Army Dreamers

(B.F.P.O) (Army dreamers) (Mammy's hero) (B.F.P.O) (Mammy's hero)

Our little army boy Is coming home from B.F.P.O We've a bunch of purple flowers To decorate a mammy's hero

Туман лёг на дорогу, ведущую к поместью Аддамсов, как пелена между мирами. Чёрный автомобиль без опознавательных знаков медленно двигался по узкой аллее, огибая скрюченные деревья. Наконец машинаостановилась. Двигатель заглох. Ни звуков. Ни слов. Только ветер, шелестящий по обледенелым листьям. Из машины вынесли гроб. Не деревянный. Не обычный.  

Mourning in the aerodrome The weather warmer, he is colder Four men in uniform To carry home my little soldier

Аякс первым вызвался нести ее гроб. Молча. Со слезами на глазах. Едва ли их можно было назвать знакомыми, но она спасла и его. Поэтому он должен.   Кент, Пагсли, Юджин присоединились к горгону. Они вместе понесли место упокоения теперь уже бледного, бездыханного тела. Ларч направлял их к семейному кладбищу.   Те немногие, кто был приглашен, выстроились в ряд и молча наблюдали за тем, как четыре юнца в одинаковых черных костюмах шагают уверенным шагом. Они словно олавяные солдатики, что выполняют долг по службе, только вот солдатики не плачут.    Этот день был полон слез.  Обычно слезы печали приносят радость всей семье Аддамсов. Так что же изменилось?  — Из чёрного камня, как будто вырезанный из ночи, — прошептала Энид, наблюдавшая за тем, как гроб протаскивают дальше во двор, к семейному кладбищу. Она сжимала в руках букет чёрных георгин. Любимый цветок Уэнсдей. Энид была первой. Она была первой для Уэнсдей во всех смыслах. Жаль, что волчица узнала обо всем слишком поздно.  Но также она была первой из числа прибывших. Никто её не просил. Но все знали почему.  

To carry home my little soldier 

Туман окутал кладбище у поместья Аддамсов, как будто сама земля не хотела видеть то, что здесь произошло. Снег, редкий для Нью-Джерси в это время года, лежал тонким серебряным покрывалом на свежих могилах. Две могилы, отдаленные от всех остальных, дополняли друг друга. Распологались на высоком холмике и были огорождены. Одна — маленькая, с каменным скорпионом у основания: Неро, верный спутник Уэнсдей. Тот, кто первым вызвал эмоции Уэнсдей Аддамс, теперь был привязан к ней навсегда. В двух жизнях. Рядом — другая, более скромная, но с чёрной розой, посаженной кем-то вчера ночью. На надгробии — только имя: Уэнсдей Аддамс. Ни даты смерти. Ни слов. Только это имя, как приговор и как вызов.   Лицо Энид, ранее наполненное красками из всех возможных положительных эмоций, сейчас было мертвецки бледным. Она сжимала в руках черный снуд. Слез не было, они были выплаканы полностью. Осталась только тошнота.   Неприятное чувство, подступающее к горлу.  Как получилось так, что умерли двое, но дышать перестала только одна? 

(What could he do? Should have been a rock star) But he didn't have the money for a guitar

Иногда, в самые тихие моменты ночи, когда ветер стучал в окно, как призрак, желающий войти, Энидвспоминала то утро. Она никогда не беспокоила Уэнсдей во время ее игры на виолончели. Лишь изредка подслушивала, перед тем как войти в комнату. Аддамс играла виртуозно. Энид видела, как Уэнсдей буквально сливалась с инструментами, выплескивая в этот мир все, что было сложно сказать словами. Уэнсдей всегда играла что-то готическое. Не такое, от чего хотелось танцевать, скорее то от чего хотелось чувствовать. В то утро Энид застала Уэнсдей в комнате. Виолончель располагалась между коленами брюнетки. Ее глаза были закрыты. Смычок двигался медленно, почти робко — будто она боялась, что музыка станет слишком настоящей. И играла она не классику. Не Баха. Не Шостаковича. А мелодию, которую Энид узнала сразу: «Sunflower» — песню, которую она слушала каждый день, абсолютно везде. Песню, которую однажды, в приступе радости, она пропела вслух в комнате, раскинув руки, как будто хотела обнять весь мир.   — Ты же ненавидишь эту песню, — сказала Энидтогда, не скрывая улыбки. Уэнсдей резко остановилась. Смычок застрял на струне. — Я не ненавижу, — сказала она, не глядя. — Я её анализировала. — Анализировала? — Да. — И к какому выводу пришла? — Что она… Пауза. Длинная. — …непропорционально радостная для реального мира. — А ты? — Я? — Тебе нравится? Уэнсдей посмотрела на неё. Ее взгляд отличался. Не был таким убийственным, не был таким, как она обычно смотрит. В ее взгляде читалось кое-что другое.  Что-то тёплое. Что-то хрупкое. Как свет в подвале. — Я играю её, — сказала Уэнсдей. — Потому что ты её любишь. Энид тогда не поняла. Теперь — понимает. Это было признание.   Энид тогда сказала ей, что посетит все концерты Уэнсдей Аддамс, если та решит стать знаменитой виолончелисткой.   А Уэнсдей не нужны были сцена, слава и поклонники. Ей была нужна Энид Синклер.

