Зеркало

Что-то было во всем этом благородном начинании не так. Сэм догадывался с самого начала. Только смотреть должен был глубже. Красивый слоган для нужного дела, крепкие нитки в виде сети, призванные держать распадающееся полотно. Но, по мнению Сэма, следовало ткать новое, а не пытаться удержать старое, сшивая ветхое, искореженное, побитое сотнями темпоральных дождей. То, что уже и так расползалось на нитки. Но что он мог знать об этом? Простой курьер, умеющий только шагать от пункта до пункта, не задавая ненужных вопросов. Сэм никогда не был гением, да даже не считал себя действительно умным человеком. В нем не было академической жилки, право он даже нормального по меркам узловых городов образования-то не получил, и тем более склада ума нужного для политики, о чем так сильно всегда сетовала Бриджет, но это не значило, что Сэм не наблюдателен. Он этого не хотел, но так сложились обстоятельства, что Сэм вырос в специфичной обстановке овальных кабинетов, обтекаемых разговоров и завуалированных угроз. Засекреченных документов, мутных личностей и невыполнимых, но все же данных обещаний. Благодаря своему детству Сэм очень хорошо знал людей. И все равно этого было недостаточно. Поэтому Сэм не верил в объединение Америки, не в такое о котором говорили в Бриджес. Не верил во все эти слоганы-стяги, вывешенные в сеть и тем более не верил Бриджет, однажды уже пожертвовавшей им ради собственного кресла. Но Бриджет была мертва, а Амелия… Амелия наверно сама не знала, чего хотела. И только поэтому Сэм согласился. Он должен был попытаться, не из веры, нет, из доли благодарности. И за специфичную плату, конечно. И все же, от всей этой выданной ему миссии буквально смердело. Хуже, чем оn хиралия в бурю. И Сэм подозревал, что скорее топает сейчас в одну сторону с Хиггсом Монаганом, в той партии, что вела сестра, чем наоборот, как ему старались доказать. В конце концов, он любил Амелию, не мог не любить, но он так же ЗНАЛ её. Амелия взяла от их матери больше, чем той бы хотелось. Возвела в абсолют ее умение мягко манипулировать, давить и заставлять. И получать все, что захочет. Сэм подозревал, что будь на то ее желание, даже террористы в «гостях» у которых она находилась, с почетом вернули бы Амелию в столицу, раскатав красную дорожку. Но сестрица продолжала строить из себя беспомощную жертву — и Сэм, в общем-то, даже понимал почему. Ничто так не стимулирует к объединению, как чье-то жертвенное положение ради цели. Сэм, не смотря на всю любовь к ней, не хотел бы иметь больше ничего общего с ней и с Бриджес вообще после объединения Америки. Но ему нужно было, чтобы Амелия вернулась в столицу, чтобы ее биометрией были подписаны и удалены документы. Безвозвратно, так как может только она. Чтобы Сэм, наконец, мог окончательно потеряться. Вместе с Лу. Вот только… Сэм даже представить себе не мог, насколько даже не двойным, а тройным было дно у манипуляций Амелии. На его памяти сестра стремилась к власти, к контролю над всем и вся, к познанию — Сэм знал, она курировала большую часть лабораторий, подчиненных ранее матери, но никогда… не видел в ней тяги к концу. Заливающей всё, под страдающие песни китов, черноте хиральной смолы. В которой он брёл, прижимая к себе дрожащую и кусающую кулачок Лу. В которой тонул, вытягивая руки с приемной дочерью вверх в тщетной попытке отсрочить неизбежное, пока смола заливала его горло и легкие. Наверное, он все-таки был действительно глуп, или сработало то самое правило, о котором когда-то говорила ему Люси — мы не видим в близких опасности, не верим даже в очевидные признаки, по крайней мере, пока не становится поздно. Пока петля не оказывается на шее, а колченогий табурет не выбит из-под ног. И теперь он собственными руками сделал то, что привело их мир к концу. Не Хиггс, обвиненный небеспочвенно, за чью голову была назначена значительная награда и кого живьем очень хотели бы видеть в лабораториях, чем тот, Сэм подозревал, действительно безумно гордился. Нет, именно Сэм провел сеть, которая уничтожит всё. Какая ирония. Сэм думал, что видел… что поддавался на манипуляции осознанно, но Амелия обманула всех. Ведь ничего не отвлекает сильнее, чем враг на периферии твоего зрения. Кто-то, кто мог бы быть другом, но от кого нужно бежать и с кем приходится сражаться. О Амелия действительно была копией их матери, которая даже собственную смерть превратила в демонстрацию и ошейник долга. Умела давать обещания, но уходить раньше, чем приходилось платить по счетам. И делать так, чтобы платить не пришлось вовсе. Черные воды тянули вниз сотнями рук, отпечатывая ожогами прикосновений на коже, смола заливала внутренности, заставляя Сэма конвульсивно дергаться, пытаясь сделать вдох. И у него, наконец, получилось. Они сидели напротив зеркала, но