Сердце зверя

      И сошёл белый волк с горы Благословенной, и последовал зову Луны. И вела Она его через Долину Смерти семь дней и семь ночей. И сражался волк с одичалыми, и одолел их, ибо был Луной в лоб поцелован и ею же одарён силой недюжинной и умом гибким.       И пришёл он в поселение волков горных, чтобы пару одну на всю жизнь избрать. Ибо подлинная сила волков небесных только в любви раскрывалась. И тогда не была властна над ними никакая напасть. Ведь даровал белый волк процветание и благословение стае, его принявшей.       И указала Луна светом своим на пару предназначенную, и склонил волк голову пред нею, судьбу принимая, как благословение. Ибо Луна никогда не ошибается и детей своих великой любовью наделяет, над которой никакая Смерть не властна.

***

      Плеск ледяной воды в лицо мгновенно вырывает из оков сна. Сокджин морщится и ругается себе под нос, мигом просыпаясь.       — Миндже, чтоб тебя. Сколько раз я говорил не будить меня так?! — Сокджин нехотя выбирается из сладко пахнущего гнезда, не заботясь о том, что стоит голышом. Омега, что спала рядом, тоже просыпается. Открыв глаза, она пугается чужака и прикрывается хлопковой тканью. Сокджин оглядывается на перепуганную девушку. Воспоминания о прошлой ночи приятно покалывают кожу. Как же страстно она отдавалась ему почти до самого рассвета. Её рыжие волосы пахли сандалом, а гладкая кожа ощущалась под пальцами лепестками свежих цветов.       — Вожак ждёт вас по срочному делу. И лучше бы спасибо сказали за то, что я не выдал, что вы шастаете по соседним поселениям в поисках ночных утех, — Миндже бросает ему одежду, до этого комком валявшуюся на полу, и притворно морщит нос в отвращении.       — Что ему опять от меня надо? — вздыхает Сокджин, наспех одеваясь и путаясь в шнуровке рубахи. Он снова оглядывается на девушку, которая переводит растерянный взгляд то на одного, то на другого. — Извини, красавица, у этого болвана нет никакого воспитания. Вот так врываться к неспаренной омеге…       В Сокджина летит пара обуви от разъярённого Миндже. Но у альфы отменная реакция — он быстро перехватывает сначала один поршень, потом второй. С ними он быстро перепрыгивает через оконную раму, напоследок подмигнув омеге, и срывается на бег.       Ещё раннее утро. Солнце едва коснулось кромки горизонта. Пахнет летом и предстоящим дождём. Сокджин смеётся, когда бета пыхтит позади, пытаясь его догнать.       Миндже — прислужник вожака, сыном которого Сокджину не повезло родиться. Намджун — его младший брат — гораздо больше подходит для этой роли. Всегда рассудительный и всезнающий, Сокджину с ним не потягаться. Он и не хочет. Однако, отец возлагает на него определённые надежды. Очень большие надежды. Сокджин знает, что рано или поздно он унаследует обязанности отца и станет следующим вожаком. Ему придётся поставить жизнь волков поселения выше своей и в любой момент быть готовым умереть за свою стаю. Ему придётся принять омегу, которую для него выберет вожак, и всю жизнь притворяться, что он её любит. Ему придётся сделать множество вещей, против которых бунтует нутро, поэтому хотя бы сейчас он хочет насладиться своей молодостью и жизнью. Вкусить немного свободы, легкомыслия и страсти. Пусть даже из-за этого ему постоянно приходится принимать нагоняи от отца и нарочито драматичные вздохи матери.       Миндже догоняет его, лишь когда они приближаются к границам поселения. Сокджин резко останавливается, принюхиваясь. Что-то не так.       Пахнет чужаком. Пахнет омегой.       У альфы всегда было обострённое обоняние, даже в ипостаси человека. Но сейчас, он думает, не нужно обладать особым нюхом, чтобы учуять настолько сильный запах. Нечто необычное. Сокджин никогда такого не ощущал. Что-то сложное, многослойное… Так ли пахнет смерть?       — Миндже, что происходит?       — Скоро сами узнаете. Нужно поторопиться.       Чем ближе они к логову вожака, тем больше усиливается запах. Сокджин почти задыхается, ощущая напряжение в теле. Волк нервно скалится, не даёт успокоиться.       Миндже заходит первым и, откланявшись вожаку, придерживает дверь для Сокджина. В полумраке жилища первое, что видит альфа — это пронзительные жёлтые глаза, свет которых напоминает два маленьких солнца.       За столом сидит его отец, сложив руки под подбородком. Его массивные брови нахмурены в раздумьях. Рядом стоит его мать, а по правое плечо — Намджун. Должно быть, случилось что-то серьёзное, раз все в сборе.       — Миндже, покинь нас, — приказыват вожак.       Бета ещё раз кланяется и удаляется. Стоит гробовая тишина. Сокджин пытается игнорировать два светящихся глаза в тёмном углу, но те пронзают его, изучая как какую-то мышь. Сокджин чувствует себя неуютно. Зверь внутри нервно виляет хвостом.       — Это он? — спрашивает вожак, оборачиваясь к золотым глазам.       Через несколько напряженных секунд раздаётся твёрдое:       — Он.       От звука голоса по телу Сокджина бежит странный холодок. Внезапно хочется прикрыться, будто он стоит абсолютно голый. Альфа не понимает, что происходит, когда отец облегчённо выдыхает. Мать слегка улыбается, а Намджун сочувственно сводит брови к переносице.       — Отец, что случилось? — решается нарушить тишину Сокджин.       — Сын мой, не думал я, что мы заслужим благословение Луны, и уж тем более, благодаря тебе. Но, видимо, небеса любят нас. — Вожак встаёт со своего места и подходит вплотную к Сокджину, кладя руку на его плечо и предостерегающе сжимая. — Признаюсь, я не возлагал больших надежд на твоё спаривание, потому как все омеги в округе, к моему превеликому сожалению, знают о твоём легкомыслии. Но сама судьба распорядилась иначе, так что не подведи меня, — добавляет он тише.       — Я не понимаю, — начинает Сокджин, но отец прерывает его, оборачиваясь и представляя незваного гостя.       — Сокджин, это Чонгук из рода Чон. Омега с Благословенной горы, сошедший в поисках пары. Он в одиночку пересёк Долину Смерти. Луна вела его к нашему поселению. Вела к тебе.       Из темноты выходит омега. У Сокджина земля из-под ног уходит.       Он таких никогда не видел.       Волосы чёрные что крылья воронов, в глазах лава течёт, на лбу след лунного поцелуя — золотой полумесяц светится. По жилистым рукам узоры расползаются, под одеждой скрываются. В волосы драгоценные кольца вплетены. Мех белый с одного плеча спадает, открывает вид на второе, под полупрозрачной рубахой.       Сокджин застывает как вкопанный. Чужой взгляд его насквозь прожигает, и он не может его прочитать. По телу бегут неприятные мурашки. Такое ощущение, будто омега его уже ненавидит, не успев даже имени узнать. Его тяжёлый запах висит в воздухе и душит всех, включая вожака. Сокджин поражается, какая сильная аура у омеги. Как он легко может подавить все их запахи, не дрогнув. Словно не прикладывает никаких усилий.       Альфа немного слышал о небесных волках. Сила их черпалась из облачных озёр, а лунный свет дарил необычайную силу их глазам, способным охватывать огромные расстояния и днём и ночью. Они не так уж часто спускались со своих вершин. Жили закрытыми общинами и с другими поселениями особо дружбу не водили, но и врагами не были. Однако, иногда случалось так, что пара волка была за пределами общины. И тогда они покидали свои земли и отправлялись на поиски. А Луна им путь показывала. И то поселение, в котором небесные волки оседали, не знало бед — земля всегда была плодородной, реки полны рыбы, озёра теплы для купания. Силой своей защищали они поселение от нападок врагов и любую войну побеждали.       Быть избранником такого омеги было для любого благословением наивысшим.       Но не для Сокджина.       Это было проклятием. Насмешкой судьбы, не иначе.       — Сын, я думаю, пора принять свои обязательства и жить ради процветания нашей деревни. Я и так позволил тебе слишком долго ходить одиноким. Всё не мог найти выгодную пару. А теперь вот, понимаю, что это Луна велела подождать.       Мать подходит, чтобы обнять его, пока отец продолжает рассуждать о судьбе. Один Намджун смотрит на него так, будто и правда сочувствует. Чонгук же продолжает стоять и одаривать его небывалым презрением.       — Мы обсудим всё позже, а пока познакомьтесь. Покажи Чонгуку поселение, прими как самого драгоценного гостя. А я распоряжусь, чтобы ему выделили хижину. Негоже до обряда альфе и омеге вместе жить. Даже избранным, — отец смотрит на него строго. Сокджину даже нечего возразить. Он бы и ногой топнул, и покричал, да только, когда у вожака такой взгляд, всё это без толку.       — Не подведи меня. Хотя бы в этот раз, — снова повторяет старший альфа.       Сокджин невольно усмехается. Как будто он когда-либо подводил его. Жил всегда по указке и беспрекословно исполнял свои обязательства перед поселением. Даже если всё внутри него дико сопротивлялось. Даже если всё, чего он когда-либо хотел — это быть свободным.       Теперь это невозможно. Теперь свободу он сможет видеть разве что во снах.       Когда все покидают логово, Сокджин переводит дыхание, чтобы взять себя в руки и заговорить. Нужно натянуть на лицо улыбку и сделать вид, что вся эта ситуация не вызывает у него тошноту.       Однако альфа даже не успевает осознать произошедшее, как Чонгук в одно мгновение пересекает пространство и припечатывает его к стене с нечеловеческой силой. Чужое предплечье давит на грудную клетку, мешает дышать. У Сокджина звенит в ушах, зверь внутри предательски скулит, как будто уже принял поражение.       О, глупая Луна, этот омега собирается его убить.       Лицо Чонгука приближается к нему, испепеляя жёлтыми глазами. Боль в затылке мешает ясно мыслить, в глазах троится. Пронзительный взгляд омеги из него будто всю душу высасывает.       В следующую секунду омега склоняется к нему ещё ближе, и проводит носом вдоль шеи, принюхиваясь. Близость будоражит и пугает одновременно. И резко взрывается жаром и болью в теле, когда омега кусает его плечо прямо через ткань рубахи. Сокджин болезненно стонет, впиваясь пальцами в чужие плечи. Едва ли получается сдвинуть с себя чужака хотя бы на сантиметр. Тело горит, плечо немеет. Альфе кажется, что он вот-вот потеряет сознание.       — Чёртов омега, — рычит Сокджин, выпуская феромоны на полную мощь. Хотел бы он, чтобы его слова звучали как приказ, но едва ли это действует на Чонгука.       Нужно ещё несколько долгих секунд, чтобы омега отстранился, даже не пытаясь вытереть кровь со своих клыков и губ. Алый размазывается по подбородку и резко контрастирует с золотом глаз.       — Отвратительно, — первое, что говорит ему Чонгук за всё время. — От тебя несёт другими омегами. Ты пропитался ими насквозь.       Столько презрения и отвращения в свою сторону Сокджин не слышал никогда. Это выводит из себя. Да кем бы ни был этот омега — хоть дикарём, хоть божеством, — Сокджин никому не позволит так с собой разговаривать. Уязвлённая гордость ломает рёбра не хуже кулака.       — О, я кутил с прекрасной омегой всю ночь, — насмехается Сокджин, не обращая внимания на боль от раны. Кровь заливает белый хлопок, но плевать. Альфа не примет поражение.       — Тогда тебе лучше помыться, — рычит Чонгук, отходя на шаг назад. — Я не намерен чуять это дерьмо.       — Так запах омег для тебя дерьмо?       — Твой запах для меня дерьмо.       Его слова ударяют под дых и почему-то болезненно скручивают нутро. Зверь внутри скалит зубы на него же, злится на хозяина, агрессивно размахивает хвостом. Они играют в гляделки несколько слишком коротких секунд, чтобы Сокджин успел придумать остроумный ответ. Чонгук просто разворачивается и уходит из логова, не дав Сокджину и что-либо сказать.       Только оставшись наедине с собой, он морщится от боли, зажимая кровоточащее плечо, и ругается себе под нос. Он давно смирился с тем, что отец выберет для него пару, но ожидал кого-то… нежного и кроткого. Кого-то послушного.       Чонгук — ничего из этого.       Сокджина это дико злит.