(What could he do? Should have been a politician) But he never had a proper education 

Внутри поместья, в гостиной с панорамными окнами, выходящими прямо на кладбище, стояла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня в камине. Мортиша Аддамс. Во истину, матриарх, великий лидер, способная ведьма в своем поколении, сидела в кресле, словно вырезанная из тени.  Она не смогла спасти свою родную сестру. От чего она решила, что спасет свою собственную дочь?  Её лицо было спокойным, но глаза — пустыми, как будто она смотрела не на могилу дочери, а на путь, который та так и не прошла. — Она могла бы стать отличным политиком, — произнесла Мортиша, голос её звучал ровно, но в нём чувствовалась боль, как ржавчина под лаком. Энид Синклер, стоявшая у окна в стороне, сжала кулаки. Её розово-голубые волосы, некогда яркие и живые, теперь казались тусклыми, как будто выцветшими от слёз. Она снова заплакала. Внутри что-то рвалось — медленно, неотвратимо.   Политик. Лидер. Голос справедливости. Уэнсдей могла бы изменить мир. Не через улыбки и компромиссы, а через правду, как нож. Она могла бы стоять перед толпами, не моргая, и говорить о несправедливости, о страхе, о тьме, которую люди боятся признать. И люди слушали бы её. Потому что она была настоящей. А теперь её голос молчал. — Она могла бы стать учёным, — продолжила Мортиша, глядя в окно. — Или писателем. Или диктатором. Она могла бы стать кем угодно. Только не тем, кем её сделали. Энид закрыла глаза. Уэнсдей могла быть быть кем-угодно. Был бы еще один шанс.  Но шанса не было. Уэнсдей погибла, закрыв собой Энид в тот момент, когда рухнула стена в часовне. Она не колебалась. Ни на мгновение. Как будто это было предопределено — как будто её жизнь была всего лишь подготовкой к этой одной, последней жертве. Энид тогда выжила. А теперь чувствовала, что умирает понемногу.  

(What could he do? Should have been a father) But he never even made it to his twenties 

Мортиша стояла у окна своей спальни, держа в руках старую школьную форму Уэнсдей. Не новую.Не ту, что была на ней в день гибели. А ту, что она получила в свой первый учебный год в Неверморе. Бесцветная.    Мортиша не плакала. Аддамсы не плачут, не боятся слез. Но внутри что-то ломалось..   Потому что это было не просто горе. Это было осознание. Её дочь не дожила до восемнадцати.   Ее последнее видение было о том, как Уэнсдей выпускается из школы. Как приглашает Энид на выпускной бал и признается в своих чувствах. В ее видении Уэнсдей Аддамс – величественный потомок семьи Аддамс.  И для отрицающей любовь девушки, которая твердила ей, что она не найдет любовь, не будет привязана к кому-то, Уэнсдей была бы любящейженой и матерью для Уинсента Сандей и Эллен Сатурдэй Аддамсов   Хотя Уэнсдей была права в одном. Она умерла в одиночестве.   Мортиша сломалась. 

What a waste, army dreamers

***

Oh what a waste, army dreamers

  На следующий день Энид пришла к могиле в одиночестве. Принесла чёрную свечу и старую записную книжку Уэнсдей, найденную в её шкафу в школе.  Внутри — схемы, записи, цитаты Ницше, и на последней странице — одно предложение, выведенное аккуратным почерком: «Энид сказала, что любит цветы. Я не понимаю цветов. Но я понимаю, что она их любит.»   Энид села на снег, не заботясь о мокрых джинсах. — Ты бы не хотела, чтобы я плакала, — прошептала она. — Ты бы сказала, что слёзы — это слабость. Но я не могу… Я не могу не плакать, потому что ты даже не знала… Она замолчала. — Потому что ты даже не знала, что я люблю тебя.   Только сейчас она поняла, что Уэнсдей пыталась для нее делать. Поступки вместо слов. Энид же говорила эти слова совершенно другому человеку и даже не вкладывала в них то значение, которое хотела бы.

 

***

Army dreamers, army dreamers

Бруно приехал днём. Он появился в дверях гостиной, с рюкзаком за плечом и улыбкой, которая теперь казалась Энид фальшивой. — Привет, солнышко, — сказал он, обнимая её. — Как ты держишься? Она не ответила. Только посмотрела на него, а потом — через окно, на могилу. — Ты всё ещё здесь? — спросил он, оглядываясь. — Мы ведь договаривались — похороны, и домой. Ты не должна жить в этом… мавзолее. — Это не мавзолей, — тихо сказала Энид. — Это её дом. — Её дом — это школа. А она умерла, Энид. Ты не можешь жить в прошлом. — А если прошлое — единственное место, где я чувствую себя живой? Бруно нахмурился. — Ты говоришь так, будто ты её вдова.   Энид резко обернулась. — А разве я не была ей ближе, чем ты мне?   Он замолчал. А она поняла — это был не вопрос. Это было признание.   Мортиша стояла в дверях, неслышно, как тень. Она не вмешалась. Только смотрела. И знала. Как та, кто видел, как её дочь смотрела на Энид — не с раздражением, не с презрением, а с чем-то, что Уэнсдей никогда не назовёт, но Мортиша узнала бы в любой вселенной.   Любовь. Не кричащая. Не цветастая. Любовь, как тень под дверью.