built your walls around me

      Мегуми Фушигуро повидал за свою жизнь немало ужасов.              Ещё в детстве он насмотрелся на такое, что с лихвой хватило бы на все рассказы о буднях мага-экзорциста. Останки тех, кого проклятия не пощадили — изуродованные, пузырящиеся плотью, разинутые пасти, существующие лишь ради самого факта своего уродства. Он видел саму суть кошмаров.              Но это не значит, что он не чувствовал ничего при виде всего этого — всего этого гротескного, жалкого, отвратительного. Просто… как говаривал Годжо-сенсей: чтобы стать магом, нужно быть слегка не в себе. Хотя бы чуть-чуть.              (Ведь кто в здравом уме добровольно согласится посвятить жизнь спасению незнакомцев? Иметь дело с этой мерзостью, страдать от проклятий и потерь, пока остальные живут обычной жизнью?)              Даже сам Фушигуро не стал бы этим заниматься. Не пошевелил бы и пальцем, если бы не обстоятельства. Если бы не Годжо, появившийся на пороге их убогой квартирки с обещанием, что, как бы сомнительно это ни выглядело, по крайней мере Цумики будет в безопасности.              Потому что только это его и волновало. Чтобы кто-то хороший, вроде Цумики, мог жить нормально. Без лишних вопросов.              (Но Цумики прокляли.)              Мир несправедлив в своей справедливости.              Люди умирают — хорошие и плохие, заслуженно или нет. Умирают самыми ужасными способами, независимо от того, заслужили ли они это. Это незыблемая истина, и Фушигуро никогда не позволял ей преследовать себя.              Он не позволял.              Он не мог позволить—              — Фушигуро.              Он обернулся. Лицо мокрое. Дождь хлестал всё сильнее, перейдя от лёгкого шороха к яростному ливню за считанные секунды. Вода прилипала к волосам, стекала по щекам, заменяя слёзы.              Она размывала ярко-алую кровь, хлеставшую из зияющей раны на груди Итадори. Капля за каплей, капля за каплей — пока под ногами не образовалась мутная лужа. Руки Фушигуро дёргались, пальцы сжимались, губы размыкались — но слова не выходили. Сон не давал ему говорить.              Никогда не давал.              (Это всего лишь сон.)              Прямо как в воспоминаниях.              Итадори смотрел на него. Дождь сбивал в непослушные пряди его розовые волосы, смывал грязь и кровь со щёк. Но не трогал улыбку. Не стирал тёплый, ясный изгиб губ, будто Итадори и правда рад был видеть Фушигуро.              Грудь была пуста. Кровь сочилась по избитому телу. Тело Итадори дёргалось, пошатываясь — будто не хватало веса сердца, вырванного Сукуной, будто это была всего лишь обуза.              Может, Сукуна и прав, думал Фушигуро в тумане. Сердце Итадори слишком тяжёлое. Слишком драгоценное. Ноша, которую не следовало никому доверять. Даже самому Итадори — ведь он не смог уберечь его, предпочтя стать сосудом для самого отвратительного из проклятий, лишь бы помочь двум людям, которых знал всего несколько месяцев.              Помочь Фушигуро, которого встретил в ту ночь.              Взяться за эту безумную, дерьмовую работу — с обещанием казни над собственной головой.              (— Я могу его уберечь, — шевелились пальцы Фушигуро. — Могу сохранить, если захочешь.              Где-то в безопасности, где никто не достанет. Ни Сукуна, ни проклятия, ни маги. Затонувшее в пучине теней Фушигуро, завёрнутое в каждого сикигами, что он сможет приручить — словно величайшее сокровище мира.)              Фушигуро пытался пошевелиться. Пытался, хотя знал, что это бесполезно. В этой части сна он не мог двигаться. Но всё равно пытался — потому что что ещё ему оставалось?              А в этой части сна Итадори улыбался. Улыбался, пока дождь и кровь стекали по его пустой груди — но улыбался так, будто это лучший день в его жизни.              Потому что такие, как Итадори…              …до тошноты добрые.              