***

      — Этот омега бешеный! Он покусал меня, — возмущается альфа, пока Чимин наносит целебную мазь на рану и перевязывает плечо, а Намджун сидит в углу и еле сдерживает смех.       — Ты сам виноват. Зачем грубил ему? — спрашивает омега.       — Да не грубил я ему. Я даже сказать ничего не успел, а он уже вцепился в меня!       — Если бы я прошёл через Долину Смерти за своей парой, а от неё за версту несло бы любовными связями, я бы тоже взбесился, — говорит Намджун.       — Вы вообще на чьей стороне? Я думал, вы мои друзья, — ноет Сокджин, потирая плечо через повязку. Оно всё ещё очень болит. Обычно раны у волков заживают быстрее, но, видимо, укус Чонгука не простой. Клыки у него острее — вспарывают кожу как острие копья.       — Я всегда на стороне омег, — взмахивает руками Чимин.       — Можно мне не вставать ни на чью сторону? — закатывает глаза Намджун.       — Нет! — одновременно отвечают они.       — Вы невыносимые. Тогда я на стороне справедливости, и думаю, что ты должен сделать первый шаг. Не потому, что ты альфа, а потому, что Чонгук совсем один на чужих землях, с незнакомыми людьми. И каким бы сильным он ни был, я думаю, ему не помешала бы элементарная поддержка со стороны своего предназначенного.       — Да он съест меня в первую брачную ночь! Может у него в клыках яд какой. Я боюсь его, — продолжает Сокджин. Он и на метр не подойдёт к омеге. Мало ли что ещё взбредёт в голову этому дикому. — Может его кто укусил в Долине Смерти и у него бешенство!       Чимин толкает его в больное плечо, а Намджун устало вздыхает и закатывает глаза.       — Какой ты драматичный. Просто поговори с ним. Нормально. Уверен, он не так уж плох.       «Не плох?! Да он ужасен!» — Сокджин не произносит этого вслух, но думать не прекращает.

***

      За окном молодой месяц золотом окрашивает ночь. У Сокджина сна ни в одном глазу. Он ворочается с боку на бок, пытаясь успокоить зверя внутри, но без толку. Зверь в раздрае, негодует, беснуется, просится… к нему.       Сокджин пытается принять свою судьбу, правда. Но он таких строптивых омег никогда не встречал. На такого не подействует ни обаяние альфы, ни его феромоны или заигрывания, ни даже демонстрация силы. Чонгук другой, и Сокджин абсолютно растерян. Таких не приручить, перед такими только склоняться, падать на колени. А Сокджин совсем не такой. Он свою голову перед омегой склонит разве что на смертном одре.       И всё же… он всё равно выходит в ночь к хижине, в которой поселили омегу. Скрепя сердцем альфа признаёт, что брат прав. Им нужно поговорить, раз всё равно жизнь вместе коротать. Хоть Сокджин себе этого представить совсем не может.       Чем ближе он к логову предназначенного, тем сильнее ощущает этот чужеродный запах. Альфа его до сих пор не может разобрать — слишком сложное сочетание для омеги. Однако, конечно, Чонгук кто угодно, но не простой.       Тихо постучав в дверь, он спрашивает: «Спишь?», но ответа не следует. Чонгук точно в хижине — Сокджин нутром ощущает его присутствие, а запах забивает ноздри.       — Знаю, ты сердишься на меня, но давай попробуем поговорить. — Сокджин обычно не делает первый шаг, так что омега должен быть благодарен, что он вообще пришёл. Так Сокджин успокаивает свою уязвлённую гордость.       По ту сторону продолжают молчать. Это выводит из себя. Что за привычка у омег самим себе усложнять жизнь?       — Я не сержусь. Я разочарован, — спустя долгие минуты доносится сквозь сцепленные зубы.       «Ты в бешенстве», — хочет поспорить альфа, но проглатывает слова. Он пришёл не разжигать войну. Да и снова быть покусанным нет никакого желания.       — Да что я такого сделал?! Ещё сегодня утром я даже не знал о том, что у меня вообще есть пара! Разве я виноват в том, что просто хорошо провёл время?       — Ты правда не понимаешь?       — Не имею ни малейшего понятия! — вскипает Сокджин. Что вдруг за загадки? Неужели нельзя сказать прямо?       — И на что я рассчитывал? — доносится совсем тихо, но у Сокджина слишком острый слух. — Уходи, — звучит чуть громче.       — Не уйду, пока не объяснишь.       — Приходи, когда сам поймёшь.       — Упёртый омега, чтоб тебя! — альфа уходит с рычанием и недовольством. Что за наглый непослушный омега? Его бы приручить, обуздать. Сокджин не мальчишка, и унижаться перед чужаком не будет. Чонгук раздражает все струны его души, как никто и никогда.       Интересный.       Непокорный.       У Сокджина всё зудит внутри от раздражения и возбуждения. Он продолжает ворочаться в постели до самого утра, так и не сомкнув глаз. Зверь продолжает метаться, плечо — болеть, а мысли — путаться.       Поутру даже освежающий плеск ледяной воды от Миндже не очень спасает. Сокджин чувствует себя злым и измотанным, когда идёт по поселению и то и дело получает поздравления с появлением пары и напутствия о счастливой жизни. Даже старейшины смягчились к нему, узнав, какая благодать снизошла на поселение. Наличие небесного волка в стае — прямой путь к её процветанию. А у Сокджина внутри яростный огонь пылает. Омега скорее сведёт его в могилу, чем подарит благодать.       — Где он? — раздувая ноздри, спрашивает Сокджин.       — Тренируется с другими альфами. Победил в спарринге троих одновременно, и, кажется, даже не выдохся, — бета как будто специально подливает в огонь кипящее масло.       — Невозможно! — восклицает альфа. Он, конечно, видел, насколько быстрым и агрессивным может быть омега, но чтобы троих альф…       Сокджин спешит к поляне, на которой по утрам обычно тренируются альфы стаи, и не верит своим глазам. Чонгук легко опрокидывает альфу вдвое больше себя на спину буквально за долю секунды. Громила даже не успевает среагировать, настолько омега быстр. Его чёрные волосы завязаны в высокий хвост, но непослушные пряди то и дело пытаются выбраться на волю. В глазах горит привычный жёлтый блеск, закатанные рукава рубахи оголяют вязь золотых узоров и вздутых вен. Чонгук скалится, веселится, спарингуясь с альфами. Те тоже отлично проводят время. Кажется, за один только день все успели проникнуться к нему симпатией.       Это злит настолько, что Сокджин едва может контролировать свой гневный запах.       — Вы сейчас лопнете от ревности, — говорит Миндже. Бета что, потешается над ним?       — Я не ревную. Я просто не понимаю, почему все так носятся с ним.       Ревность? Ха, вот ещё! Такой альфа, как он, никогда не опустится до столь низменных чувств.       — Всё вы понимаете, господин. Луна не может ошибаться.       Сокджин хочет возразить. Луна знатно его обманула. Луна дала ему то, чего он не просил, в чём даже не нуждался. Альфа почти говорит это вслух, но в эту самую минуту Чонгук возводит на него свой взгляд, и у Сокджина второй раз земля из-под ног уходит. Зверь, наконец, затихает, прекратив бесноваться.       — А не хочет ли мой предназначенный сразиться со мной? — Чонгук говорит громко, задрав подбородок. Это откровенный, почти возмутительный вызов. Надменность и превосходство сквозят в каждом слове омеги и будоражат всё внутри него.       Сокджин знает, чего Чонгук добивается. Хочет унизить его прилюдно: продемонстрировать силу, некую власть и что-то, чего Сокджин пока не может осмыслить. Это не мешает ему преисполниться гневом. Дух соперничества всегда подогревает кровь.       — Не думаю, что это хорошая идея, — вздыхает Миндже, но Сокджин уже не слушает его, закатывая рукава рубахи и приближаясь к центру поляны. Само предвкушение близости к омеге заставляет всё внутри скручиваться и закипать. Вчера Чонгук даже не вышел к нему, не показал свои блестящие глаза. И Сокджин мучился всю ночь, желая их снова увидеть, снова вывести омегу из себя, потягаться словами и кулаками. Это распаляет так, что альфа почти задыхается.       Он подходит к Чонгуку вплотную, почти нос к носу. Омега раздувает ноздри, но не отступает ни на шаг. Другие альфы обступают их кругом, отмечая границы боя. Они перешептываются и предвкушают предстоящее зрелище. Увидеть спарринг сына вожака и его будущего омеги никто не прочь.       — Уверен, что выстоишь хотя бы пять секунд? — вздёргивает бровь Чонгук.       — Уверен, что уложу тебя за три.       Омега улыбается почти снисходительно, будто уже знает исход их боя. Сокджин, конечно, не славится большой силой, но ему не занимать ловкости и прыти. И реакция у него отменная. В жилах вместо крови лава течёт, а предвкушение увидеть Чонгука, скулящим под собой, застилает глаза яростью.       Альфы издают гул и хлопают ладонями по коленям, призывая альфу и омегу разойтись в разные стороны под вибрацию земли. Сокджин и Чонгук ходят по кругу, отслеживают малейшие движения: направление стопы, руки, взгляда. Никто не спешит нападать первым, но альфа знает — это дело секунды. Они не будут драться до изнеможения. Кто первым окажется на лопатках — тот позорно проиграл. Именно поэтому первая атака так важна.       Как и в прошлый раз, Чонгук оказывается близко слишком быстро. Сокджин едва успевает увернуться. Раненное плечо даёт о себе знать, и его голова немного кружится, но альфе удаётся отразить ещё несколько попыток напасть. Тем не менее, Чонгук движется хаотично и абсолютно непредсказуемо. Его движения — это импульс, вспышка. Их невозможно предугадать. Такой манеры боя альфа прежде не видел. Кажется, будто само время помогает омеге двигаться — искажается, создавая ощущение, словно Чонгук на долю секунды исчезает, прежде чем снова появиться в поле зрения и нанести удар.       Рывок — и Сокджин лежит, прижатый к земле, запыханный и абсолютно дезориентированный. Чонгук, навалившись, давит на грудную клетку и надменно усмехается.       — Ладно, признаю. Ты продержался пять минут. Не так уж плохо.       Чувство унижения и ярости выползает из глубин и находит силу в торсе, позволяя Сокджину перевернуться и оказаться сверху на омеге.       — Бой не будет окончен, пока один из нас не сдастся, — рычит он.       Сокджин смотрит достаточно пристально, чтобы уловить секундное замешательство на лице омеги, и считает это своей маленькой победой. Гордость приятно ласкает грудь. Альфа понаслаждался бы моментом дольше, но их спарринг прерывает Намджун, словно возникший из ниоткуда. Он сообщает, что вожак ждёт их на совместном обеде, чтобы обсудить предстоящее спаривание.       При мысли об этом у Сокджина встаёт ком в горле. Он поднимается и предлагает Чонгуку руку, но омега презрительно фыркает и отмахивается.       Сокджин думает, что их союз — это полный провал. Они едва могут спокойно находиться друг с другом пару-тройку минут, не выходя из себя и не споря. И Сокджин уверен, что в один далеко не прекрасный день, они просто поубивают друг друга.       По дороге к логову вожака они не разговаривают, даже не переглядываются. Намджун тактично тоже не роняет ни слова. В таком напряжённом молчании они заходят в хижину, где мать Сокджина уже разложила на столе самую лучшую еду — мясо, рыбу, свежие фрукты. Даже в праздники таких столов Сокджин не видывал. Конечно, место оставляют свободное им двоим рядом, сами же садятся на другом конце стола.       Сокджин чувствует себя муравьём среди хищников. Родители умеют смотреть на него, как на что-то незначительное. Альфа невзначай переводит взгляд на Чонгука. Плечи омеги напряжены, ровная осанка, кажется, вот-вот переломает хребет. Он старается улыбаться, но улыбка не достигает золота его глаз. Альфа думает, что хотя бы в этом они похожи — оба чувствуют себя выставленными напоказ зверушками.       — Чонгук, как ты обосновался? — спрашивает мать Сокджина, звуча нарочито вежливо и участливо.       — Все очень добры ко мне, — кратко отвечает Чонгук, слегка склоняя голову.       — Это прекрасно. Уверена, тебе понравится у нас. Скоро ты станешь частью нашей семьи.       — Не слишком ли рано об этом говорить? — встревает Сокджин. — Мы только вчера познакомились.       — Не рано, — отрезает старший альфа. Воздух вокруг сразу становится тяжёлым. Напряжение нарастает, растягивается как тетива лука. И остаётся только ждать, когда отпустят стрелу и она кого-нибудь убьёт. — Негоже избранным Луной долго маяться. В полнолуние проведём обряд.       О, а вот и стрела. Вот и приговор.       — Но это через три недели! — вскипает Сокджин. — Разве нам не нужно больше времени, чтобы узнать друг друга?       Он осознаёт, что сопротивляться бесполезно, но всё происходит слишком быстро. И по взгляду Чонгука, по его напряжённой позе и сжатым под столом кулакам, он понимает, что омега разделяет с ним это мнение. Они незнакомцы. Пусть звери внутри них признали друг друга, пусть какое-то дикое притяжение пополам с раздражением искрит между ними, но они не знают друг друга. Сокджин до сих пор не может даже понять, чем пахнет Чонгук.       — У вас будет целая жизнь, чтобы познакомиться. Обряд лишь ускорит этот процесс.       Альфе нечего возразить. Он всё понимает: поселение на взводе, все хотят иметь благословенную омегу в своей обители и не знать бед. Они воспринимают Чонгука как талисман, как знак удачи и процветания. Но он человек. Живой. Пусть раздражающий, надменный и выводящий Сокджина из себя. Но человек.       Альфа хочет ещё что-то возразить, но внезапно чувствует, как ладонь Чонгука накрывает его руку под столом. Тело реагирует мгновенно: кожа распаляется, жар растекается по венам. Это прикосновение всё равно что солнечный ожог. Это не похоже ни на одно прикосновение, которое ему когда-либо доводилось испытывать.       Омега быстро одёргивает руку, но Сокджин понимает посыл.       Не спорить. Покориться. Принять судьбу.       Он не готов ни к чему из этого. Однако, его слова и чувства ничего не значат. Как и чувства Чонгука. Они — просто инструменты в руках родителей, поселения, судьбы и Луны. И Сокджин как никогда чувствует себя бессильным и беспомощным. А он ненавидит эти чувства.       Обед заканчивается полным разочарованием. Отец рассказывает о церемонии спаривания в ночь полной Луны; о том, что нужно выучить клятвы, а после устроить брачный забег только для них двоих. Сокджина тошнит от потока деталей, поэтому он искренне благодарен Намджуну, который старается быстрее закончить все разговоры, чтобы поесть в тишине.       Сокджину кусок в горло не лезет, и альфа испытывает огромное облегчение, когда с короткими сухими поклонами, они, наконец, покидают логово вожака. Альфа только сейчас может выдохнуть. Он ненавидит давление отца, его удушливый запах и открытую демонстрацию превосходства. Но больше всего раздражает то, что всё это старший альфа обращает исключительно на своих сыновей.       Стоя на крыльце, Сокджин смотрит на Чонгука, который глубоко о чём-то задумался. Прикосновение его ладони всё ещё горит под кожей. Укус на шее не заживает. Но… почему-то хочется почувствовать эту боль снова. Просто чтобы осознать эту пугающую новую реальность.       — Знаешь, нам никогда не поздно сбежать и жить как одичалые. Они, по крайней мере, не должны следовать старым глупым традициям, — Сокджин пытается ослабить гнетущее напряжение между ними, но это, кажется, лишь больше раздражает Чонгука. Омега развязывает тугой хвост, выпуская чёрные волосы на свободу, и встряхивает головой.       — Тебе настолько ненавистна мысль связать себя узами со мной? — выплёвывает ядом. Глаза вспыхивают огнём ярости, прожигают насквозь. Чонгук выглядит устрашающе и как-то… растерянно под всей этой бравадой. И Сокджин теряется, впервые не зная, что сказать.       — Я просто пошутил, — выхрипывает он.       — Глупый ты альфа. И шутки у тебя глупые. Ещё и запах дерьмовый. От тебя несёт так, будто ты только что сношался с оравой омег, — морщит нос Чонгук.       — Я, по крайней мере, не пахну как смерть, — парирует альфа, выходя из себя.       Не будет никакого спаривания. Чонгук его в могилу загонит гораздо быстрее.       — Ты не знаешь, как пахнет смерть, альфа. Но я могу тебе показать.       Они приближаются друг к другу почти неосознанно, инстинктивно — как во время спарринга, нос к носу. Запахи усиливаются, звери рвутся с цепи — ни усмирить, ни успокоить. Сокджину хочется Чонгука ударить… Или поцеловать. Впиться в его уста болезненным укусом — до крови, до сорванного стона. Возбуждение растекается по телу огненной волной, острым клинком вспарывает вены, будоражит кровь. И Сокджин легко считывает в жёлтых глазах такое же непреодолимое желание.       Это ли значит быть предназначенными? Сходить с ума от одного случайного прикосновения, от невзначай брошенного взгляда? Зверь внутри, тело — всё тянется к истинному, пока сердце и голова находятся в недоумении и смятении.       Чонгук хмыкает и толкает его в больное плечо, отстраняясь. Сокджин не понимает, откуда омега нашёл в себе силы сопротивляться этому нечеловеческому притяжению. И пока он пытается подобрать слова, Чонгук просто уходит, оставляя альфу наедине с кипящим котлом мыслей и предательским возбуждением.       Сокджина это больше всего выводит из себя. То, что рядом с Чонгуком он чувствует себя полным дураком.

