О том, как тяжело бывает дышать

"Большую часть времени он выглядит нормально,

натянуто улыбается и никогда не возражает.

Его смех — это симфония, а когда гаснет свет,

становится трудно дышать"

      Стайлз открыл глаза, когда было около одиннадцати утра. Он был не уверен, спал ли вообще. Ночи и дни слились в одно единое бесконечно тянущееся нечто. Стайлз не замечал ни рассветов, ни закатов. Он не смотрел на звезды, не чувствовал солнце на коже. Он вообще не чувствовал.       Из зеркала на него уставилось ходячее приведение. Под глазами залегли глубокие тени, лицо осунулось, скулы стали выделяться слишком отчётливо, а глаза были слишком пустыми. Его кожа стала плохой, — сказывались постоянные расчесывания из-за тревоги. Но тревога хотя бы была тем, что он ещё мог чувствовать. Стилински не помнил, когда последний раз принимал душ, чистил зубы или ел. Он не ощущал разницу между днями недели. Стайлз вздохнул и, скрипя зубами, отправился в душ. Потому что надо. Потому что от него уже воняет. Быстро почистил зубы и долго стоял под горячей водой без особого энтузиазма. Капли падали вниз, ударялись о плитку и скрывались в сливе. Стайлз закрыл глаза и прислонился к стене. Половина воды из душа лилась мимо него, но ему было всё равно.       Он вышел только тогда, когда кожа покраснела от жара. Где-то у него должна была быть чистая футболка. Хотя бы одна. Возле ванной валялась гора грязного белья, в спальне несколько футболок смялись на кровати. Стайлз взял одну и понюхал, тут же с отвращением отбросив её на пол. Наконец в шкафу нашлась старая футболка, кажется, он носил её ещё в юности, и серые спортивные штаны. Даже такое простое действие, как одеться, вгоняло его в ступор и вызывало волну замешательства. Тело двигалась с трудом, конечности казались невероятно тяжёлыми. Его тело вообще стало бесполезным, оно всегда болело. Везде. Что бы он ни делал. Это было невыносимо.       Стайлз не помнил, как прошло время, но холодильник он открыл только к двум часам дня. Внутри лежали: шоколадка, заплесневевший сыр, просроченный йогурт и покупные блины с мясом. Хорошо, что хотя бы они остались. Стайлз откусил один, даже не разогревая его, и захлопнул холодильник. Аппетита всё равно не было. Он сел на кухонный пол, прислонившись к стене и просто... завис. Несмотря на заторможенные движения и общую вялость, в его голове не было спокойствия ни на секунду. Мысли метались, как светлячки в банке. Они бились о черепную коробку, и иногда Стайлз думал, что скоро они полезут из его ушей, рта, носа, глазниц... Ему почему-то периодически казалось, что из носа или глаз идёт кровь, но крови там не было.       Как он докатился до этого? Как оказался тут? Почему насыщенная подростковая жизнь превратилась в унылую молодость? Он учился в колледже, как и хотел. Но это больше не приносило радости или удовлетворения. Ему стали противны все его мечты и цели, все мысли и действия. Он больше не хотел быть шерифом, начал бояться оружия и, по правде говоря, он вообще больше никем не хотел быть.       Стайлз хотел исчезнуть. И на грудь давило бесконечное чувство вины. Так сильно, что становилось тяжело дышать. Перед отцом, перед друзьями, перед преподавателями и всеми, кто когда-либо надеялся на него. Но только не перед самим собой. На себя он уже давно не надеялся. Тем не менее, Стилински считал, что не имеет права так себя чувствовать. Поэтому каждый день старался делать вид, что всё нормально. Так, как мог. И только в те дни, когда Стайлз оставался один, что стало случаться довольно часто, он позволял себе позорное страдание.       К вечеру закурил. Одну, вторую, третью. От сигарет он тоже ничего не чувствовал, просто ему нужно было хотя бы маленькое ощущение контроля. Держать в зубах то, что убивает. Ощущать, как горький дым проникает в лёгкие. Он никому не признается, что курение стало его отдушиной и отчаянно попыткой попросить о помощи: "эй, смотрите, я курю, мне плохо".       Это было глупо. Как и всё остальное. Рука дрогнула, пепел полетел вниз с балкона пятнадцатого этажа. Стайлз проследил за его движением.       А может...?       Нет.       Стайлз бросил окурок вниз и захлопнул дверь балкона.       К ночи завалился смотреть какой-то сериал, медленно жуя шоколадку. А утром снова открыл глаза, не помня, спал ли вообще.       Иногда унылые дни сменялись тревожными. В такие Стайлз не мог вообще ничего делать, даже дышать. Все, что оставалось — это лежать и ждать, когда приступ закончится. Он не хотел, чтобы кто-то был рядом, видел его таким, но в то же время нуждался в этом.       Сердце бешено стучало в висках. Стайлз ощущал необъяснимую панику, будто сейчас умрёт. Голова кружилась. Он пытался отвлечься: на телефон, на сериал, на сигареты, но ничего не помогало. Тревога не отпускала. Она сжимала сознание, снова и снова напоминая ему о собственной беспомощности.       Бесполезный. Никчёмный. Виноват в своём существовании.       Дни превращались в месяцы. Однажды вечером Стайлзу пришлось выйти в магазин, — сигареты закончились. На кассе его встретила симпатичная девушка с фиолетовыми волосами. Она улыбалась, быстро пробивая товары. Её телефон зазвонил, и Стайлз услышал знакомую мелодию. Что-то из Тейлор Свифт. Он смотрел на эту девушку, которая живо отвечала что-то собеседнику на другом конце. А потом поймал своё собственное отражение в витрине: уставший, замученный, бледный, растрепанный. Стайлз поспешил выйти из магазина.       Но этот простой случай не давал ему покоя. Он уже давно не видел, чтобы люди были такими энергичными, да ещё и на работе. У этой девушки, должно быть, своя жизнь, свои проблемы, свои радости, но она продолжает с улыбкой смотреть на этот мир. Стайлзу стало стыдно, что он этому разучился. И впервые за всё это время он подумал, что хочет видеть таких людей чаще. Хочет, чёрт возьми, напевать Тейлор Свифт на улице. Хочет дышать полной грудью не прокуренный воздух.       Стайлз Стилински хочет жить. И по его щекам стекают слезы.

"Сейчас я чувствую себя таким уязвимым.

Заблудившимся в лабиринтах своего разума.

Распасться, вырваться на свободу, прорваться, сломаться.

Ты бы из кожи вон лез, чтобы заставить меня улыбнуться.

Ты же знаешь, как сильно я ненавижу,

когда все просто ждут, что я восстановлюсь.

Вот так просто"