Ведёт себя, будто ему всё равно — руки за головой, смеётся над миром — но всё равно бросается на помощь. Бежит, пока не выдохнется. Бежит, пока не упадёт, а потом ползёт.              Он добрый.              Он идиот — и этого достаточно, чтобы у Фушигуро раскалывалась голова.              Со стороны Итадори может и не выглядит таким, но хватит пары минут, чтобы понять. Можно снимать с него слой за слоем — а он всё равно будет встречать тебя улыбкой, глупой и искренней, предлагая показать всё, что захочешь.              Спроси его, что скрыто в самой глубине — и Итадори задумается, попытается разобраться сам и предложит отправиться на поиски вместе.              (Фушигуро хотел закричать. Кричать, пока горло не забьётся кровью, пока что-нибудь не сломается — лишь бы получить что-то взамен.)              — Фушигуро, — сказал Итадори, пошатываясь.              Сон не давал Фушигуро ни двинуться, ни закричать. Он мог только смотреть.              Слова Итадори слегка заплетались. Свет в его глазах уже гас.              — Проживи хорошую жизнь.              И тогда тело Итадори рухнуло на землю, а Фушигуро лишь смотрел, не в силах сделать ничего.              (Эта часть — не сон.)              И тогда Итадори умер.              (…Что вообще такое «хорошая жизнь», идиот?)              — Фушигуро?              (Помоги мне это понять.)              — Эй, Фушигуро, ты в порядке?              Голова раскалывалась, когда он открывал глаза, заставляя усомниться в самом понятии «порядка». Солнечный свет, лившийся из открытых дверей тренировочного зала, казался слишком ярким, слишком резким, пока он лежал на татами. Он собирался с мыслями, вспоминая, где он и зачем вообще пришёл сюда выместить злость, и—              — Широкие глаза Итадори, смотрящие на него сверху, слишком близко—              Слишком близко.              — Ты что делаешь, идиот? — хрипло бросил Фушигуро, отталкивая голову Итадори в сторону.              Тот фыркнул в ответ, губы сложились в недовольную гримасу. Фушигуро успокаивал бешеный стук сердца, хаос мыслей, кружащихся в голове, и кошмар воспоминаний, преследовавших его даже наяву. Всё это — вокруг болвана рядом с ним.              Он глушил это, чтобы ничто не вырвалось наружу.              (Чтобы ничто не поглотило Итадори целиком, как ему хотелось.)              — Я звал тебя, а ты не отвечал! — оправдывался Итадори.              Но тут же отмахнулся, ухмыляясь, откинулся назад и схватился за голые лодыжки. Фушигуро скользнул взглядом по напряжённым икрам, коротким шортам и дурацкой ярко-жёлтой футболке. Полная противоположность его чёрным спортивным штанам и кофте с длинным рукавом.              Смотреть на Итадори одновременно резало глаза и освежало.              — Ты вырубился, чувак. Устал?              — Ты пришёл тренироваться? — вместо ответа спросил Фушигуро. — А не смотреть кино?              Сегодня был редкий выходной. Годжо уехал на задание, а вчерашнее поручение они закончили глубокой ночью, вывалившись из машины Ичиджи на территорию школы, зализывая раны и плюхаясь в кровати.              Фушигуро просто не выдержал ещё одну ночь, где Итадори снова и снова терял сердце, и решил — кошмары не достанут его, если он будет слишком уставшим, чтобы вообще видеть сны.              — Эй, я тоже серьёзно к этому отношусь, — Итадори тыкнул в себя большим пальцем. — Кино потом. После тренировки оно вообще будет в кайф!              Фушигуро чуть не сказал ему, чтобы тот просто пошёл отдыхать и смотрел кино. Просто отдохнул.              Но он знал: то, что Итадори здесь, пытается тренироваться, стать сильнее — лишь разжигало тёмные эмоции, бурлящие в глубине его теней.              Так же, как и сам Фушигуро тренировался — упорно, без поблажек. Потому что он не допустит, чтобы прошлое повторилось. Чтобы его слабость снова заставила Итадори разыгрывать карты, которых у него не должно быть.              (По крайней мере, не ради кого-то другого.)              — Хочешь побоксируем? — предложил Итадори.              Фушигуро посмотрел на него без эмоций.              — Да ладно, не кисни. Всё равно не место тут спать. Похоже, тебе даже кошмары снились.              Фушигуро сдержался, чтобы не сказать, насколько тот прав.              — Пасс. Я уже закончил на сегодня.              Он встал, а Итадори задрал голову, наблюдая, как Фушигуро разминает шею, встряхивает руками, чтобы снять напряжение.              (И, может быть… может быть, совсем чуть-чуть — напоказ.)              — Ага, — Итадори потер подбородок. — Похоже, ты и правда выдохся. Иди поспи.              Фушигуро бросил на него взгляд из-под тёмных ресниц, но Итадори проигнорировал это, махнул рукой и начал растяжку.              Фушигуро полуобернулся, наблюдая краем глаза, как Итадори тянется, футболка задирается, обнажая бедро, затем линию торса и слегка загорелую кожу.              — Редко видеть тебя таким расслабленным, — ухмыльнулся Итадори, губы растянулись в ленивой улыбке. — Наверное, правда выложился. Молодец, молодец.              Тёплая, лёгкая похвала сделала что-то странное с ушами Фушигуро.              Он задержался у двери, наблюдая, как Итадори тянется вперёд, пытаясь сесть на шпагат.              Во рту пересохло.              Фушигуро смотрел, потирая шею. Пальцы зудели.              Но перед глазами снова всплывал образ: Итадори, обмякший, лицом вниз, залитый кровью—              — Я помогу, — вырвалось у Фушигуро прежде, чем он успевал передумать.              Итадори мгновенно оживился, улыбка росла во весь рот, когда он резко повернул голову.              — Подвинься.              — Ага! — Итадори даже не моргнул.              Фушигуро слегка толкнул его голову, а тот лишь рассмеялся:              — Мне правда надо лучше растягиваться. В прошлый раз чуть не потянул связки.              — Сама небрежность, — бросил Фушигуро.              Он сел прямо за спиной Итадори, чувствуя исходящее от него тепло. Вытянул ноги рядом, стараясь не обращать внимания на проблеск гордости, когда его ступни оказывались чуть дальше.              Фушигуро не был таким гибким, как Итадори, так что приходилось подстраиваться.              Взгляд скользнул по оголённой шее, воротнику футболки. Он спокойно положил ладони на лопатки Итадори, слегка надавливая.              — Готов?              — Так точно! — Итадори выдохнул, наклоняясь вперёд под его напором. — Ооох. Так гораздо лучше. Спасибо.              Фушигуро молчал.              Тепло Итадори проникало сквозь ладони, согревая пальцы. Пальцы Фушигуро слегка сжимали его плечи, одна рука опустилась ниже.              Итадори кряхтел, наклоняясь ещё сильнее. Вздохнул, задерживая растяжку. Закинул лодыжку на ногу Фушигуро, чтобы зафиксироваться, а Фушигуро делал вид, что не замечает.              — Кино потом глянем? — Итадори упёрся предплечьями в пол. Вес Фушигуро помогал размять затекшую спину. — Выбирать будешь ты.              Рука Фушигуро опустилась ещё ниже, ища то, что он хотел больше всего.              Итадори моргнул, повернув голову.              — Фушигуро? Ты как?              Тук. Тук. Тук.              Ладонь Фушигуро легла на изгиб спины.              Он чувствовал это.              Спокойный, ровный стук под пальцами.              Фушигуро смотрел на это место, будто мог разглядеть сквозь ткань, кожу и рёбра — ту самую мягкую, громоподобную вещь в грудной клетке Итадори.              Считал удары в голове, наслаждаясь звуком.              — Живой! — представлял он, как Итадори ликует, подпрыгивая под его пальцами. — Видишь? Я живой! Эй, Фуши, я же тут!              Сердце Итадори билось.              Фушигуро закрыл глаза, склонив голову.              Итадори вздрогнул от добавочного веса. Моргнул раз, другой, прежде чем по-совиному вытянул шею.              