***

      Всю следующую неделю альфа то и делал, что наблюдал за Чонгуком издалека. И его раздражало абсолютно всё: как легко омега влился в жизнь поселения, как по утрам тренировался наравне с альфами, как собирал вокруг себя стайных детишек и рассказывал истории о своём небесном поселении далеко за чертой горизонта. А те слушали его с огромными глазами и открытыми ртами, словно Чонгук раскрывает им тайну создания мира.       Чимин вызвался быть провожатым омеги, и попросил научить его драться с альфами. И Чонгук согласился слишком рьяно. Сокджин видел, как омега разговаривал с Намджуном об укреплении границ, как смешивал неведомые травы, чтобы унять боль в ноге Хосока. Даже старейшины останавливались поговорить с ним. Даже родители, которые едва ли считались с Сокджином, в итоге прониклись к Чонгуку уважением. Казалось, омега привлекал к себе внимание всех вокруг. И это так дико бесило: до онемения, до ломоты в костях.       — Ты сейчас лопнешь от злости, — посмеивается Намджун на пару с Чимином.       — Заткнитесь, — ворчит Сокджин, спрятавшись в кустах и наблюдая за тренировкой Чонгука и других альф. Свободных альф. Свободных и наглых альф, которые не прочь позаискивать перед омегой будущего вожака стаи.       — Чимин, да он ревнует, — продолжает потешаться Намджун.       — Я даже не представлял, что в один прекрасный день омега сможет сбить нашего Сокджина с ног. Сам бесится, а по ночам обивает порог его хижины, — дразнит Чимин.       — Ненавижу вас, — вздыхает Сокджин. — Вы моя семья или кто?       Самое ужасное, что ему нечего возразить. Он действительно каждую ночь приходит к хижине Чонгука и сидит на пороге по меньшей мере минут двадцать. Зверь всё равно не даёт уснуть — всё рвётся к омеге. И только когда убеждается, что с Чонгуком всё в порядке, ослабляет свою хватку. Омега ощущает присутствие Сокджина по ту сторону, альфа это знает. Но тот ни разу не открыл ему дверь.       — Мы твоя семья. И именно потому, что мы семья, я скажу это, — выдыхает Чимин почти ласково. Сокджин ненавидит, когда омега разговаривает с ним как с младенцем. — Ты можешь сопротивляться сколько угодно, можешь отрицать и бежать, но ведь Луна и так догонит. Ты просто оттягиваешь неизбежное.       — Нет, дело не в этом, — перебивает Намджун, обращаясь к Чимину. — Дело в том, что Сокджину просто страшно. Он боится, что этот союз отнимет у него свободу, накинув цепи обязательств. И Чонгука он боится, потому что думает, что чувства к нему сделают из него жалкого слабака. То есть того, кем он и так является.       — Очень мило, что вы обсуждаете меня в лицо, а не за спиной, но я всё ещё здесь и не намерен слушать ваши оскорбления. Исчезните с моих глаз, спасибо большое.       Самое неприятное, что это правда. Всезнающий Намджун как всегда видит его насквозь. Они плечом к плечу с рождения — по-другому и быть не может. Они уже читают друг друга по губам, по взгляду, по шороху шагов. С Чонгуком так не получается. Этот омега — загадка. И Сокджин не знает, как к нему подступиться, не опалив собственную гордость.       Потому что он никогда не прогнётся.       И поэтому, наверное, им всегда придётся воевать.