лицом друг к другу. Полуголый мужик и ребенок. Это зеркало было первым, что Хиггс притащил из своего бункера домой. Огромное, в золочёной раме, высотой почти во всю стену. Сэм думал, Монаган надорвется, тащить его через Берег, но тот подернулся хиральной взвесью, умылся черными слезами и таки сдюжил. И даже вернулся обратно. Потом, конечно, висел на Сэме тряпочкой и ныл на несправедливость, утирая слезную смолу и кровь из носа, но глаза у него блестели. Прочие вещи, правда, пришлось тащить по старинке, погрузившись на трицикл. Сэм бы взял и грузовик, для чертова зеркала, но Хиггс отказался. Аргументировав тем, что зеркалу минимум полторы сотни лет и рисковать везти его по пересеченной местности это сгубить реликвию на первой же кочке. Выражение лица у него было столь решительным, что Сэм не стал напоминать ему о гравитационных упаковках, в которых не то, что зеркало, взрывоопасное можно было с горы скинуть. Только послушно погрузил на трицикл оставшиеся коробки, пока Хиггс тащил свою прелесть. Теперь оно стояло в центральной комнате, укрепленное к стене, и Хиггс по утрам у него рисовал свои стрелки. Мог ходить по дому в халате, крепя волосы кистью для прорисовки мелких деталей, но стрелки рисовал обязательно. А сегодня к нему присоединилась Лу. Хиггс, уже прорисовавший себе веки черным, сидел прямо на полу, свернув свои длинные ноги в позу лотоса. А двухлетняя Лу умещалась в этой колыбели и довольно улыбалась, пока тонкая кисть проходилась золотом по дрожащим векам. Сэм не волновался, краска, которой рисовал Хиггс, была из того набора, что Монаган лично заказывал и забирал из распределительного пункта со всеми предосторожностями в виде подставных имен и длинных цепочек перевозок. Лу могла в этой краске хоть купаться, хоть выпить ее и максимум последствий, что бы ее ждало это изменение цвета какашек. Красок вообще было много. Целый контейнер забитый разноцветными баночками, что теперь стояли в мастерской, рядом с коллекцией детских рисунков и белых листов с отпечатками ладошек. В день получения подарка Лу уляпала красками весь свой манеж, часть стен, а вода в ванной под конец была разноцветной. Как, впрочем, и сам Сэм. Но больше всего Лу тяготела к золоту. Тянула руки к краскам, потали, лакам в мастерской, ко всему, где хоть чуть-чуть видела этот яркий отблеск. Ревела пароходной сиреной, если ее не пускали наблюдать, как Хиггс возится с покрытиями, а тот только посмеивался и утверждал, что теперь в этом доме у еще одного человека хороший вкус и малышка знает с кого брать пример. Вот только чем старше Лу становилась, тем сложнее было держать ее цепкие ручки от инструментов и профессиональных красок. Она научилась ходить, цепко лазить и, если надо, очень бодро убегать. Правда не рассыпать стащенную поталь и глиттер из банок в процессе побега, она еще не научилась. Так что все шкафчики с подачи Сэма в мастерской обзавелись сканерами отпечатков, а Хиггс заказал Лу не только краски, но и детский столик с принадлежностями, который Сэм собирал, матерясь сквозь зубы. Инструкции к мебельному конструктору приложено не было. Так что пришлось по-старинке, разложить детали и фурнитуру по полу и собирать, опираясь на интуицию, логику и помощь Лу. Хиггс закончил за пару минут, аккуратно коснулся кисточкой кончика носа Лу, оставляя игривый золотой мазок, и перевел взгляд в зеркало, ловя Сэма за наблюдением. И любованием конечно. Поднялся одним слитным движением, перенося вес Лу себе на локоть, подобрался поближе. Длинные, цепкие пальцы размяли Сэмов затылок и мышцы на шее. — Дерьмовый сон? — Хиггс передал Лу на руки Сэму, на шею которому она намоталась и теперь ворчала что-то непереводимое, хотя вполне могла разговаривать по-человечески. — Ты хмурился, надо было тебя разбудить, но меньше шести часов сна после долгого маршрута тоже, то еще удовольствие. — Все нормально. Сон скорее дурной, чем кошмарный. — Сэм ткнулся Хиггсу в стык плеча и шеи, выдохнул долго, чувствуя, как его отпускает. Как от ощущения прохладной ладони и тяжести теплого тельца Лу в руках, реальность становится плотнее. — Тогда кофе или еще поспишь? — Много сегодня работы? — Неа. — Хиггс хмыкнул чуть насмешливо, мигом считав подоплеку. — Только остатки. Можно даже до завтра оставить. — Тогда посплю. Они устроились на кровати все втроем. Лу тоже не возражала, хотя теперь даже дневной сон представлял довольно большую проблему. Скорее всего, дело было в том, что она соскучилась по Сэму, которого не было почти пять дней, и в том, что Хиггс взял с собой книжку со сказками. Комбо из детских удовольствий так сказать. Для Сэма это же было комбо, и он вполне уверенно предполагал, что и для Хиггса подобное времяпрепровождение, значило что-то похожее. Так что заново уснул он быстро и без сновидений. Да.