Марионетка.

Их любовь после всей борьбы обрела новое, глубокое, укорененное измерение. Страсть не утихла — она переплавилась из огня разрушения в тепло созидания. Теперь, когда они занимались любовью, это было не бегство и не бунт, а празднование. Празднование мира, который они отвоевали, тишины, которую заслужили, и права просто быть друг с другом. Тот раз, когда был зачат их первый ребенок, не был похож ни на один другой. Это была не яростная, отчаянная связь, как тогда в больнице. И не нежная, исцеляющая терапия первых месяцев после возвращения. Это было нечто сакральное. Они были в своей спальне. За окном шел теплый летний дождь, стуча по стеклу убаюкивающим ритмом. В камине потрескивали поленья, отбрасывая на стены танцующие тени. Никто никуда не торопился. Чимин лежал на спине, его тело было расслабленным и доверчивым. Юнги поклонялся ему. Каждому сантиметру его кожи, каждому шраму, каждой родинке. Его поцелуи были медленными, исследующими, полными такого благоговения, что у Чимина перехватывало дыхание. Он не требовал, не захватывал — он просил. И Чимин отдавал себя ему полностью, без остатка. В тот миг, когда их тела слились в идеальном, давно знакомом ритме, в воздухе почувствовалось нечто большее. Их сердечные нити, обычно невидимые, будто проступили сквозь кожу, сплетаясь в сияющий, золотой кокон вокруг них. Это была не просто физическая близость. Это был акт глубокого, осознанного сотворения. Они не просто любились — они в унисон, каждой клеткой своего существа, хотели этого ребенка. Вкладывали в это намерение всю свою исцеленную боль, всю надежду, всю ту безумную, непоколебимую любовь, что прошла через ненависть и отчаяние. И когда волна накрыла их, тихая и бездонная, а не оглушительная и разрушительная, они оба поняли. Просто знали. Лежа в объятиях друг друга, тяжело дыша, Юнги прижал ладонь к низу живота Чимина, и они оба чувствовали — там уже была новая жизнь. Тихая, крошечная искра, зажженная их соединенными сердцами. — Юн… — прошептал Чимин, и его голос дрогнул. — Я знаю, — сипел в ответ Юнги, прижимаясь лбом к его виску. — Я чувствую. — Я думаю пора... И Чимин погрузил их в бессознательное, снова. Нить... Они так ее не связали за эти годы. Юн коснулся узла-розы что стал уже размером в пол его сердца, потянул за кончик и нить распустилась... Широкая, тугая, крепкая, она тут же устремилась к сердцу Чимина. — Держи меня... — Шепнул Чим и альфа взял его за руки. Нить Юнги рванула прямо в сердце Чимина. Буровя его узлы и крепкие оковы сердца. Чимин застонал, но крепкие руки держали. Мгновение и нить омеги вспыхнула и начала слегка расплетаясь утягивать нить Юнги в себя. Оковы нити, что сжимали сердце не пали, но ослабли и хвостики спаялись в одну. Чимин задышал. Полной грудью, легче. Гораздо легче чем когда либо.