***

      Этой ночью Сокджин твёрдо решает не идти к хижине омеги. Хватит ему унижаться, пусть Чонгук сам ползёт под окна его логова. Видит Луна, он сделал первый шаг, но Чонгук решил ответить молчанием или издёвками. И альфа не намерен это терпеть.       Однако зверь внутри не согласен. Он полосует внутренности своими когтистыми лапами и скручивает их в клубок нервов. Начинается сильный ливень, месяц прячется за затяжными тучами. Тьма накрывает землю непроглядная. Сокджин ругается себе под нос и проклинает себя, когда выходит в дождь, ведомый какой-то тревожной искрой. И чем ближе он к хижине омеги, тем более нервным становится. Сердце тревожно стучит в клетке рёбер. Зверь разве что не воет, но и это дело времени, потому что дверь в хижину омеги открыта настежь. Запах почти рассеян — Сокджин может уловить лишь жалкие крохи.       Гремит гром, молнии полосуют небо яркими вспышками. Альфа промокает до нитки, пока осматривает хижину. Что-то не так. Под кожей зудит, укус пульсирует под перевязкой. Сокджину хватает секунды, чтобы уступить место зверю, который разрывает его одежду, ломает кости, с воем отращивает когти и клыки. Все чувства усиливаются, и теперь альфа может уловить дорожку запаха, по которому выбегает из хижины и следует к кромке леса. Тревога и какая-то неведомая доселе ярость застилает глаза красным. Запах омеги смешивается с запахом сладкой крови.       «А говорил, что не пахнешь смертью» — усмехается про себя.       Он приближается к границам поселения. Дальше — ничейная зона, где могут прятаться одичалые. Пару лет назад некоторые из них пытались напасть на Чимина, и только чудо и вовремя подоспевший Хосок успели его спасти.       А что, если он опоздал? А что, если омега уже… мёртв?       Глупость какая. Чонгук один целую стаю положит, Сокджин и глазом моргнуть не успеет.       Но тогда почему так пахнет кровью?       Он гонит зверя бежать быстрее, пока ливень не стёр все запахи. И даже не сразу замечает, как между стволами деревьев мелькает белая шерсть. Волк останавливается, только когда два жёлтых глаза сияют теми же маленькими солнцами, которые Сокджин видел в логове отца. В темноте ночи Чонгук будто светится. Его мокрая шерсть белая, как первый снег зимой. Сокджин никогда не видел белых волков. Он огромный, с мощными лапами и длинными острыми клыками, с которых стекает кровь. Волк идёт медленно ему навстречу. Чонгук наверняка узнал его.       Сокджин тратит секунды, чтобы оценить ситуацию, а заодно и унять волнение с тревогой.       Его омега жив. Его омега в порядке. Его омега…       Нет, Чонгук не его. Они чужаки, они никто.       Зверь внутри не согласен. Зверь внутри рвёт и мечет, и скручивает всё в узлы.       Сокджин только вблизи замечает белого кролика в волчьей пасти. А ещё понимает, откуда такой стойкий запах крови. На одной из лап омеги захлопнулся капкан, но Чонгук идёт к нему, не хромая, будто даже не замечает этого. Хотя Сокджин даже представить себе не может, какую, должно быть, боль он испытывает.       «Что ты здесь делаешь?» — проникает в сознание удивлённо и впервые без раздражения.       «Пришёл за тобой, разве не очевидно?» — скалится Сокджин, готовясь его отчитать. — «Это что ты здесь делаешь посреди ночи под ливнем с капканом на лапе?»       «А почему тебя это волнует?» — волк вскидывает кровавую морду, в которой, однако, почти бережно зажат едва дышащий кролик.       «А почему не должно?»       Золото глаз прожигает дыры, изучая слишком пристально. Сокджин взгляда не отводит, хоть и чувствует себя под ним как под палящим солнцем.       «Ладно, пошли обратно» — в итоге говорит Чонгук и идёт вперёд, всё ещё не обращая никакого внимания на тиски капкана и дорожку крови за собой. Сокджин через боль в груди тоже пытается это игнорировать, но выходит очень плохо. Пока они идут, ему кажется, он физически ощущает отголосок боли в собственной лапе.       Становится совсем зябко и холодно, когда они возвращаются к хижине. Чонгук отряхивается, аккуратно кладя кролика на меха, и просит альфу отвернуться. Сокджин слышит хруст костей, тихую поступь и шорох одежды. Становится немного неловко от осознания, что Чонгук за его спиной совсем голый. Но подумать об этом дольше он не успевает, потому что омега кладёт возле него рубаху и свободные штаны. Сокджин перевоплощается и наспех натягивает одежду на влажную кожу. И всё это под жгучим взглядом жёлтых глаз.       Альфа никогда не стыдился своего тела. Пусть он не был горой мышц, но знал, что его плечи достаточно широки, а жилистые руки и ноги сильны, чтобы произвести впечатление. Правда, интерес Чонгука к его телу вызывает слишком много противоречивых чувств.       — Мне, значит, отвернуться, а тебе можно смотреть? — возмущение само лезет изо рта.       — Ты не просил отворачиваться. Я думал, ты хочешь, чтобы я оценил твоё поджарое тело, — усмехается Чонгук, присаживаясь на лавку и бесстыдно обнажая свою раненую ногу.       Сокджин тут же теряет всю спесь. Он, не задумываясь ни секунды, присаживается на корточки и осматривает рану. Сладкий вкус крови забивает ноздри. Гладкая крепкая лодыжка впитала зубы капкана, впустила до самых мышц, почти дошла до кости.       — У тебя есть медвежья мазь?       — На столе у гнезда, — отвечает Чонгук, продолжая на него смотреть. Сокджин поднимается и быстро находит искомое. Он моет руки и мочит тряпку, чтобы вытереть кровоподтёки. Рана глубокая и лучше бы промыть, но альфа не силён во врачевании и боится сделать ещё хуже. Он думает, с таким проблемным омегой, вечно лезущим на рожон, ему стоит поучиться ухаживать за ранами.       Прикасаться к коже Чонгука альфа себе не позволяет, но проходится влажным материалом вдоль кромки раны, а затем аккуратно наносит целебную мазь на рубцы, подув, чтобы не жгло.       — Зачем ты это делаешь? — тихо спрашивает Чонгук.       — Делаю что?       — Ухаживаешь за моей ногой.       Сокджин переводит сосредоточенный взгляд на Чонгука и клянётся, что впервые видит его таким. На щеках есть намёк на розовый, пухлая губа закушена, тень ресниц падает на гладкую кожу слишком соблазнительно.       Чонгук что, стесняется? Робеет?       Это выбивает землю из-под ног похуже кулака омеги. Сокджина обдаёт жаром, сносит бурей, ураганом. Он едва осознаёт себя в своём теле и будто издалека слышит свой тихий голос.       — Потому что хочу.       Это правда он сказал? Его губы раскрылись в таких откровениях? Или это был зверь внутри него?       — Потому что я твой предначертанный? Или есть другая причина?       Омега чего-то ждёт, но у Сокджина нет ответа. Он едва успевает осознавать происходящее.       — Я не знаю. Разве мне нужны причины, чтобы захотеть поухаживать за тобой?       Чонгук отворачивается, но Сокджин успевает заметить розовые кончики его ушей. Он поверить не может в то, что видит. Омега, на лице которого кроме отвращения и ярости он доселе ничего другого не видел, вдруг сияет смущением и стеснением. Из-за него. Это делает с сердцем альфы странные вещи. Тепло разливается в груди мёдом, липким и сладким. И альфа почти может ощутить его на кончике языка.       — Ты закончил? — голос омеги вырывает из вихря мыслей. Сокджин промаргивается.       — Да, — он ещё раз осматривает лодыжку, рана на которой затягивается на глазах. — Ты очень быстро восстанавливаешься.       — Небесные волки очень сильные. Такие раны для нас не страшны.       — И тебе не больно?       — Уже почти нет, — Чонгук поднимается с лавки и идёт к клочку меха, на который положил кролика. Он кладет свёрток на стол. Кролик дрожит, его ушки прижаты к голове, лапки сложены под тело с большим животом. Он рвано дышит, и омега прощупывает животное со всей осторожностью. Сокджин лишь наблюдает, стоя за его плечом.       — Беременный кролик?       — Да, увидел его случайно. Он почти залез в капкан, я едва успел.       — Что ты делал один ночью в лесу в дождь?       — Разговаривал, — коротко отвечает Чонгук, продолжая сосредоточенно осматривать животное.       — С кем?       — С Луной.       — Ты можешь её слышать? — Сокджин не в силах скрыть удивления. Конечно, они все ощущают силу их покровительницы, чувствуют неразрывную связь как с матерью всего живого. Но Луна очень редко снисходит до них.       — Через этот знак, — омега поворачивается и указывает на светящийся золотом полумесяц на своём лбу. Сокджин иногда забывает о том, как сильно Чонгук отличается от других.       — И о чём вы говорили?       — О нас с тобой. Я спрашивал, точно ли мы предназначенные, и нет ли кого-то ещё.       Это бьёт Сокджина под дых. Зверь внутри воет, раздирает грудную клетку. Альфа чувствует, как комната вокруг кружится. Противное чувство опустошения скручивает внутренности в узлы. Его запах становится острее, злость заволакивает глаза.       — Я тебе настолько отвратителен? — спрашивает, сцепив зубы.       — Дело не в этом, — просто отвечает Чонгук. — Я просто… Хотя нет, забудь.       — Ну уж нет. Ты каждый раз меня отвергаешь. Отметаешь все мои попытки поговорить. В этот раз я не уйду без ответов.       Дождь усиливается, стучит в окна, просится внутрь. Омега смотрит на него устало, и громко выдыхает, будто Сокджин уже успел ему надоесть.       — Я с детства знал, что мне придётся уйти из своей стаи, потому что чувствовал, что среди них нет предназначенного мне. Вместо этого я ощущал связь с кем-то далёким. Я много думал о нём, ждал встречи, готовился стать хорошим омегой. Я был уверен, что этот кто-то тоже чувствует меня, хочет меня, тоже ждёт. Ведь Луна никогда не ошибается. И когда я увидел тебя, так явно пахнущего другими омегами, я разочаровался в собственных ожиданиях. Потому что ты не ждал, даже не думал обо мне. Может быть, я слишком много возложил на тебя и Луну. И мне дурно от этого. Я чувствую себя обманутым. Я рисковал жизнью, чтобы добраться сюда, но стал незваным гостем. Ты смотришь на меня так, будто я собираюсь запереть тебя и лишить свободы. — Чонгук впервые так открыто и искренне смотрит ему в глаза. — Я не хочу быть таким омегой. И я не хочу такого альфу. Я хочу того, кому не будет стыдно любить меня. Кто без стеснения назовёт себя моим, и скажет это с гордостью.       Сокджин чувствует, что полностью провалился как альфа. Это поднимает волну тошноты. Он в жизни ни перед кем не извинялся, а тут впервые хочет встать на колени и молить о новой попытке. И всё же… они действительно очень разные.       — Прости, — в итоге выдыхает он, наступая себе на горло.       — Не извиняйся за то, в чём не чувствуешь своей вины, — мотает головой Чонгук, будто видит его насквозь.       — Я не такой, как ты, Чонгук. Я никогда не рассчитывал обрести пару. Я первенец вожака. Тот, кто займёт его место и посвятит свою жизнь стае. Мне с детства указывали, что делать. И отец продолжал твердить, что когда придёт время, он найдёт для меня выгодную пару. Я даже не надеялся на настоящие чувства. Наслаждался любовью телесной, когда не мог позволить себе сердечную. Я не ищу оправданий, потому что, на самом деле, мне не стыдно быть тем, кто я есть.       — Я ведь тоже не тот, кого ты хотел, верно? — тихо спрашивает омега. — Чимин мне рассказал. Ты хотел кого-то нежного и кроткого. Послушного и тобой восхищённого. А я не такой.       Сокджин правда такого хотел? Он уже и не помнит. Рядом с Чонгуком ему кажется, что он больше никого не хочет. Дурацкая предначертанность.       — Что ж, тогда мы оба жертвы собственных ожиданий, — невесело усмехается Сокджин.       — Получается так.       Чонгук отворачивается обратно к дрожащему кролику, а Сокджин не отказывает себе в желании продолжать смотреть на него. Полумесяц на лбу омеги светится в полумраке хижины. Лианы волос спадают на плечи чернильными росчерками, свет от единственной зажжённой свечи танцует по сосредоточенному лицу. Сокджин, вопреки собственной гордости и упёртости, думает о том, что, может быть, они смогут превзойти ожидания друг друга, если постараются. Когда-нибудь.       — Если я снова приду к тебе ночью, впустишь меня? — спрашивает полушёпотом.       — Не знаю, альфа. Тебе придётся попробовать, чтобы узнать.       Зверь внутри довольно шипит. Сегодня они первый раз нормально поговорили. В каком-то смысле, открылись друг другу, пусть и не подпустили слишком близко. Но это уже небольшая победа. И конечно, Сокджин обязательно придёт к нему снова. И снова, и снова…       — Дождь уже закончился, — спустя полчаса умиротворяющей тишины говорит Чонгук. Беременный кролик с обработанными ранками размеренно дышит, прижавшись к тёплому меху. Сокджин понимает, что ему пора.       Впервые он уходит из хижины Чонгука не разгневанным или разочарованным. Впервые какое-то сладкое предвкушение переполняет нутро. Запах петрикора забивает ноздри, но не вытесняет аромат омеги, который настолько непостижимый, что альфа даже не берётся его описать.       Впервые за прошедшую неделю он хорошо спит, а утром Миндже даже не приходится выливать на него коновку воды — бодрость переполняет тело альфы, как водопад переполняет маленький кувшин.       Сокджин думает, его жизнь не такая, как он мог ожидать. Но всё, наверное, не так уж плохо.

***

      Днём они делают вид, что ничего не произошло. Словно прошлая ночь вовсе не встрепенула их сердца. Они несколько раз даже вступают в словесную перепалку, которая Сокджина больше возбуждает, чем раздражает. И по надменной ухмылке Чонгука и его насыщенному аромату, альфа с точностью может сказать, что омега чувствует то же самое.       — Что произошло между вами двумя? — спрашивает Чимин, когда они встречаются за обеденным столом.       — А что обычно происходит между альфой и омегой ночью в одной хижине? — ухмыляется Сокджин, желая подразнить невинного друга.       Чимин краснеет и отдавливает ему ногу под столом.       — Я скорее поверю в то, что ты тайно увлекаешься шитьём, чем в то, что Чонгук позволит тебе прикоснуться к нему до спаривания.       Сокджин смеётся и не обращает внимания на слова.       Румяные щёки Чимина того стоят.

