Курс на Грааль: Академическая Одиссея.

Комната Ричарда в кампусе «Авалона» была залита мягким послеобеденным светом. Воздух был неподвижен и тих, нарушаемый лишь мерным дыханием Джеки, спавшей на его кровати, завернувшись в его слишком большое для нее одеяло. Ричард не отходил от нее ни на шаг с той самой минуты, как принес ее сюда, с окровавленными руками и пустым, разбитым взглядом. Почти сутки он сидел рядом с ней отвлекаясь ненадолго. Она проснулась внезапно, с тихим, испуганным вздохом, ее разноцветные глаза метнулись по комнате, пока не нашли его. Он сидел на полу, прислонившись к кровати, но тут же поднялся, его лицо выражало только спокойную заботу. — Ты в безопасности, — тихо сказал он, не делая резких движений. — Все хорошо. Она молча кивнула, сжимая одеяло. Прошло еще несколько минут, пока ее дыхание полностью не выровнялось. — Твои руки, — мягко напомнил он. — Нужно обработать раны. Позволишь? Джек посмотрела на свои ладони, все еще перемотанные окровавленными бинтами, и сжалась. В ее глазах вспыхнула тень старого страха, недоверия, ожидания подвоха. Но потом она посмотрела на него — на его открытое, честное лицо, на алые глаза, полные лишь беспокойства о ней. Она вспомнила, как он бежал за ней. Как держал ее на крыше. Его обещание. Медленно, почти не дыша, она кивнула. Затем, отводя взгляд, она дрожащими пальцами стала стягивать с себя худи. Ткань соскользнула, обнажив бледную, почти прозрачную кожу, тонкую шею, хрупкие плечи. Под ней была простая серая футболка, на рукавах которой проступали старые, бурые пятна крови. Ричард не отводил взгляда, его лицо оставалось спокойным, но сердце его сжалось. Он видел не только свежие, воспаленные раны от ее собственных ногтей на предплечьях. Он видел другое. Старые, тонкие, белесые шрамы. Множество шрамов. Аккуратные, параллельные линии, тянущиеся вдоль вен на ее руках — от запястий почти до локтей. Некоторые были старыми и едва заметными, другие — более свежими, розоватыми. Молчаливые свидетельства невыносимой боли, одиночества и отчаяния, которые она носил на своей коже долгие годы. История, о которой она никогда никому не рассказывала. История, в которой мысль о том, чтобы «окончить все одним вечером», была, вероятно, постоянной, назойливой спутницей. Он не ахнул, не отпрянул, не задал вопросов. Он просто посмотрел на нее, и в его взгляде не было ни ужаса, ни брезгливости, ни жалости. Было лишь глубочайшее понимание. Понимание той бездны, через которую ей пришлось пройти в одиночку. — Хорошо, — тихо сказал он, и его голос был твердым и надежным, как скала. — Давай позаботимся об этом. Он встал, взял приготовленную заранее аптечку и сел на край кровати рядом с ней. Его движения были медленными, точными и невероятно нежными. Он брал ее руку, как драгоценность, обрабатывал каждую свежую царапину антисептиком, наносил заживляющую мазь. Он не торопился, давая ей время привыкнуть к его прикосновениям, поверить, что они не причинят новой боли. Джек сидела неподвижно, затаив дыхание. Она смотрела, как его большие, сильные руки, способные сокрушать врагов, теперь с такой бесконечной аккуратностью заботятся о ее хрупких, искалеченных руках. Она чувствовала не боль, а прохладу мази и тепло его пальцев. И что-то внутри нее, какая-то вечно сжатая, заледеневшая часть, начала потихоньку оттаивать. Когда он закончил и забинтовал ее руки свежими, чистыми бинтами, он не ушел. Он просто остался сидеть рядом с ней, плечом к плечу, глядя прямо перед собой. Молчание между ними было густым, тяжелым, но на этот раз оно не было неловким. Оно было наполненным. Наполненным пониманием всей тяжести ее пути, всей глубины его заботы. Он осторожно положил свою ладонь поверх ее забинтованной руки — не сжимая, просто покрывая ее своим теплом. Он смотл на ее профиль, на ее опущенные длинные белые ресницы, на ее милое, осиротелое личико, в котором читалась вековая усталость. И видел в ее глазах — в этих прекрасных, травмированных глазах-хамелеонах — отражение всего того ада, что ей пришлось пережить. И вдруг сквозь всю эту боль и печаль в его собственном сердце пробилось странное, светлое чувство. Не жалость. Не долг. А тихая, твердая радость. Радость от того, что он теперь здесь. Что он может быть тем, кто будет стоять на ее пути между ней и всей жестокостью мира. Что у него есть о ком заботиться. Та, которую он больше никогда не даст в обиду. Он улыбнулся. Тихо, счастливо, по-юношески. Джек, почувствовав его взгляд, подняла глаза и увидела эту улыбку. Она застыла, ее разноцветные глаза расширились от непонимания. Никто никогда не улыбался так, глядя на нее. Никто. Она смущенно попыталась отвести взгляд, ее щеки залил предательский румянец. Но он мягко коснулся ее подбородка, не давая ей отвернуться. И пока она смотрела на него в немом изумлении, он наклонился и мягко, бережно, как реликвию, поцеловал ее в лоб. Этот поцелуй длился всего мгновение. В нем не было страсти, не было требования. В нем было лишь обещание. Обещание защиты. Обещание того, что ее прошлое больше не будет определять ее будущее. Что ее шрамы — это часть ее, но они не управляют ею. Что она не одна. Когда он отстранился, она сидела совершенно неподвижно, глядя на него широко раскрытыми глазами, в которых смешались шок, недоверие и первая, робкая искорка чего-то теплого и светлого, чего она, казалось, никогда раньше не чувствовала. На ее бледных щеках горел румянец, а на губах играла неуверенная, дрожащая улыбка. Ричард не сказал больше ни слова. Он просто снова улыбнулся ей, крепче сжал ее руку в своей и остался сидеть рядом, просто дыша с ней в унисон, пока за окном медленно садилось солнце, окрашивая комнату в золотые тона и озаряя два одиноких сердца, нашедших, наконец, пристанище друг в друге.