★NOT KNOWING MYSELF IN YOUR ARMS★

      Рассвет мягко растекался по каменным стенам особняка Хенитьюзов, будто окрашивая холодный камень в бледное золото. Сквозь узкую щель в занавеске пробился первый солнечный луч, упав прямо на лицо Кейла. Он поморщился и натянул одеяло повыше, но вскоре в дверь постучали — тихо, но уверенно. — Молодой господин, — ровный голос прозвучал слишком бодро для такого раннего утра. Кейл тяжело вздохнул. Ему и так было трудно просыпаться, а теперь в комнату вошёл его дворецкий Рон, бесшумно, как тень. В руках у него был серебряный поднос с фарфоровой чашкой, от которой поднимался лёгкий пар. — Ваш утренний чай, — с идеально вежливой улыбкой произнёс Рон. Кейл сел на кровати, нащупал чашку и машинально сделал глоток. В тот же миг лицо его перекосилось. Язык словно обожгло кислой волной, и глаза инстинктивно зажмурились. — Тьфу… — он едва не выплюнул напиток обратно. — Опять этот лимон? Рон слегка склонил голову, сохраняя своё вечное безмятежное выражение. — Лимонный чай полезен для здоровья, молодой господин. Особенно после… — его взгляд стал чуть острее, но голос по-прежнему был мягким, — …бурных вечеров. Кейл сжал чашку так, словно хотел её расколотить, и всё же сделал ещё один осторожный глоток, чувствуя, как кислота выворачивает его внутренности. Лицо его снова скривилось, а Рон стоял неподвижно, будто наблюдая за спектаклем, который видел уже не в первый раз. За окнами особняк оживал: в саду раздавался лай собак, на кухне звенела посуда, и утро постепенно входило в свои права. Но в комнате Кейла всё внимание было сосредоточено на нём и проклятом лимонном чае, который он ненавидел всей душой, но который Рон продолжал подавать с пугающей настойчивостью. — Рон, — простонал Кейл, отставляя чашку, — однажды я тебя за это уволю. — Конечно, молодой господин, — безупречно вежливо кивнул дворецкий. Но в уголках его губ промелькнула почти незаметная тень улыбки. После мучительного лимонного чая Кейл сел за завтрак. На столе перед ним стояли похлёбка, хлеб, сыр и жареное мясо. Казалось бы — обычная трапеза для благородного дома, но Кейл, уставившись на тарелку, недовольно скривился. — Снова это? — протянул он, отодвигая ложку. — В доме Хенитьюзов подают похлёбку, от которой даже бродяга на улице поморщился бы. А хлеб… — он ткнул пальцем в буханку, — сухой, как пустыня! Он громко выдохнул, словно вся эта еда была личным оскорблением. В глазах мелькнула почти истерическая досада. — Я, знаете ли, сын графа! Пусть и…, — он сжал зубы, чтобы не проговорить слово "ублюдок" а следом ещё — "но разве это повод кормить меня так, будто я вчерашний наёмник?" Рон стоял неподвижно, как всегда, с вежливой, но загадочной улыбкой. Его спокойствие только больше раздражало Кейла. — А мясо? Посмотрите на это мясо! — Кейл ткнул вилкой в поджаренный кусок. — Оно ведь жёсткое, как подошва! Разве благородный человек должен страдать каждое утро?! Он вскинул руки, будто хотел разыграть трагедию прямо здесь, за завтраком. Рон лишь вежливо поклонился. — Конечно, молодой господин. В следующий раз я позабочусь о том, чтобы еда была мягче… возможно, как раз для вашего изнеженного вкуса. Кейл едва не закашлялся от возмущения. — Изнеженного вкуса?! Да вы… да я… — он махнул рукой и сдался. — Всё, забудь! Несмотря на шумные жалобы, он всё же начал есть. Каждый кусочек сопровождался ворчанием и тяжёлыми вздохами, но голод оказался сильнее обиды. Когда завтрак наконец закончился, Кейл с видом мученика поднялся и вышел во двор.