***

      Ночью альфа снова стучится в хижину Чонгука. Он нервно ждёт несколько долгих секунд, пока дверь тихо отворится. Чонгук впускает.       В этот раз в логове горит больше свечей, кролик мирно лежит на мягкой шкуре и посапывает. Со дня на день он должен разродиться. На столе стоят две коновки ароматного травяного чая и мясные лепёшки.       — Сам приготовил? — удивляется Сокджин, присаживаясь за стол и внезапно ощущая дикий голод, хотя только недавно плотно поужинал со стаей.       — Я, знаешь ли, умею не только драться, — ухмыляется Чонгук. — Как тебе? — чуть тише спрашивает.       До Сокджина только сейчас доходит важная мысль.       Чонгук сделал это для него. Чонгук ждал его.       Зверь внутри удовлетворенно порыкивает. Тепло патокой разливается внутри. Лепёшки и правда очень вкусные: они тают во рту, тёплые и мягкие. Сокджин мог бы питаться ими всю жизнь.       — Безумие… Это просто восхитительно, — альфа не скупится на похвалы, когда дело касается еды. — В следующий раз давай приготовим что-нибудь вместе.       Чонгук улыбается и кивает. И в этот раз Сокджин видит в его глазах не солнце, а липкий мёд, в котором вязнет без возможности выбраться.       Но, может быть, он совсем не против оказаться в такой сладкой ловушке.

***

      Сокджин больше не ждёт ночи. Он зовёт омегу позавтракать на поляне вместе с Намджуном и Чимином, а чуть позже к ним присоединяется Хосок. Потом альфа показывает Чонгуку поселение и его границы, как и должен был в первый день. По пути они успевают спорить обо всём на свете, но вместо гнева, Сокджин уже привычно ощущает лишь волны возбуждения. Чонгук морщит нос и говорит, что Сокджин отвратительный.       — Я всё ещё… пахну кем-то другим? — в его голосе больше осторожности, чем альфа хотел бы показать. Последнюю неделю в купальнях Сокджин то и дело тёр свою кожу до красноты, и даже использовал ароматические масла, которые терпеть не мог. Конечно, признаться в этом кому-нибудь гордость не позволит. Он унесёт свои старания в могилу.       — Ты пахнешь лучше, — отвечает омега, удивительно изящным и лёгким движением заправив часть волос за ухо. Это выглядит слишком соблазнительно, чтобы Сокджин мог оторвать от него взгляд. — Теперь я не так сильно хочу тебя убить.       Альфа посмеивается, считая это своей небольшой победой, почти маленьким признанием в любви. Им, конечно, ещё далеко до таких чувств, но они, по крайней мере, пытаются не быть незнакомцами до собственного спаривания.       — А я сколько ни стараюсь, не могу понять, чем пахнешь ты.       Они выходят к ручью, солнце играет бликами на водной глади. Волосы Чонгука настолько тёмные, что поглощают свет. Сокджину вдруг нестерпимо хочется к ним прикоснуться — так, что ладони горят. Альфа спешит растереть зудящую кожу о жёсткую ткань штанов.       — Все небесные волки пахнут одинаково.       — Чем же?       — Очевидно же, что небом, — хмыкает Чонгук.       — И как я раньше не догадался?       — Ты был прав в том, что у запаха неба и смерти есть схожесть. В конце концов, души наших умерших предков сейчас где-то у Луны, а значит — на небе.       Чонгук поднимает голову ввысь. Сокджин смотрит на его профиль, очерченную линию подбородка, мощную шею и плечи. При солнечном свете кожа омеги светится золотом, а полумесяца на лбу и замысловатых узоров на руках почти не видно. Сокджин впервые задумывается о том, как чувствует себя Чонгук среди волков, совсем на него не похожих.       — Ты скучаешь по дому? — вырывается почти неосознанно.       — Каждый день. Хоть я и всегда знал, что уйду — расставание никогда не даётся легко. Но… — Чонгук бросает на него взгляд из-под длинных ресниц, но быстро уводит обратно к журчащей воде. — Но я думал, что это того стоит. Что я смогу найти что-то такое же драгоценное, как семья и дом.       Сокджин впервые ощущает такую горечь в груди: что-то неприятно обжигающее и сжимающее внутренности в свой кулак. Зверь ходит кругами и скулит, прижав уши к голове.       Что это? Почему ему так невыносимо сильно хочется извиниться?       Теперь животная ярость омеги в их первую встречу обрела ещё больший смысл. Чонгук пожертвовал всем: домом, семьёй, прежней жизнью, всеми, кого он когда-то знал, кого любил. Тогда как Сокджин не делал ничего, кроме того, что показывал своё недовольство от происходящего. Альфа, конечно, никаких этих жертв не просил, но что, если бы Чонгук не пришёл за ним? Что, если бы они никогда не узнали друг друга? Сокджин понимает, что меньше всего на свете хотел бы этого. Никогда не узнать Чонгука… теперь это кажется чем-то, с чем он бы не смог справиться.       — Все в стае без ума от тебя, — признаётся Сокджин. — Клянусь, Чимин только и говорит о тебе или Хосоке. Старейшины, дети, даже мой отец, скупой в проявлении любых чувств… все полностью очарованы тобой. И я думаю, пусть и не сразу, но ты обретёшь то, что искренне сможешь называть своим домом.       «Я стану твоим домом, куда ты всегда захочешь возвращаться» — не срывается с губ, хоть и очень просится. Они едва начали открываться друг другу. Сокджин не хочет спешить, не желает торопить судьбу. Он впервые в жизни хочет сделать всё правильно, шаг за шагом. Потому что Чонгук — не тот омега, с которым он может позволить себе действовать наугад.       Чонгук ничего не отвечает, но смотрит так, будто всё понимает.

***

      Чем полнее становится месяц, тем сильнее ощущается приближение роковой ночи спаривания. Сокджин соврал бы, если бы сказал, что ничего не чувствует по этому поводу. Предвкушение смешивается с нервозностью. Зверь желает поскорее слиться с предназначенной парой, а Сокджин хочет оттянуть этот момент, чтобы узнать друг друга лучше.       Отец всё чаще зовёт их на семейные обеды, где подробно обсуждает последовательность обрядов и их клятвы. О, как бы альфа хотел, чтобы в признаниях о вечной любви не было лжи. Интересно, смог бы он отдать за Чонгука жизнь, как того требуют в пламенных брачных речах старейшины?       Он смотрит на Чонгука, сидящего рядом, — того же внимательного слушателя, каким он бывает всегда. Альфа опускает взгляд ниже — к сильной груди, скрытой под тканью сорочки и кожей ремней, на вздутые вены на руках и оплетающие их родовые узоры, дарованные Луной и никогда не исчезающие.       Чонгук настоящий воин. Сокджин думает, что ему никогда не придётся отдавать за него жизнь, потому что не верит, что Чонгук когда-либо будет нуждаться в этом. Альфа мельком бросает взгляд на кисти рук омеги и только сейчас замечает, что те взволнованно подрагивают. Сокджин не знает, что им движет, когда он накрывает их своей ладонью, снова чувствуя ожог на коже. Если альфа сможет ещё немного подержать омегу за руку, то растекающийся жар не страшен, а даже, наверное, желанен.       Чонгук бросает на него понимающий взгляд из-под ресниц и снова не отталкивает.

***

      Когда до спаривания остаётся чуть больше недели, Сокджин улавливает копошение у своего логова и выходит на крыльцо. На пороге стоит Чонгук, блестя в темноте золотом своих невыносимых глаз. Омега необычайно взволнован — Сокджин может видеть это по закушенной губе и лёгкой дрожи в теле. Его волосы вспушены, а рубаха так и норовит оголить плечо. Альфа тянется поправить ткань, избегая прикосновения к коже, а Чонгук этого будто даже не замечает.       — Что-то произошло? — тихо спрашивает он.       — Пойдём со мной.       И Сокджин кивает, без лишних слов следуя за омегой. Налившийся серебром полумесяц освещает путь к хижине Чонгука. Сокджин думает: даже если бы омега сейчас набросился на него и растерзал, он всё равно последовал бы за ним. Потому что… очевидно, Сокджин действительно глупый альфа.       Когда они заходят в хижину, Чонгук ведёт его к своему гнезду. Там, в самом углу, в ворохе мягкого пуха лежат несколько новорождённых кроликов. Розовые и лысые, с глазами-щёлочками, которые не откроются ещё несколько недель — они такие крошечные и кажутся мягкими. Кролик лежит возле них, прижав ушки к голове и прикрыв красные глаза.       — Они такие маленькие, — выдыхает альфа, присев на край гнезда и любуясь малышами. Кажется, их четверо или пятеро, так и не разобрать — они скучковались и зарылись в пух.       — Только-только родились, — восторженно выдыхает Чонгук. — Как подрастут немного — отпущу. Пусть только оклемаются.       Сокджин смотрит на омегу, такого впервые по-детски взволнованного. Искренность сочится из его глаз и тела. И за всем напускным фасадом, скрывается самое большое и тёплое сердце, которое Сокджин может себе представить.       Кажется, он пропал.       — Как твоя лодыжка? — в горле пересохло, слова даются с трудом. Сердце отчего-то разрывает клетку рёбер и вдруг очень хочется снова к Чонгуку прикоснуться. Хотя бы на долю секунды почувствовать исходящий от него жар, нежность кожи и теплоту выдоха.       — Уже и следа нет. На мне всё быстро заживает.       Чонгук присаживается рядом — близко, но не касаясь. Это ничтожное расстояние раздражает альфу как ничто и никогда. Хочется ближе, хочется кожа к коже и общее дыхание. И внезапно желание шевелится внизу живота.       — А как твоё плечо? — тихо спрашивает Чонгук, не отводя горящий взгляд.       О, Сокджин всё понимает. Он не один, кто противостоит этому дикому влечению, не один усмиряет своего зверя, чтобы выторговать ещё несколько дополнительных минут ясности.       — До сих пор болит. Ты больно кусаешься, омега, — Сокджин приближается, не отводя взгляда, и Чонгук почти инстинктивно следует ему навстречу. В хижине становится слишком жарко. Или это внутри всё горит?       — Зато теперь ты знаешь, что случается с плохими альфами, — ухмыляется Чонгук. Их запахи усиливаются, смешиваются во что-то почти удушливое. Но Сокджин лучше задохнётся, чем перестанет упиваться этим ароматом.       — Так я плохой альфа?       — Худший из всех.       Сокджин ощущает его дыхание на своих губах. Изнутри всё пылает, возбуждение течёт по венам вместе с кровью. В голове ни одной связной мысли. Ещё немного, ещё одно движение навстречу и…       Чонгук упирается рукой в его грудь и отклоняется лишь слегка.       — Ты же это всерьёз? — спрашивает тихо, но голос ни на секунду не дрожит.       — Я похож на шутника?       — Да.       Это заставляет его растянуть губы в улыбке. Сокджин, конечно, не примерный альфа, и омега наверняка слышал много шепотков о его похождениях. И теперь он понимает, что действительно был не лучшим человеком, но…       — Я не шучу, когда дело касается тебя.       И Чонгук первым впивается в его губы, а Сокджин забывает дышать. Это прикосновение обжигает, распаляет внутри пласты возбуждения. Альфа сминает его губы, притягивает ближе, касается щеки, шеи. Ему кажется, что земля из-под ног уходит, что он сходит с ума. Нужно ближе, ещё ближе. Этот жар не унять, воспламенившиеся вены не погасить так просто. Альфа никогда в жизни не ощущал такого желания. Всё, что было у него до — любая близость — ничто по сравнению с одним-единственным поцелуем. Он стирает память о других, будто их никогда и не было. Будто это его самый первый поцелуй.       — Нам нужно остановиться, — выдыхает Чонгук, между поцелуями, не позволяя альфе их углубить. О, но Сокджин не мечтает больше ни о чём, кроме как соприкоснуться языками, захватить в плен его горячий рот и властвовать там как единственный хозяин. — Остановись, — повторяет омега, но Сокджин слышит лишь шум крови в ушах и рёв собственного зверя, желающего с этим омегой всего.       Боль в затылке заставляет болезненно застонать. От глухого удара звенит в ушах. Следующее, что Сокджин осознаёт — это собственное тело на полу, а сверху Чонгук с диким оскалом и приставленным к его горлу невесть откуда взявшимся кинжалом.       — Так ты не альфа, а всего лишь возбуждённый нуждающийся щенок, не понимающий слова «нет». Вот как? — насмехается Чонгук.       Сокджин на это только рычит. Возбуждение упирается в бёдра омеги, и альфа чувствует запах густой смазки, забивающий ноздри. Сокджин не знает, как Чонгук вообще способен быть в своём уме, когда сам альфа уже не в себе, уже с ума сошёл и никогда прежним не станет, ибо уверен, такое желание — нечеловеческое. Оно только звериным бывает.       — Ты же тоже хочешь меня. Почему сопротивляешься? — он облизывает губы и подаётся вперёд, наплевав на остриё кинжала у своей шеи. Чонгук мгновенно отнимает оружие, но лезвие всё равно успевает оставить яркую полосу на шее. Мазок крови остаётся и на кинжале. Сокджин почти не чувствует боли.       — Да ты с ума сошёл, — Чонгук давит руками на плечи, пригвождая к полу. Укус горит на коже, и только эта боль возвращает Сокджина в сознание. Неожиданно глаза Чонгука начинают неестественно светиться. Голос становится вкрадчивым, глубоким, каким-то первобытным, и грудной звук исходит откуда-то из глубины. — Альфа, иди домой.       Тело повинуется мгновенно, забыв и про возбуждение, и про головную боль. Оно становится мягким, и Сокджин не уверен, что управляет им по собственной воле. Он никогда доселе такого не ощущал. Зверь смиренно склоняет голову и поджимает хвост.       Пока Сокджин идёт к себе домой, в тумане мыслей разбирает лишь одну. То, что он услышал… это был приказ.       Приказ омеги.       Он до этого испытывал на себе приказ отца, старейшин, даже Намджуна. Но никогда не приказ омеги. Альфа даже не знал, что такое возможно. Но глаза Чонгука были волшебными, и голос его воплощал что-то незыблемое, вечное. И лианы его всклокоченных волос напоминали водопады из цветочных долин. И запах его смазки кружил голову как добротный хмель, и Сокджин неистово хотел сцеловать приказ с его влажных пухлых губ, где только сегодня заметил маленькую родинку.       О, кажется, он действительно влюблён.