***

Беременность Чимина стала для Юнги новым видом боевой задачи. Только теперь он защищал и оберегал самое драгоценное, что у него когда-нибудь было. Его гиперопека могла бы сводить с ума, хлеще Джуна, если бы не была такой трогательной и искренней. Он читал книги о беременности омег, опять же, спасибо Кимам, десятки раз в день прикладывал руку к растущему животу Чимина, будто проверяя связь, и разговаривал с малышом низким, воркующим голосом, который был слышен только им двоим. Его дымчатый зверь, некогда воплощение ярости и боли, теперь превратился в огромную, ленивую кошку, которая часами лежала рядом с Чимином, мурлыча и согревая его своим теплом. Никто не видел. Чимин чувствовал. Омега же расцвел. Его запретный дар, его связь с бессознательным, теперь направлялся внутрь. Он чувствовал, каждое изменение, каждую эмоцию ребенка. Он видел сны, в которых гулял с сыном по зеленым лугам, и просыпался с абсолютной уверенностью — будет мальчик. Юнги, слушая его, просто качал головой и улыбался своей редкой, самой сокровенной улыбкой, оголяя десна, которая делала его лицо молодым и беззащитным. Роды были долгими и тяжелыми. Чимин, привыкший контролировать всё, впервые столкнулся с процессом, который не подчинялся его воле. Он кричал, боясь что что-то не так сжимая руку Юнги так, что тому казалось, кости трещат. Но Юнги не отходил ни на шаг. Он дышал с ним в такт, вытирал пот с его лба, шептал слова любви и поддержки, в которых не было ни капли страха — только непоколебимая уверенность. И когда раздался первый, оглушительный крик их сына, мир замер. Акушерка завернула крошечное, сморщенное существо в пеленку и протянула его… Юнги. Она увидела в его глазах не бывшего марионетку, не грозного альфу, а отца. Юнги замер. Его огромные, сильные руки, привыкшие к боли и борьбе, вдруг задрожали. Он принял сверток так бережно, будто это была хрустальная вспышка самой жизни. Он поднес его к себе, заглянул в личико, покрытое первородной смазкой, и его собственное лицо исказила гримаса сдерживаемых эмоций. Из его груди вырвался не звук, а нечто среднее между стоном и смешком. По его щекам, по шрамом, оставшимся от схватки со зверем, покатились тяжелые, немые слезы. — Чим… — просипел он, опускаясь на колени у кровати. — Смотри… Он… у него твои глаза. Чимин, обессиленный, счастливый, плакал вместе с ним. Они смотрели на своего сына, на это живое доказательство их победы, их любви, их будущего.

***

Прошли месяцы. Их жизнь наполнилась новыми, сладкими заботами: бессонными ночами, первыми улыбками, сменой подгузников и восторженными визитами друзей. Однажды вечером, когда малыш наконец уснул, Чимин поймал на себе взгляд Юнги. Взгляд был темным, горячим, полным немого вопроса и тоски, которую не могли утолить лишь мимолетные поцелуи и быстрые ласки, украденные у родительских обязанностей. Чимин улыбнулся своей хитрой, знающей улыбкой. Он взял телефон и отправил одно сообщение. Через полчаса на пороге стоял Намджун с сонным видом и сумкой с детскими вещами, а рядом — сияющий Тэхён, уже протягивающий руки к люльке. — Давайте-давайте вашего солдатика! — прошептал он. — Мы с Намджуном устроим ему пир на весь мир! Чимин передал спящего сына в надежные руки и закрыл за ними дверь. Когда он обернулся, Юнги уже стоял в центре гостиной, смотря на него взглядом того самого дикого, голодного зверя, которого Чимин впервые увидел когда-то в бессознательном. Но теперь в этом взгляде не было ни боли, ни злобы. Только чистая, необузданная, зрелая страсть. Это была не просто ночь любви. Это было посвящение. Они заново открывали друг друга — не как жертв и спасителей, не как заговорщиков, а как мужчин, родителей, любовников, прошедших через ад и выковавших свое счастье. Они были грубы и нежны, медлительны и стремительны. Они вспоминали каждую часть друг друга, каждую историю, запечатленную на коже шрамами и поцелуями. Это был танец, в котором ведомый становился ведущим, а захватчик — сдающимся, и они теряли границы, сливаясь в одно целое. Под утро, когда первые лучи солнца пробились сквозь шторы, они лежали сплетенные, покрытые испариной, тяжело дыша. Тела горели, сердцебиение постепенно утихало. Юнги лежал на спине, а Чимин — на нем, головой на его груди, слушая ровный, мощный стук его сердца. Рука Юнги лежала на его спине, большая, теплая, обладающая. — Я люблю тебя, Сахарок, — тихо, в рассвет новому дню, сказал Чимин. Юнги не ответил словами. Он просто крепче прижал его к себе, и этого было достаточно. Больше не нужно было ничего доказывать, ни с чем бороться. Они обрели всё, о чем могли мечтать. И самое главное — они обрели это друг в друге. Их история борьбы закончилась. Начиналась история жизни. В которой конечно будет место и ссорам и скандалам, ревности и похоти. Но семья, это служение партнёру. Принятие, а не бой. Свою войну, отиграл каждый. И каждый победил. И каждый проиграл. Но оно того, однозначно, стоило, ведь любовь... Вы уже знаете, она простая ...