить, издеваться и превращать чужие страхи в шутки, чтобы никто и никогда не захотел с ним дружить и общаться. Потому что ему (не) всё равно. Ведь задирать окружающих так (не) весело. Он с упорством одержимого повторял себе, что у него не болит. Не может болеть. Нечему. Это лишь сбой программы и ошибка в коде. Эмоции? Они остались где-то там, в прошлом, вместе с настоящим миром и чувствами. Здесь всё было подделкой. И он тоже. Джекс говорил себе и остальным, что ему нравится то, что он делает. Нравится видеть, как дёргается маска Гэнгл, готовая вот-вот разбиться. Нравится выводить из себя Рагату и бесить Зубл. Нравится хамить Помни, когда она смотрит на него с дурацкой надеждой в огромных глазах. Ему должно это нравиться. Так было проще. Безопаснее. Роль весельчака-засранца, которую Джекс сам себе выбрал, была для него спасением. Но он врал. Врал-врал-врал. И каждое обидное слово было камнем, который Джекс бросал не столько в окружающих, сколько между собой и ими, выстраивая стену. Ложь резала изнутри, но он улыбался, потому что было невыносимо признавать, что ему страшно и одиноко. Что тишина в пустых комнатах сводила его с ума. Именно поэтому он оттолкнул Помни. Она смогла подобраться слишком близко к его незаживающей ране с ещё не сломленной надеждой на какое-то будущее. Улыбка на лице Джекса задрожала, на миг исказившись в гримасе настоящей, неприкрытой муки. Он прислонился к стене шатра, и плечи его поникли. Всего на секунду, в безопасности своего одиночества, Джекс позволил себе не быть шутником. Позволил боли пронзить его насквозь — острой, чистой, невыносимой. А потом он выпрямился. Резко, будто от удара. Глубоко вдохнул несуществующий воздух, поправил комбинезон и разжал кулаки. Улыбка вернулась на место, намертво зафиксировав черты лица. Роль ждала. Представление должно было продолжаться. Он вернётся к своим «игрушкам», и никто, никогда, ничего не узнает. Потому что врать — это единственная защита, которая у него осталась.