Видел только растрёпанные чёрные волосы Фушигуро, торчащие во все стороны, как у дикобраза.              Голова Фушигуро прижата к его спине, весь вес лёг на него, одна рука почти на бедре, другая — на изгибе плеча, едва касаясь затылка.              — Фушигуро? — Итадори моргнул. — Ты… Ты уснул?              Прислушался — и да, слышал лишь едва уловимое дыхание.              Итадори смотрел на макушку Фушигуро, ошарашенный и приятно удивлённый, что тот настолько расслабился рядом с ним.              Или просто выдохся.              Качнул головой, усмехаясь. Пытался скорректировать растяжку, не тревожа Фушигуро.              (Не замечал, как тени Фушигуро подсознательно пузырились, поднимаясь от татами, словно готовые поглотить их обоих. Унести куда-то, где никто не найдёт.)              — Если устал, — рассмеялся Итадори, — мог просто сказать.              …              …              …              — Эм, Фуши? — попытался он снова, кряхтя от напряжения. — Не хочу грубить, но… ты не мог бы… ну… проснуться? Уже больновато.              Итадори покрылся испариной.              — …Фушигуро?              — …Фушигуро, я же никуда не ухожу, понимаешь?              Фушигуро вздрогнул. Замер, глаза бежали по комнате — кричащий постер с моделью в бикини, потрёпанные фотографии на стене, мелочи, которые шептали:              «Кто-то здесь живёт. Кто-то жив».              Он резко поднял голову — и во рту пересохло.              Одна рука впивалась в простыни, другая обжигала, как огонь, прижатая к напряжённым мышцам под ним.              (Он знал этот сон. Не мог жаловаться, ведь он в тысячу раз лучше остальных, но всё равно—              Этот сон тоже не помогал.)              Итадори шевелился под ним, капюшон съехал, глаза смотрели на Фушигуро — яркие, чистые, полные только него, но в то же время — с лёгкой ухмылкой, лёгким румянцем, поднимающимся от шеи.              Жар разливался по животу Фушигуро, до кончиков пальцев, до самой макушки.              Пальцы скользили по животу Итадори, задирая футболку.              Тот снова шевелился, вздыхал, слегка нервничал.              Фушигуро снова смотрел ему в лицо.              — Ты… можешь, — пробовал Итадори. Щёки краснели. Фушигуро хотел, чтобы этот сон длился дольше. — Продолжать. Я же не сломаюсь.              Нет, Итадори точно не сломался бы.              Фушигуро видел, как он прыгал с нескольких этажей, выбивал окна и, казалось бы, несокрушимые стены.              А теперь этот самый Итадори — сильный, немного дикий, небрежный и улыбчивый — раскинулся под ним, позволяя Фушигуро трогать себя, держать—              (Этого достаточно, чтобы свести с ума.)              — Не надо, — не мог не сказать Фушигуро, раз уж это сон, наклоняясь так, что губы оказывались у самого уха Итадори, наслаждаясь тем, как тот напрягался. — Возьми свои слова обратно.              Ловил вспышку ухмылки Итадори, чувствовал, как его тёплая рука ложилась на затылок.              — Не возьму.              (Фушигуро ненавидел себя чуть сильнее, когда сон разрывался гораздо, гораздо позже, оставляя лишь воспоминания о пальцах на коже Итадори, о его спине, бёдрах—              Он проводил руками по лицу, игнорируя напряжение в штанах, и—)              — Ты выглядишь ужасно.              Фушигуро бросил на Кугисаки самый мрачный взгляд, на который был способен. Тёмные круги под глазами выдавали недосып. Он сидел, руки на коленях, всем видом показывая, что подходить к нему не стоит.              Кугисаки лишь осмотрела его с высоты своих ухоженных ногтей. Часть его угрюмости терялась на фоне Итадори, который ухмылялся рядом, болтая ногами, как ребёнок на качелях, пока они ждали.              — И что ты вообще делал? — воздушно спросила Кугисаки. — Разве ты не из тех, кто ложится до девяти, как старик?              На самом деле — нет.              