***

На улице его встретил прохладный ветерок. Солнце уже поднималось выше, золотя крыши домов и поля за ними. Жители графства, как всегда, были заняты своими делами — крестьяне в поле, женщины у колодца, кузнец в мастерской. Кейл посмотрел на всё это и, закатив глаза, пробормотал себе под нос: — Ну хоть у них жизнь идёт гладко. А я? Я — старший сын графа Хенитьюз, тем ещё оскорбительной репутацией, хуже кислого лимонного чая… И, глубоко вздохнув, он пошёл дальше по дорожке, будто сам воздух должен был понять и разделить его страдания. Кейл шёл по каменной дорожке вдоль города, хмурый и недовольный, словно весь мир снова решил испортить ему день. Его шаги были нарочито медленными, плечи чуть опущены — образ страдальца, которому не повезло родиться именно в этой счастливой семье, являясь единственным красноволосым в этой богатой семье. И как будто бы автоматически вспомнился голосок, такой нежный и забытый всеми — голос его дорогой матери покойной: — Кейл? — прозвучало его имя от уст женщины красноволосой. Вспомнилась сегодняшняя дата. Дата которую он ненавидит всем своим сердцем. День смерти его матери десять лет тому назад — 31-го числа третьего месяца 771-го года. Жители графства заметили его почти сразу. Женщины у колодца замолкли, прижимая кувшины к груди, и лишь глазами провожали его фигуру. Крестьяне, работавшие в поле, украдкой поднимали головы. А у кузнеца молот будто сбился с ритма, когда Кейл прошёл мимо. — Опять ворчит, — прошептала одна из женщин, поправляя платок. — Да уж… видно сразу, недоволен всем, — отозвалась другая, качнув головой. — Но он ведь сын графа, — тихо заметил третий голос. — Хоть и… не совсем похвальной репутацией. Слова повисли в воздухе, словно капля дождя перед падением. Кто-то поспешил сменить тему, но лёгкий смешок всё же проскользнул сквозь шёпот. Кейл прекрасно слышал. И хотя его лицо оставалось спокойным, в груди неприятно заныло. Он сделал вид, что всё равно, но каждый перешёптывающийся взгляд будто резал его изнутри. Он закатил глаза, пробормотав едва слышно: — Замечательно. Даже утро не может пройти без того, чтобы мне напомнили, кто я есть. Рон, который следовал за ним в паре шагов, слегка склонил голову, и на его лице появилась та самая тень улыбки. — Люди всегда находят о чём поговорить, молодой господин. Но, быть может, их шёпоты — лучше, чем молчание? Кейл резко обернулся, посмотрел на дворецкого и фыркнул: — Иногда я думаю, Рон, что ты находишь удовольствие в моих мучениях. — О, что вы, — вежливо ответил Рон. — Я лишь восхищаюсь вашей стойкостью. Кейл тяжело вздохнул, будто мир снова и снова испытывал его терпение. — Давай, вернёмся, — терпеливо проговорил Кейл, сдерживая провалиться в обморок на этой твёрдой земле. — Не желаю больше здесь находиться. После утренних прогулок, перешёптываний и тяжёлых вздохов Кейл вернулся в поместье. Его шаги гулко отдавались по длинным коридорам западного крыла — той части, которую он давно считал своей крепостью. Здесь было тихо, прохладно, и казалось, что даже стены равнодушны к его «плохой репутации». Он толкнул дверь в свою комнату и направился к массивному столу у окна. На нём возвышалась аккуратная стопка книг — его собственные труды, его гордость и единственное утешение в этом мире. Кейл на секунду замер, глядя на них, затем осторожно достал верхний том. На обложке золотыми буквами сиял заголовок: «Под покровом ночи наблюдая за тобой» Это был последний том его романа — истории, где героиня и герцог по слухам одолели злодея и короля. Финал книги был посвящён именно этим двоим: злодею и королю, которые, несмотря на взаимную ненависть, всегда оберегали и защищали друг друга. И, что особенно забавно, весь этот эпический роман он писал под псевдонимом «Танцующая роза». Его имя никто не связывал с книгами, а он сам находил в этом маленькое удовольствие: быть известным и одновременно скрытым, оставаться тайной для всех, кто обсуждал его каждое утро. Кейл провёл пальцами по переплёту, ощущая смесь гордости и усталости. Он уселся в кресло, слегка улыбаясь криво. — Кто бы мог подумать, — прошептал он, — что я, «графский ублюдок», чьё имя обсуждают только в шёпоте, могу писать о любви, предательстве и судьбах королей… В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь шорохом страниц — лёгкий ветерок с улицы перелистывал одну из рукописей. Кейл прикрыл глаза, думая о том, что на страницах его персонажи всегда были героями. В то время как он — злодей даже в собственной истории. А в настоящем и вовсе — мусором, отбросом и пьяницей графской семьи. — Наверное, настоящие герои существуют только на страницах, — пробормотал он с едва заметной усмешкой.