***

      — Ты выглядишь так, будто кто-то выпил из тебя жизнь, — ухмыляется Намджун, когда утром подсаживается к нему за стайным завтраком. Чонгук с Чимином на утренней тренировке, и Сокджин рад, что им не придётся видеться прямо сейчас. Стыд затапливает с головой, и он даже не может представить, как смотреть Чонгуку в глаза.       — Я похотливый альфа, который умеет думать только своим членом, — ноет Сокджин, прикладываясь лбом к прохладному дереву стола. Головная боль немного утихает. Он не сомкнул глаз прошлой ночью, то и делая, что удовлетворяя себя снова и снова. И не было ни конца ни края этому дикому возбуждению. А перед глазами только образ омеги стоял: его дикий золотой взгляд, манящие губы и глумливое «щенок», от которого мутнел рассудок.       — Наконец-то теперь ты тоже это знаешь, — удовлетворённо улыбается Намджун, приступая к еде. — Это Чонгук на тебя так повлиял? Надо сказать отцу, что этот омега за две недели сделал то, что у него не получалось всю жизнь.       — Что?       — Перевоспитал тебя.       Сокджин злобно бросает в него пучок редиски.       — Ты совсем не помогаешь.       — Я твой брат, а не помощник. Иди, попроси Миндже наговорить тебе комплиментов.       Сокджину даже нечего возразить. Он чешет на шее порез от кинжала. После встреч с Чонгуком у него то и дело появляются новые шрамы. В отличие от укуса, который всё ещё дико болит, эта пустяковая рана почти затянулась.       «Клыки у него точно ядовитые».

***

      Перехватить Чонгука получается только к вечеру. Кажется, омега избегал его весь день, то играя с детишками, то тренируя местных альф, то помогая Чимину с какими-то омежьими делами. Сокджин бы с радостью уклонился от разговора, но сейчас его мучает вина за собственную несдержанность. А это нечто почти чуждое ему. И правда, этот омега заставляет его испытывать слишком много новых чувств. А Сокджин ведь ещё даже не отошёл от осознания того, что влюблён.       — Я хотел поговорить… о вчерашнем, — решается альфа, когда осторожно сжимает руку омеги, чтобы точно не сбежал.       — Не думаю, что сейчас подходящее время, — Чонгук оглядывается по сторонам. Вокруг них много людей. И пусть каждый занят своим делом, все всегда рады пошептаться о сыне вожака и благословенном омеге. — Много лишних глаз.       — Пусть лучше так, чем оставаться наедине, — Сокджин правда обеспокоен. — Не знаю, предназначенность это или что-либо ещё, но я больше не уверен, что смогу себя сдерживать рядом с тобой.       — Всё в порядке, альфа. Я могу тебя сдерживать, — ухмыляется Чонгук, намекая на вчерашний приказ идти домой.       — Это было довольно унизительно, спасибо. Больше не хочется.       Сокджин вспоминает, как в их первую встречу его приказ совсем не сработал на омеге. Чонгук действительно совсем другой. Намного, намного сильнее. Почти непостижимо. Альфа ещё не знает его пределов. Это очень… ущемляет его гордость и возбуждает внутреннего зверя.       — Мне вот хочется, — выдыхает омега, и сердце Сокджина, он клянётся, готово разломать рёбра.       — Чего именно? — в горле совсем сухо.       — Всего.       Одно слово, но альфе кажется, что он сходит с ума. Это лучше, чем признание в любви. Лучше, чем всё, на что он мог рассчитывать.       — Со мной?       — С тобой.       — Разве я не худший альфа? — вспоминает вчерашние слова.       — Худший, — кивает Чонгук.       — Но?       — Но, может быть, я глупый омега, потому что хочу верить тебе, — искренность сочится из его золотых глаз, и Сокджин вдруг ясно осознаёт, что не хочет подвести Чонгука. Он хочет оправдать все его надежды, он хочет стать лучше. Он жаждет быть тем, кому омега сможет доверять.       «Я люблю тебя» — думает Сокджин. И вдруг всё становится так просто.

***

      Просто? Альфа был дураком, раз даже на секунду подумал, что с Чонгуком может быть просто. Омега был невыносимым. И он точно собирался превратить жизнь Сокджина в ад. И худшее из всего то, что Сокджин с радостью ему это позволит.       — Ты знал, что Чонгуку всего двадцать один? Он ещё дитя!       — Ты же не серьёзно сейчас? — спрашивает Чимин.       По насмешке Луны, им суждено было стать друзьями. Чимин был единственным омегой, на котором не работали обольстительные чары Сокджина, ибо сердце его принадлежало Хосоку со дня создания мира. И альфа не сомневается — они будут вместе. Это лишь вопрос времени.       — Ты не понимаешь.       — Конечно нет. Чонгуку двадцать один, и он достаточно взрослый для спаривания. Нас вот с восемнадцати по лесу от альф всяких бегать заставляют, и ничего. И тебе всего двадцать шесть.       — Он назвал меня стариком, — жалуется Сокджин, без аппетита копаясь в тарелке с мясом.       — Уверен, он просто хотел тебя подразнить.       — А если он и правда так думает? Что, если Луна действительно ошиблась?       Чимин раздражённо выдыхает, скидывая белые косы с плеч, и накрывает руку Сокджина своей маленькой ладошкой. В свои лучшие дни альфа бы обязательно подёргал его за косы и подразнил за крошечные руки. Но время спаривания приближается, а Сокджин в полном раздрае. А Чимин и Чонгук подружились, пожалуй, даже слишком крепко, и альфа уверен: омега наверняка ему что-то да рассказывает. Но Чимин, разумеется, не признается в этом даже на смертном одре. Даже своему лучшему другу.       — Послушай, вы идеально подходите друг другу. Если только не убьёте друг друга до спаривания — есть шанс прожить вместе пару-тройку вполне счастливых лет. У вас же и так уже четверо детей.       — Эй, это Оден, Омук, Обам и Осук. Они кролики! — Сокджин готов защищать этих крох кровью и потом.       — Вы печётесь о них, как о своих детях, — закатывает глаза омега. — Почти то же самое. Послушай, я знаю, что это предназначение и спаривание очень неожиданное и сумбурное, и вы оба немного сходите с ума, но поверь, я в жизни не встречал более подходящих людей, чем ты и Чонгук. Может быть, это не то, чего ты хотел. Может быть, это что-то лучше.       Чимин улыбается, и эта улыбка достигает его глаз, превращая в красивые полумесяцы. И Сокджин всё же не сдерживается и дёргает его за косу.

***

      За три дня до спаривания Сокджин находит Чонгука одного на поляне. Омега тихо ругается себе под нос, изранив все руки о колючки.       — Ты что, плетёшь мне терновый венок? — изгибает бровь Сокджин.       — Тебе не нравится чертополох? — раздражается омега, усердно сплетая жёсткие колючие стебли в кривое подобие венка.       Надо же, есть что-то, чего Чонгук не умеет. Это осознание почему-то веселит альфу.       — Мне не нравится идея истекать кровью на собственном спаривании.       — А мне не нравятся альфы, не способные потерпеть адскую боль ради меня, но я же не жалуюсь.       — Ты точно хочешь меня убить, — вздыхает Сокджин, присаживаясь рядом и отбирая из покалеченных рук венок. Он смотрит на неуклюже сплетённые цветы, торчащие во все стороны, и думает, как это исправить. Но венок и правда слишком плох — проще сплести новый.       — Убить? Нет, всего лишь ранить, — ухмыляется Чонгук.       Сокджин выбирает из огромной кучи цветов, собранных омегой, более-менее подходящие, и делает основу из самых длинностебельных.       — Зачем тебе раненый альфа?       — Чтобы не сбежал, — омега шутит, но Сокджин считывает в этой интонации что-то слишком серьёзное. Ему становится тошно от того, что он так ничего для Чонгука и не сделал. В конце концов, даже не признался в своих чувствах.       — Ты во мне настолько неуверен?       Чонгук бросает на него напряжённый взгляд. Альфа не то, чтобы умеет читать по глазам, но теперь он, кажется, понимает большинство этих взглядов.       — Я просто шутил.       — Послушай, я знаю, что не заслуживаю доверия, но я не собираюсь сбегать. Я не хочу бежать, — Сокджин не знает, способно ли его сердце быть более искренним, чем сейчас.       — Почему? Пару недель назад ты и слышать о спаривании ничего не хотел. Что изменилось?       — Ты правда не понимаешь? Мне стоит сказать это вслух?       Слова о любви. Сейчас ещё не совсем уверенные, не окрепшие под тяжестью времени, но отнюдь не слабые, не хрупкие. Альфа может их сказать, чтобы успокоить их обоих.       Чонгук недолго думает, закусив губу, но после мотает головой.       — Хочу их услышать, когда придёт время. Но это время — не сейчас.       — Ладно. Тогда, когда придёт время, я скажу, — обещает альфа и улыбается.       — А теперь помоги мне закончить этот глупый венок. Какие у вас странные традиции. Я никогда не занимался чем-то настолько бесполезным.       — Разве небесные волки не плетут венок для будущей пары?       — Нет. Да и брачной охоты у нас тоже нет. И в клятвах про любовь не говорят прямо. Это считается очень личным.       — Что же тогда говорят?       — Есть признание, которое мы обычно используем. Альфа говорит: «Луна сегодня и правда красивая». Это значит: «Я люблю тебя». И омега, если чувства взаимны, отвечает: «Такая красивая, что умереть можно». Если бы мы спаривались по традициям моего племени, то ты бы должен был сразиться с другими альфами, претендующими на меня, а после и со мной. И если победишь, то свяжешь меня узлом прямо на месте, пока за нами наблюдают старейшины, родители и вожак.       — Как наши предки? — у Сокджина пересыхает во рту, и волна возбуждения устремляется прямо к низу живота. Он чувствует, как между ними снова накаляется воздух, как Чонгук облизывает вдруг пересохшие губы и выделяет ещё больше призывных феромонов. Теперь Сокджин знает, что это небо так пахнет… не как смерть, а как блаженство, как рай.       — Да, прямо как дикие волки в давние времена.       — Тогда я рад, что мы спариваемся по традициям моей стаи.       — Почему?       — Потому что не думаю, что смог бы одолеть тебя.       Ещё несколько недель назад Сокджин бы вздыбил шерсть, доказывая, что может одержать победу даже у бывалых альф. Но перед Чонгуком признать своё поражение кажется самым естественным, даже немного желанным.       Омега ухмыляется, рывком приближаясь к нему и оставляя палящий поцелуй на щеке.       — Кто знает, альфа. Может быть, я бы позволил тебе победить.       Да, всё же Сокджин чертовски сильно влюблён.