Фушигуро знал, что со спонтанными заданиями спать удавалось не всегда, и, несмотря на попытки старших придерживаться нормы, он старался высыпаться, как и любой другой.              — Ты что, допоздна читал ту новую книгу? — спросил Итадори.              Фушигуро медленно заставлял мышцы расслабиться, выкидывая из головы остатки вчерашних снов.              — Он купил её в прошлый раз, когда мы зашли в книжный, — объяснил Итадори Кугисаки.              Та издала невнятный звук, больше наблюдая за Фушигуро, пытаясь разглядеть что-то стоящее её внимания.              — Она правда была такой интересной?              Фушигуро, благоразумно, молчал.              — Ну, — Кугисаки поставила руку на бедро, жестом приказывая Итадори подвинуться. Тот подчинился, прижимаясь к Фушигуро, который хмурился, но не отодвигался, пока Кугисаки грациозно садилась рядом. — Мне некогда тратить время. Где наш идиот-учитель?              — Сказал, что скоро будет! — воодушевлённо сказал Итадори, показывая телефон с перепиской.              Фушигуро хмурился, Кугисаки подняла бровь.              — Да ладно, ждать стоит! Обещал угостить чем-то классным!              — Наверняка это связано с заданием, — сказал Фушигуро.              — Хочется тебя ударить, но он, наверное, прав, — согласилась Кугисаки. Итадори слегка сдулся. — Подвох всегда есть.              — Может, лёгкое задание? Быстро сделаем и потом—              Фушигуро замолчал, взгляд скользнул в сторону нового присутствия во дворе школы.              Кугисаки оглянулась через плечо Итадори.              В нескольких шагах от них — трое мужчин, которых вёл растерянный Ичиджи. Двое в монашеских одеждах, третий — в деловом костюме, осматривал школу.              Кугисаки быстро теряла интерес, но Фушигуро не сводил с них глаз, следя, пока они не направлялись к кабинету директора.              — Кто это? — наконец заметил группу Итадори. — Другие маги?              — Какая разница, — сказала Кугисаки. — Напиши Годжо ещё раз. Он правда едет?              — …Они работают на старейшин, — сказал Фушигуро, потому что он дышал воздухом мира дзюцу дольше, чем его друзья. — Наверное, просто на совещание.              Итадори удовлетворился ответом, возвращаясь к телефону. Фушигуро расслабился, скрестив пальцы, пока Кугисаки толкала Итадори в бок, комментируя его переписку с Годжо, и—              Один из монахов остановился, полуобернулся.              Лет двадцати пяти, с бритой головой и массивными чётками на шее. В руках — посох с позолоченным набалдашником.              Фушигуро напрягся. Пальцы дёргались, он сжимал их сильнее.              Прошёл мимо.              Тени у его ног слегка пузырились. Глаза сикигами смотрели на него, ждали.              (Оставь нас в покое.)              Маг высокого ранга повернул и пошёл прямо к ним.              Каждый лязг украшений на посохе резал слух.              Кугисаки бросила взгляд на Фушигуро, наконец замечая напряжение в воздухе.              Монах остановился в шаге от них, губы искривились. Лицо холодное, но не скрывало презрения, пропитывающего каждую черту.              (Фушигуро хотел—)              — Так вот оно — сосуд Рёмена Сукуны?              Тишина.              В глазах Кугисаки вспыхнуло холодное презрение. Фушигуро молчал, сжимая пальцы, глядя в свою тень.              Итадори удивился на секунду, затем понимающе кивнул, встал и потер затылок.              — Ну, да, это я. Имя не самое приятное, но можете звать меня своим.              Он протянул руку, слегка кланяясь.              — Итадори Юджи—              Посох ударил по его пальцам.              Итадори отдернул руку, смотрел на мага.              — Эй, господин, — голос Кугисаки был пропитан ядом. — У вас проблемы?              — Ходили слухи, — сказал маг. — Но я не думал, что это правда.              