***

Ночь окутала королевский дворец, и в залах, где когда-то звучал смех, царила лишь тишина. Злодей, проданный королю в качестве раба и превращённый в наложницу, стоял перед ним, как всегда вызывая хаос своим присутствием. Их взгляды встретились — ненависть, ледяная и непримиримая, пульсировала в воздухе. — Ты снова устроил переворот, — холодно произнёс король, держа меч наготове. — Сколько можно разрушать всё вокруг? — А ты слишком высокомерен, чтобы понять… — хрипло ответил злодей, глаза полны огня и боли, — слишком холоден, чтобы видеть… Они ненавидели друг друга так, как никто другой не мог понять. Злодей — ходячая катастрофа, бомба замедленного действия, король — властный и строгий, но одинокий. Каждый был орудием разрушения и защиты одновременно. Меч короля опустился. Последний удар пришёлся точно, как предсказано судьбой. Злодей упал на колени, дыхание прерывалось болью и осознанием конца. И в тот момент, когда жизнь покидала его, король обнял его тело, прижимая к себе. В глазах обоих — смешение ненависти, любви и сожаления, которых никто не должен был видеть. И лишь тогда, когда герои наконец подоспели, они увидели пустой зал: король, держащий мёртвого злодея в объятиях, уже не был среди живых. Он направил меч на себя, и вместе с тем, кто был его противоположностью и одновременно судьбой, ушёл в мир иной. Мир, где ненависть и любовь слились в вечной тишине.

***

Кейл сел в кресло у окна, держа в руках последний том своей книги «Под покровом ночи наблюдая за тобой». Лёгкий ветерок перелистывал страницы, словно помогая ему вновь окунуться в мир, который он сам создал. Он мысленно читал строки, где король и злодей — ненавистники и одновременно спасители друг друга, где роковые события разыгрывались в ночных залах дворца, где предательство и любовь сливались в одну трагическую симфонию. — «Ты снова устроил переворот…» — шептал он про себя, и в этом холодном голосе короля Кейл слышал знакомый оттенок достоинства, дух персонажа, которого он сам создал. — «А ты слишком высокомерен…» — вторил король, и в этих словах звучала сила, непокорность, которую Кейл умел передавать лучше всего. Он снова перечитывал сцену убийства злодея, момент, когда король прижимает его тело к себе, а потом сам уходит в мир иной. И, несмотря на всю трагичность, Кейл испытывал гордость. Каждый вздох, каждая эмоция персонажей — это был результат его собственного таланта, его видения, его умения заставить читателя чувствовать одновременно страх, боль и восхищение. — Я создал их… — подумал Кейл с лёгкой улыбкой.