***

      За два дня до спаривания им больше не позволено видеться, и это сводит альфу с ума. У них осталось так мало времени, чтобы узнать друг друга — без давления, без долга, без обязательств. Просто как альфа и омега. Сокджин снова хочет увидеть омегу, хочет в который раз довести Чонгука до бешенства, спорить с ним до хрипоты, а потом долго страстно целовать, пока не закончится дыхание и не опухнут губы. Он смирится со всем, но не с тем, что в следующий раз они увидятся под полной Луной в ночь спаривания. Альфа едва держится день на расстоянии. На второй его зверь готов выть на Луну. Это сбивает с толку — так сильно беспокоиться от короткого расставания. Но Сокджин не может совладать с собой: плюёт на традиции и пробирается к хижине Чонгука, едва заканчивается обед. Хочется увидеть омегу хотя бы на пару минут. Даже если им не удастся поговорить.       Но на полпути его кто-то окликает, и уже в следующую секунду рыжая копна волос тычется ему в нос, а женские руки обнимают плечи.       — Я уж думала, не найду тебя, — выдыхает омега. В нос ударяет гнилостный запах, а укус на шее начинает гореть огнём. Сокджин отшатывается от неё, как будто его обожгли. Он силится вспомнить имя девушки, но в голове спутываются все мысли.       — Что ты здесь делаешь?       — Ты так долго не приходил, что я решила сама тебя найти, — она снова тянется за объятиями, но Сокджин выставляет руки вперёд, останавливая омегу.       — Мы больше не можем видеться, красавица, — добавляет он за неимением имени.       — Почему? — удивление делает её глаза большими.       — Потому что отец уже выбрал для меня омегу и сегодня вечером состоится спаривание, — Сокджин старается звучать мягко. Он ненавидит обижать омег. Пусть лучше сочтут его недостойным, чем будут искать проблему в себе.       — Но ведь… разве мы не нравились друг другу?       Наверное, нравились. Сокджин не знает, не может вспомнить. Кроме Чонгука, думать о ком-то тошно и неприятно. До Чонгука он понятия не имел, что значит любовь.       — Прости, но такова воля не только отца, но и Луны.       Омега закусывает губу, явно желая возразить. Но против судьбы что скажешь? Против Луны, которая лучше знает, пути которой неисповедимы, но всегда справедливы и правильны.       — Я тебе хотя бы нравилась? — хрупко спрашивает она.       Сокджин первый раз оказывается в такой ситуации. Он понятия не имеет, что ответить. Это сбивает с толку.       — Ты прекрасная омега. И любой альфа будет счастлив ухаживать за тобой. Прости, что это не я, — он выбирает что-то нейтральное, надеясь, что это не звучит как «нет», но и не твёрдое «да».       Запах омеги становится кислым, почти удушливым, но Сокджин не хочет быть грубияном — он стоит и ждёт, пока девушка, так ничего и не ответив, быстро разворачивается и уходит, кинув напоследок несколько ругательств. Что ж, видимо, ему всё же суждено прослыть подонком.       Только когда её спина исчезает из виду, Сокджин выдыхает задержанное дыхание. Теперь он понимает, что значили слова Чонгука о его дерьмовом запахе. Теперь он тоже это чувствует. Все ароматы кажутся противными, кроме запаха неба и рая, который носит на себе его омега. Все остальные — тошнотворные подобия. А Чонгук… он настоящий.       На секунду альфе кажется, что он даже может уловить запах Чонгука, что не странно, потому что он думает об омеге постоянно.       Становится досадно от того, что Сокджин не сможет его увидеть — ему нужно смыть с себя посторонний запах. В этот раз Чонгук точно его убьёт. Укусом не отделаться.       В купальне альфа натирает своё тело до красноты, использует ненавистные масла и даже душистые травы. Ему кажется, он выглядит вполне неплохо и очень чисто. И Чонгук, даже несмотря на свой обострённый нюх, не должен почувствовать лишних ароматов.       Но стоит ему выйти из купальни, как зверь мгновенно навостряет уши, принюхиваясь. Беспокойное и тяжёлое чувство тяжестью поселяется в груди.       Что-то не так.       До спаривания осталось несколько часов — кромка неба уже тухнет, уступая место тьме. И скоро огромная полная Луна с приспешниками-звёздами займёт своё место на небесной канве. На улице его встречает растрёпанный и запыхавшийся Чимин, пытающийся перевести дыхание после быстрого бега. И по его дикому взгляду Сокджин уже всё понимает.       — Чонгук пропал. Я пришёл к нему, чтобы помочь подготовиться к спариванию, но в хижине даже его запаха нет…       Омега замолкает на полуслове, потому что изо рта Сокджина вырывается дикое рычание. Зверь рвёт и мечет. И альфа знает — у него нет времени медлить. Он выбегает со двора и на ходу раздевается, не обращая внимания на дикие взгляды людей, что встречаются по пути. Зверь просится наружу, ломает кости, перемещает органы. Сокджин держит одежду в пасти, пока рыскает по поселению, по хижине Чонгука. В омежьем развороченном гнезде только клубок спящих крольчат.       Ни следа такого желанного запаха.       Чонгук скрыл его. От всех. От Сокджина.       Боль распирает грудную клетку. Хочется выть и царапать землю когтями. Чонгук точно слышал его разговор с безымянной омегой. И запах Сокджину не привиделся. Он был там.       «Ты же мне даже объясниться не дал. Всё боялся, что я сбегу, а в итоге сбежал сам».       Сокджин направляется к кромке леса, надеясь, что омега не успел уйти дальше ничейных земель. Единственное, что у него есть — это пульсирующий укус, на котором всё ещё осталась тонкая нить запаха омеги, и молитвы Луне, чтобы та помогла ему отыскать свою пару.       Чонгук однажды нашёл его. Теперь очередь Сокджина искать.       Это не похоже на брачную охоту, которая должна была состояться этой ночью только для них двоих. Это больше походит на отчаяние, когда деревья сменяют друг друга, а пещеры, река и водопад остаются позади. А Сокджин всё ещё полностью запутан и не знает, куда идти. Его сердце… нет, сердце его зверя кровоточит. Он никогда не ощущал такой безысходности. Будто какая-то часть его самого навеки прощается с ним. Нет, он не может потерять его. Не по своей глупости, не сейчас.       Но проходит ещё около часа, а Сокджин всё ещё бродит в потёмках и какое-то дикое отчаяние накрывает с головой.       «Луна, я не оправдал твоих ожиданий, я знаю. Но, только в этот раз, сжалься надо мной. Открой хоть кроху его запаха, чтобы я найти его мог и полюбить так, как не думал, что сумею. Склоняюсь я пред ликом Твоим и признаю — ты не можешь ошибаться. Но я был так глуп. Ты даровала мне благословенного омегу, настоящую пару. А я только и делал, что бежал от этой связи и собственных чувств. Теперь я это понимаю. Поэтому дай мне шанс всё исправить, и я больше никогда не оступлюсь. Обещаю. Всего один шанс…»       Сокджин взывает к молчаливой Луне снова и снова… и снова. Он не знает, сколько проходит времени, пока та не сжалится над ним и не проложит тонкую дорожку своего света, по которой волк побежит изо всех сил. Он без страха пересекает пустынную ничейную землю, на которой могут встретиться одичалые. Возможно, Луна действительно благосклонна к детям своим, ведь альфе по пути не встречается ни одного. Он приближается к утёсу, под которым пролегает река Забвения, а за ней начинается Долина Смерти.       Чонгук одинокой фигурой стоит у обрыва и смотрит вниз. Сокджин может видеть только его напряжённый стан и волосы чернее вороного крыла, что поглощают свет и колышутся на ветру. Омега кажется таким маленьким на фоне огромного полотна раскинувшегося звёздного неба, что нестерпимо хочется его обнять и укрыть всем собой. Даже если он знает, что Чонгук совсем не нуждается в этом.       Сокджин понимает, что омега учуял его запах, а потому тратит несколько минут, чтобы перевоплотиться и наспех одеться. Он чувствует огромное облегчение от того, что нашёл его. Но боль никуда не уходит — гноится внутри. Потому что Чонгук не его. И Сокджину нужно вернуть его себе обратно, иначе он умрёт, теперь он это понимает. И какая-то небывалая сила и уверенность волнами поднимается и выливается наружу из тела его.       — Чонгук, — говорит альфа и делает шаг вперёд.       — Стой там, где стоишь. Не смей приближаться! — Омега оборачивается, наставляя на него уже знакомый кинжал. В голосе Чонгука холод сквозит и до костей пробирает. Он выглядит ровно так же, как в их первую встречу: глаза горят праведным гневом, яростью.       Опасный.       Красивый.       В этот раз Сокджин не боится ослушаться и смело идёт к нему. Где-то там, внутри, под слоем этой силы, этого гнева, скрывается его Чонгук — искренний, способный радоваться маленьким вещам, спасающий раненых кроликов, не умеющий плести венки, но способный уложить любого альфу на лопатки за несколько секунд.       И Сокджин любит его именно таким. Настоящим.       — Но я хочу приблизиться. Не могу находиться далеко от тебя. Не хочу.       — Несколько часов назад ты прекрасно был вдали от меня, обжимаясь с красивой омегой, — Чонгук кривится. На его лице вновь рождается отвращение и раздражение.       Он ревнует? Если это так, то альфа готов одновременно возрадоваться и разозлиться. Это приятно, но в его ревности нет никакого смысла. Сокджин всё равно в своей жизни больше не сможет посмотреть ни на одного омегу.       — Она неожиданно меня обняла. Я не успел оттолкнуть сразу — замешкался на долю секунды. Но потом оттолкнул. И сказал, что у меня уже есть омега. Это правда.       — Хочешь сказать, между вами ничего не было? — выплёвывает Чонгук. — Я прекрасно запомнил на тебе её запах в нашу первую встречу.       — Не буду врать, что не было. Лишь несколько ночей, не более. Я даже имени её не помню.       — Я помню. «Красавица». Разве не так ты её называл?             Это было почти неосознанное прозвище, которое он обращал ко всем омегам, не утруждая себя запоминанием имён. Теперь это сыграло с ним злую шутку. Что ж, он заслужил.       — Чонгук, я, наверное, и правда худший из альф. И я не буду оправдываться. Я совершал много ошибок. Жил, предаваясь собственному удовольствию и даже не думал о паре. И я знаю, что не заслужил тебя. Даже взгляда твоего не достоин. Ты оставил свою семью, своё поселение, всю свою прежнюю жизнь — и пришёл сюда совсем один, с открытым сердцем. Ты заслуживаешь кого-то получше. — Сокджин принимает поражение. Если бы ему дана была ещё одна жизнь, он бы прожил её совсем иначе. Он бы первым нашёл Чонгука: хоть в небесном поселении, хоть в Долине Смерти, хоть на другом конце земли. Но в этой жизни всё, что он может сделать — это сказать правду. — Но… я люблю тебя. Я правда люблю тебя.       — Я не верю тебе, — отрезает Чонгук, сильнее сжимая рукоятку кинжала. Вытянутая рука и оружие — единственное расстояние между ними. И альфа больше всего на свете желает его преодолеть. Поэтому он перехватывает запястье омеги и прижимает острие кинжала к своей груди, аккурат где неистово бьётся его сердце.       — Тогда проверь. Можешь разрезать мою грудь и увидеть всё своими глазами. Моё сердце только о тебе и бьётся. А я потерплю адскую боль, потому что это то, что я хочу сделать ради тебя. Потому что это то, что любой альфа должен хотеть сделать для такого омеги, как ты, верно?       Острый кончик кинжала впивается в кожу и проходит слишком легко. Из неглубокой раны течёт струя крови, пачкая его белую рубаху. Это дико больно. Так, что хочется выть. Но Сокджин ранил Чонгука гораздо сильней и поэтому не намерен отступать.       — Ты с ума сошёл, — глаза омеги становятся большими. Он с силой отдёргивает руку, оружие падает на землю.       — Может быть, — кивает альфа. — Просто до этого я не знал, что значит — любить кого-то, кроме себя. Я клялся, что склоню свою голову перед омегой разве что на смертном одре. Но ты, Чонгук, и есть моё смертное ложе. И склонить перед тобой колено и голову будет благословением для меня. Теперь я это знаю.       Они стоят на утёсе, пока полная Луна освещает их силуэты. Чонгук прожигает Сокджина своим золотым взглядом, будто пытается ложь разглядеть. И на этот раз альфа не отводит глаз. Он поставил на кон всё — свою гордость, душу, своё сердце. И теперь только омеге решать, что с этим делать — принять или уничтожить. Он готов к любой участи.       — Сразись со мной, — бросает вызов Чонгук. — Докажи свою силу. Если победишь — я буду твоим. Если нет — вернусь домой и мы больше никогда не увидимся.       Сокджин уже знает, что ему не победить, омега слишком силён. Но он почти с радостью принимает вызов, потому что это значит, что Чонгук даёт ему шанс.       — Только одно условие, — говорит альфа. — Я буду сражаться насмерть. Если проиграю — просто убей меня, потому что я не хочу знать жизни без тебя. Я не шучу. Я лучше умру от твоей руки, чем от тоски вдали от тебя.       — Ты… — Чонгук снова распахивает свои неземные блестящие глаза. Альфа чувствует странную гордость, что уже во второй раз за эту ночь ему удаётся удивить омегу. — Ладно. Тогда до смерти.       — До смерти.       Они делают несколько шагов друг от друга, не отводя пристальных взглядов. Сокджин ждёт нападения. Сердце гулко стучит в груди. Все чувства обострены. Зверь внутри наготове, он жаждет бороться за свою омегу. Даже если Сокджин знает, что ему не выиграть, альфа не собирается так просто сдаваться. Он будет биться до последнего вдоха. Так решило его сердце.       Чонгук смотрит на него, не моргая, но первым не нападает — чего-то ждёт. Это странно. На их прошлом спарринге омега то и дело нападал, не позволяя даже отследить движения. Сокджин не желает затягивать. Даже со смертью. Поэтому, выждав ещё несколько напряжённых секунд, он атакует омегу, сконцентрировав всю силу в ногах, чтобы быть быстрее.       В следующую секунду альфа осознаёт, что лежит на Чонгуке, прижав его к тёплой земле. Чёрные волосы омеги разметались вокруг лица. Руки Сокджина без труда держат оба его запястья над головой. Чонгук даже не пытается сопротивляться.       — Что ж, альфа, ты победил. Можешь забрать меня, — усмехается омега, облизывая губы и касаясь языком маленькой родинки. Он больше не скрывает свой аромат, обрушивая на Сокджина запах неба и рая. И альфа раздувает ноздри, пытаясь вдохнуть как можно больше: впитать в поры, насытить внутреннего зверя. Ему кажется, он не дышал им целую вечность. Как же сильно он скучал.       — Ты поддался. Так легко позволил мне поймать тебя, — говорит Сокджин, не в силах сдержать улыбку. Он бы даже пожаловался, что его гордость задета. Но Чонгук всегда был и будет на несколько шагов впереди. И альфа просто следует за ним, куда бы омега его ни повёл.       — Ты не можешь меня за это винить. В конце концов, я просто глупый омега, который снова решил поверить тебе.       — Я обещаю, ты никогда об этом не пожалеешь, — Сокджин отпускает его руки, вместо этого касаясь лица. Он очерчивает пальцами контур влажных губ — таких манящих и желанных.       — Тебе придётся постараться. Я не собираюсь облегчать тебе жизнь.       — На меньшее я и не рассчитываю.       Как и в прошлый раз, Чонгук целует его первым — совсем не нежно. Он впивается в губы, безжалостно кусает их, пуская кровь. Но Сокджину плевать на боль. Он обнимает омегу, прижимает к себе ближе и не может насытиться этой сладостью, этой страстью. Вены горят, ожоги остаются там, где Чонгук к нему прикасается.       — Мы собираемся спариваться как дикие волки? — сбито спрашивает Сокджин. В голове ни одной мысли. Он судорожно пробирается под рубаху омеги — прямиком к желанной нежной коже. Чонгук первым избавляется от мешающей ткани. Альфа впервые видит его голое тело и бугрящиеся под кожей мышцы. На фоне этого его сердце трепещет от вида напряжённых сосков с тёмными ареолами. Сокджин клянётся, что никогда никого не хотел настолько сильно. Так, что кажется, он прямо сейчас умрёт, если не прикоснётся.       — Да, спаримся по традициям моей стаи, — выдыхает Чонгук, снова его целуя.       — И кто же будет на нас смотреть?       — Луна.       Сокджин довольно мычит и, наконец, припадает израненными губами к вожделённым соскам. Чонгук прижимает его голову ближе. Его аромат становится головокружительно сладким. Альфа знает, что это первый раз Чонгука, но быть нежным совсем не получается. Омега, кажется, этого и не ждёт. Он легко толкает Сокджина и седлает его, с рыком разрывая одежду. Чонгук целует страстно и отчаянно — так, будто завтра никогда не наступит, будто у них в запасе осталось всего несколько минут. И Сокджин не обращает внимание на мелкие камни, что давят на спину, и холодный ночной ветер, обдувающий обнажённую кожу. Есть только золотые глаза Чонгука, что сияют ярче и Луны, и звёзд.       И Сокджин поклоняется его телу, целуя и кусая каждый открытый участок. Ловить сбитое дыхание и тихие хриплые стоны становится необходимостью, чем-то по-особенному сокровенным. Чонгук красивый, такой невероятно прекрасный, что сердце болит. Прекрасный, когда становится на локти и колени, представляясь ему. Прекрасный, когда произносит его имя, как молитву. Прекрасный, когда тянется к нему за новыми поцелуями. Сокджин боготворит его губами, языком и пальцами. И напиться омегой не может.       — Хочу видеть твоё лицо, когда буду в тебе, — шепчет Сокджин в затылок Чонгука.       Омега ложится на спину, раздвигает ноги, снова приглашая его в свои объятия. И Сокджин бросается в них, не помня себя. Они снова целуются и кусаются, и Чонгук просит, приказывает, а потом умоляет заполнить его.       — Я ждал этого так долго, — признаётся омега.       — Я дам тебе всё, что ты захочешь. Я люблю тебя, — Сокджин и не думал, что его сердце способно на такие глубокие чувства.       — Тогда возьми меня и сделай своим. И будь моим тоже.       — Я уже твой.       Сокджин заполняет его одним движением, и это ощущается как подлинный рай. Теснота и теплота Чонгука сводят с ума, лишают последних крупиц разума, уступают место зверю. Сокджин толкается снова и снова, и выбивает стоны такие, что звенит в ушах. Омега двигается навстречу в диком темпе, а после снова седлает его. Смазка, пот, кровь и слюна — всё смешивается в сладкую патоку. Сокджин сжимает волосы Чонгука в кулаке, чтобы притянуть к себе и поцеловать снова, ещё раз, и ещё раз.       — Я же лучше них? — спрашивает Чонгук между стонами и смазанными поцелуями. — Лучше всех омег, которых ты ублажал?       Сокджин даже не понимает, о ком он говорит. Сейчас альфа не может вспомнить ни одного лица. Перед глазами только запыханный Чонгук, что двигается на нём, принося им обоим удовольствие такое, какое альфа никогда не испытывал. О, Луна, он мог бы заниматься с Чонгуком любовью целую вечность, без единого перерыва. Сокджин сжимает его бёдра до синяков, упирается пятками в землю и двигается на грани собственных возможностей. Звук шлепков разносится в тихой ночи вместе со стонами.       — Нет никаких других, — рычит он. — Есть только ты. Всегда будешь только ты.       Чонгук ухмыляется, прижимаясь к нему. Но не для того, чтобы поцеловать. Омега снова кусает его в то же место на плече. Из горла Сокджина вырывается надрывный стон. Это дико больно, но вместе с тем удовольствие растекается внизу живота. Узел набухает, но альфа продолжает толкаться в горячую тесноту.       — Давай, альфа, укуси меня, свяжи меня узлом, — на губах Чонгука размазана кровь. Она течёт ручейками на подбородок и шею, и Сокджин слизывает её широкими мазками языка. — Сделай меня своим.       Это звучит почти как приказ. Слова обжигают изнутри, зверь рычит, рвётся пометить свою омегу укусом и узлом. И Сокджин не сопротивляется, он со своим зверем заодно. Альфа целует Чонгука во взмокшую шею, ощущая зуд в дёснах. Он впивается клыками в мягкую плоть и высвобождает весь свой запах. Кровь у омеги сладкая, на вкус как счастье, но ещё лучше. Чонгук стонет, прижимает его к себе, оттягивая волосы, и альфа толкается в него узлом, связывая их вместе.       Это почти отчаянное удовольствие, которое не описать словами. Это что-то дикое, звериное, неукротимое и всепоглощающее. Оно кружит голову и лишает всякого рассудка. И разделять кровавые поцелуи под полной золотой Луной становится таинством, которое альфа не поменял бы ни на что другое.       Он чувствует натянутые между ними нити связи — слышит, как их сердца бьются в унисон, а чужой запах навсегда вплетается в его собственный. Они разделяют одно на двоих дыхание и искрящиеся чувства на кончиках пальцев. Альфа никогда не чувствовал себя таким полным. Он даже не знал, что всё это время был лишь наполовину.       Сокджин мельком думает о том, что наверняка старейшины, вожак и вся стая ждут их для обряда. Отец точно будет рвать и метать из-за того, что они не спарились по традициям горных волков. Но это неважно. Они совершили обряд пред ликом Луны — так, как сами посчитали нужным. И альфа будет ценить это.       Сокджин смотрит в блестящие глаза Чонгука и наконец-то всё понимает. Он кожей, мышцами и костями ощущает любовь омеги. Он даже не знал, что кто-то способен любить его настолько сильно. Альфа потратит всю свою жизнь, чтобы любить Чонгука ещё сильней. Это его клятва перед Луной, своим зверем и самим собой.       Он тянется заправить выбившуюся прядь Чонгуку за ухо и тихо шепчет:       — Луна сегодня такая красивая.       Чонгук нежно улыбается: из его золотых глаз струятся тепло и искренность. Он склоняется вперёд, прижимаясь лбом ко лбу Сокджина, и, прежде чем подарить ему самый сладкий поцелуй, шепчет:       — Такая красивая, что можно умереть.