Он смотрел на форму Итадори с презрением — ярко-красную толстовку, эмблему на пуговицах. Губы кривились.              — Ты правда называешь себя магом?              Кугисаки зашипела сквозь зубы.              Итадори молчал — не из робости, а из мудрости.              Это не та ситуация, как с ребятами из Киото — и даже то разрешилось. Камо даже предложил обменяться номерами, хотя Фушигуро сказал ему не делать этого, а все остальные — удалить контакт.              Нога Фушигуро слегка погрузилась в тень. Он прижал лоб к сцепленным пальцам.              — Извините, — сказал Итадори. — Мы можем вам помочь?              — Помочь, — маг чуть не фыркнул. Кугисаки барабанила пальцами по колену. — Ты не можешь помочь ничем, проклятый сосуд.              Итадори потер щёку, где скрывалась метка.              Такие люди, казалось, полны горячего воздуха. Он не разбирался в тонкостях мира дзюцу, но, судя по Фушигуро, этот тип, наверное, важный — так что, может, просто дать ему выговориться?              — Ты ещё и позоришь имя одного из Трёх Великих Кланов, — продолжал маг. Итадори слегка удивился, что такие люди вообще существуют вне дорам. — Ты шляешься с этим юношей и этой девушкой, сея хаос и разрушение.              — Эй, — встала Кугисаки. — Я спросила — мы можем вам помочь? Мы просто сидели тут, пока вы не пришли.              — Что он вам, — маг смотрел на неё с недоверием. — Товарищ?              — А вам какое дело? — огрызнулась Кугисаки. Итадори потер затылок. — Вы вообще понимаете, как это грубо — подходить и начинать—              (Нет, так оно и есть.)              Люди имели на это право.              Право презирать Итадори. Бояться. Чувствовать отвращение—              — Мальчик из клана Зенъин, — сказал маг. — О вас ходят слухи. У вас потенциал, невиданный годами. Такому, как ты, не место рядом с ним—              Фушигуро открыл глаза.              Пальцы леденели.              Глаза сикигами сузились, слышалось низкое рычание, вырывающееся на поверхность.              Итадори не место рядом с ним?              (Попробуй.)              Фушигуро поднял голову.              Взгляд был тёмный.              Он готов был встать, тени лизали его ступни.              (Попробуй отнять его у меня—)              — Вообще-то, его зовут Фушигуро.              Тени замерли.              — Фушигуро. Не Зенъин, — сказал Итадори. — Это наша сэмпай. Хотя она, наверное, тоже не захочет с вами говорить.              Кугисаки прикрыла рот рукой, притворно удивляясь, но сдерживала смешок.              Маг застыл, смотрел на Итадори, будто не верил, что этот розоволосый подросток осмелился заговорить—              Но Итадори спокойно указал большим пальцем на Фушигуро, выглядел невозмутимым.              — Как-то невежливо говорить с нами, даже не зная имён. Мы вам что-то сделали?              Голова Фушигуро прояснилась.              Он встал рядом с Итадори, мрачно глядя на мага.              — Что вам нужно?              Тот напрягся.              — У вас нет уважения? Вы знаете, кто я?              — Не особо, — сказал Итадори. — Я же говорю, мы не представились. Вы уверены, что не перепутали—              — Знай, проклятый сосуд. Ты не представляешь, сколько магов пострадали из-за таких, как ты. Если бы у тебя был разум — ты бы дал запереть себя до дня казни—              — О, но в этом нет никакого веселья, правда?              Маг замер, обернулся.              Ему пришлось задирать голову, чтобы увидеть ослепительно-белые пряди, колышущиеся на ветру.              Кривая ухмылка на остром подбородке, прищур под повязкой.              — Ну, — пробормотала Кугисаки, скрестив руки. — Наконец-то.              Фушигуро не расслабился. Он оставался настороженным, пока маг здесь, стоя перед Итадори.              Годжо остановился перед магом, возвышаясь, губы растянуты в озорной улыбке, руки в карманах, пакет с сувенирными сладостями болтался на запястье.              