***

Солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая западное крыло особняка мягким золотым и розовым светом. Тени удлинялись, заполняя комнаты и коридоры, а воздух становился прохладным, с лёгкой прохладной сыростью, принесённой вечерним ветром. За окнами жизнь графства постепенно стихала. Крестьяне заканчивали работу в полях, скотину загоняли в загоны, а на узких улочках зажигались первые фонари, мягко освещая каменные мостовые. Женщины возвращались домой, дети уставшие и довольные от прогулок по деревне, а редкие торговцы сворачивали свои лавки. Вечерняя прохлада окутывала особняк, и в западном крыле стало тихо. Шум дневных забот сменился едва слышными звуками: трещанием камина в соседней комнате, лёгким стуком колес телеги вдалеке и редкими шагами слуг, разносивших ужин по комнатам. Кейл вздохнул, откинувшись на спинку кресла. Вечер приносил спокойствие, которое днём казалось недосягаемым. В этом сумеречном мире, полном мягких теней и слабого света, он ощущал себя хозяином и творцом. Его книги, его мысли и его фантазии — всё это наполняло комнату присутствием, которого в остальном мире ему часто не хватало. — Вечер… — пробормотал он, глядя на закат. — Пора бы немного прогуляться… Когда сумерки полностью окутали графство, Кейл вышел из западного крыла поместья. Главная улица была почти пустой, но путь к центральной части города слишком длинен, чтобы идти пешком. Карета уже ждала его у ворот — чёрная с золотой отделкой и с символом черепахи, с бархатными шторами, словно сама символизировала его статус и богатства. Дворецкий Рон молча сопровождал его, в то время как водитель нервно держал поводья. — В центр, Хилсман, — коротко сказал Кейл, садясь в карету. И оставляя Рона позади. — И побольше скорости. Колёса скрипнули по мостовой, а прохладный вечерний ветер обдувал лицо Кейла. Центральная часть города постепенно раскрывалась перед глазами: здания, торговые лавки, редкие прохожие. И чем ближе к бару, тем сильнее ощущалась напряжённость: люди спешили закрыть двери и не выглядывали наружу. Карета остановилась у небольшого, но уютного бара. Кейл вышел с высокой ступени, отбросил плащ и вошёл внутрь. Мгновенно в комнате повисла тишина. Посетители замерли, взгляды дрожали от смеси страха и недовольства. Бармен сжал губы и замер, когда Кейл подошёл к стойке. — Как обычно… — сказал он спокойно, но с едва заметной угрозой в голосе. — И пусть будет крепко. Бармен почти дрожащими руками наполнил стакан крепким алкоголем и протянул её. Люди в зале отводили глаза, сжимали руки на столах и тихо переговаривались, стараясь не привлекать внимания. Даже самые смелые пытались скрыться в тени, словно один взгляд Кейла мог вызвать беду. Он взял стакан, сделал глоток, и алкоголь обжёг горло, согрев изнутри. Лёгкое облегчение появилось на лице, хотя взгляд оставался холодным и внимательным. Он откинулся на спинку стула, наблюдая за реакцией людей сквозь боковое зеркало бара, наслаждаясь своей аурой — смесью страха и уважения. — Вот так лучше… — пробормотал он себе под нос, — хоть на час можно забыть обо всём… Сквозь тишину вечера, наполненную страхом и напряжением, Кейл позволил себе сделать ещё один глоток, ощущая власть и влияние, которые давала ему не только кровь графского рода, но и имя, которое в этом городе шепотом называли «графским ублюдком» Дверь распахнулась, и внутрь вошёл молодой человек с уставшим лицом, в глазах которого таилась боль. Это был Чхве Хан. Он сел напротив Кейла, и несколько секунд просто молча смотрел на него. — …Деревня Харрис, — наконец заговорил он. Голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — Её больше нет. Людей вырезали подчистую. Тайная организация… они уничтожили всех. Стариков, женщин, детей… мою семью. Бар притих. Даже самые шумные завсегдатаи перестали шептаться. Кейл Хенитьюз поднял бокал с вином, покрутил его в руке и усмехнулся так, будто ему рассказали скучную историю. — И? — лениво протянул он. — Ты рассказываешь всё это мне, будто это важно. Чхве Хан нахмурился, кулаки дрожали. Кейл сделал глоток и, сощурившись, продолжил: — Люди… бутылки… какая, к чёрту, разница? Одни разбили — бери другие. В его голосе не было ни капли сочувствия, только презрительная насмешка. Зачем ему слушать чужую боль, если у него есть своя утрата? Которую он даже не смог оплакать… — Ха, — Кейл поставил бокал на стол, гулко ударив им о дерево. — Ты ведёшь себя так, будто мир обязан хранить твое маленькое гнездо вечно. А на деле всё просто — сломали, выкинули, пошли дальше. Глаза Чхве Хана налились яростью. Он едва сдерживал желание выхватить меч и вонзить его прямо в грудь этому самодовольному ублюдку. Но он знал: это было бы слишком просто. — Деревня Харрис, является частью земель Хенитьюз и я хочу аудиенцию с владельцем земель, — Чхве Хан решил успокоиться и решить всё словами. — Я лишь хочу достойно их похоронить. Кейл, заметив этот взгляд, лишь вздохнул с раздражением, ему будто бы своих проблем не хватало, так ещё и чужие проблемы расхлёбывать. — Что? Думаешь, что моему отцу есть дело до этой маленькой деревушки? — с холодной насмешкой процедил он сквозь зубы. Взяв изо стола бутылку алкоголя, он усмехнулся. — Даже бутылка в моей руке стоит подороже, чем твоя деревня! Напряжение в таверне достигло предела. Чхве Хан встал со стула, глаза его сверкали яростью. — Ты смеешь смеяться над смертью людей? — с силой проговорил он, каждый звук был как удар молота. Кейл, лёжа на стуле, с высокомерной ухмылкой только пожал плечами: — А что ты сделаешь, если я смеюсь? — лениво произнёс он. Это была последняя капля. Чхве Хан схватил Кейла за плечо и ударил кулаком по лицу. Кейл даже не успел застонать, как второй удар разнёс его по столу, а третий — по полу. — Готов ли ты извиниться за свои слова? — спросил Чхве Хан, тяжело дыша, не останавливаясь. — Нет, — хрипло ответил Кейл, упрямо не проявляя признаков смирения. Бармен и посетители замерли. Некоторые дрожащим шёпотом пытались призвать Чхве Хана остановиться, но большинство бросились к двери, покидая бар в панике. Чхве Хан продолжал избивать Кейла, нанося удары так, чтобы каждый оставлял боль и синяки. Кейл уже еле держался на ногах, сознание мутнело, боль была почти невыносимой. В этот момент кто-то схватил Чхве Хана за плечо и остановил его. Он замер, тяжело дыша, но больше не наносил ударов. В этот же момент Рон ворвался в бар. Он без лишних слов подхватил Кейла на руки, прижимая к себе. Кейл наконец почувствовал, как напряжение покидает тело. И лишь тогда, уже безопасно, его глаза закрылись, и он потерял сознание, дрожа в руках верного дворецкого. Бар наполнилась тишиной, нарушаемой только тяжёлым дыханием Чхве Хана и приглушённым шёпотом бармена, осознавшего, что стал свидетелем урока, который Кейл получил по полной программе.

***

Когда Кейл потерял сознание, мир вокруг него растворился. Он больше не чувствовал тяжести своего тела, боли от ударов или крепких объятий Рона. Вместо этого он оказался в полной пустоте — без звука, без света, без ощущения пространства. Кажется, что часы, минуты и вечность слились в одно бесконечное ничто. Он шагал, хотя не понимал, существует ли вообще путь. Его ноги двигались сами собой, а мысли — словно отражения на воде — носились вокруг, не находя покоя. Пустота казалась бесконечной, и времени не существовало. И вдруг вдалеке, там, где тьма начинала слегка рассеиваться, показался мягкий свет. Он манил, согревал странной теплотой и обещал ответ на все вопросы. Кейл шел к нему, медленно, осторожно, ощущая, как пустота постепенно исчезает из-под ног. Когда свет стал ярче, Кейл моргнул и открыл глаза. Он оказался в комнате, но она была совершенно незнакомой. Его взгляд сразу же упало на зеркало, висевший на стене. Сердце замерло. Он подошел ближе и увидел своё отражение. Его глаза больше не были привычно красно-карими. Теперь они были ярко-зелёными с красными вкраплениями, сверкающими, словно огонь. Длинные волосы, цвета крови, падали на плечи, точно такие, какими он когда-то описал их в романе. Кейл потрясенный дотронулся до лица, проводя пальцами по щекам и волосам, ощущая необычную теплоту кожи. Всё стало ясно и ужасно одновременно: он переселился. — Я… я… — выдохнул он, голос дрожал, — я в теле… главного злодея… моего собственного романа… «Под покровом ночи наблюдая за тобой»… Сердце бешено колотилось, разум метался между ужасом и любопытством. Он осознал, что теперь перед ним не только чужое тело, но и чужая жизнь, чужие возможности и, возможно, чужие судьбы. Кейл медленно отошёл от зеркала, глаза расширены, а мысли бурлили: что делать дальше, кто он теперь и как использовать знания, которые у него были как автора, чтобы выжить и влиять на события, которые он сам же когда-то придумал. Кейл ещё не успел полностью прийти в себя после шока зеркала, как осознал странность своего положения. Комната была богато украшена, но душила холодом и строгостью. Тяжёлые занавеси скрывали окна, мягкий свет свечей отбрасывал длинные тени по стенам. Шёлк постели был холодным на ощупь, а запах духов и благовоний заставлял его морщить нос. Он огляделся и впервые понял весь ужас своей ситуации: он оказался в теле злодея, который только что был продан королю, а значит — теперь был наложницей и рабом. Его тело было не его собственным: худое, податливое, израненное прошлым, но с глазами и волосами, которые он сам когда-то придумал. Длинные кроваво-красные волосы спадали на плечи, глаза ярко-зелёные с красными вкраплениями сверкали, словно огонь. — Ну… это просто прекрасно, — пробормотал Кейл сквозь зубы, горько усмехаясь, — и теперь я… наложница… Он шагнул по комнате и случайно задел край ковра, ощущая, как новые мышцы тела реагируют иначе, чем его прежние. В этот момент к нему пришло первое понимание: теперь каждый его шаг, каждое движение — под контролем королевства, и на любое непослушание его ждала опасность. Кейл подошёл к столу и увидел несколько предметов, которые принадлежали злодею: драгоценности, письма и некоторые записи. Его пальцы дрожали, когда он дотронулся до них. Все детали, которые он сам придумал в книге, теперь стали частью его реальной жизни — но с ужасной изнанкой. Он подошёл к зеркалу ещё раз. Лицо отражения было чужим и знакомым одновременно. Его губы, привыкшие к высокомерной насмешке, теперь были частью чужого лица, которое ему предстоит контролировать. — Значит так, — сказал Кейл себе тихо, — моя жизнь… моя власть… теперь в этом теле. И если я хочу выжить… если хочу вернуть себе хоть какой-то контроль, придётся быть осторожным. Очень осторожным. Он сел на край кровати, обхватив колени руками, и позволил себе сделать первый глубокий вдох. Впереди было неизвестное, но теперь Кейл понимал: знание, которое он имел как автор, давало ему преимущество. Он знал историю, ход событий, характеры людей вокруг… теперь оставалось только выжить и использовать это знание. Впервые за долгое время он ощутил вкус настоящей тревоги и ожидания. Теперь Кейл был не просто сыном графа, не просто автором — он был злодеем своего собственного мира, и ему предстояло пройти путь, о котором он когда-то писал, но теперь — наяву.