В волосах застряло несколько листьев.              Кугисаки молчала, гадая, не поторопился ли их учитель.              — Сатору Годжо, — мрачно сказал маг. — Так ты здесь. И они позволяют тебе отпускать эту мерзость гулять—              — О, не беспокойтесь, — голос Годжо был лёгок, почти мелодичен. Кугисаки морщилась. — У меня есть хороший поводок для него, верно, Юджи?              — Чё? А, ну да, — Итадори поморщился. — Стоп, ты сказал—              — Кажется, вам больше нечего делать здесь, верно? — подсказал Годжо, всё так же ухмыляясь. Маг напрягся. — Или вы здесь, чтобы признаться? Тайный поклонник? Все вы, прихвостни этих старых пердунов, такие, да?              — Как ты смее—              Годжо показал язык.              Маг побледнел.              Годжо сделал шаг вперёд, как большая кошка, пока не навис над жалким магом.              (Большой, долговязый хищник, сверкающий клыками и когтями—              И он ухмылялся.)              — Не утруждай свою милую головушку мыслями о Юджи, — почти напел Годжо. — Это я должен беспокоиться о его смерти, ведь только я достаточно силён, чтобы убить его без лишних хлопот, верно? Таких, как ты, на такое даже не позовут.              Кугисаки скорчила рожу, а Итадори слегка поник, но не возразил.              Лицо шамана покраснело, но бледность, поползшая вверх по шее, взяла верх. Годжо наклонился ещё ниже, ближе.              — Так почему бы тебе не отправиться на своё совещание? — почти пропел Годжо, склонив голову набок. — Туда, где ты на самом деле нужен… Думаю, им сейчас не помешает чай.              Шаман выглядел так, будто готов был выпалить ещё миллион слов, но перед лицом смертного бога Сатору Годжо любое эго и гордость рассыпались в прах — они ничто в сравнении с его собственным. Сжимая посох до побеления костяшек, он резко развернулся, с шумом взметая полы одеяний.              — Ух! — Кугисаки схватилась за голову. — Ух! Как же это бесит! Да что с ними не так? Они все тут так разговаривают? Если все старейшины такие, я скоро останусь лысой!              — Ну-ну, не надо так распаляться! — весело воскликнул Годжо, крутанувшись на пятке и обращаясь к ним. — Ваш любимый учитель вернулся! Скучали?              — Да! — энергично отозвался Итадори. Кугисаки и Фушигуро молчали. — Как поездка? Всё прошло хорошо? Куда теперь? На задание?              — Вот почему Юджи мой любимчик, — мурлыкнул Годжо, явно довольный собой, доставая коробку моти и швыряя её в удивлённые руки Итадори. — И нет, не на задание. Я же обещал угощение, верно? Сегодня у нас ужин в Гиндзе.              — В Гиндзе? — Кугисаки оживилась, глаза загорелись звёздами. — Мы едим в Гиндзе?              — Ура-а! — ликовал Итадори, обхватывая Годжо, который смеялся, выглядел слишком довольным собой, пока Кугисаки хлопала в ладоши рядом — оба уже наполовину лишились рассудка от восторга. — Надо взять что-нибудь классное! Шведский стол!              — Шведский стол? Да мы найдём что-то покруче!              — Всё, что пожелаете! — подхватил Годжо, воздевая руки, пока Итадори висел на нём. — Я угощаю!              — Годжо-сэнсей, наш герой! Мы так скучали!              Фушигуро чётко чувствовал, что изначально планировалось задание, но не сказал ни слова о смене планов. Он встал, отряхнул брюки и пошёл за ними, делая вид, что раздражён, и качая головой от всей этой нелепости.              Он также ничего не сказал, подавляя это чувство. Его тени впились в лодыжки, оскаливаясь, мрачно наблюдая, как лысый шаман скрылся в кабинете директора.              — Фушигуро! Давай возьмём что-нибудь крутое!              И тени исчезли, вернувшись туда, где им было положено, временно успокоившись, пока Фушигуро шёл за Итадори, засунув руки в карманы.              Идиот.              Тихий гул фильма, всё ещё идущего на общем телевизоре, заполнял тишину. Свет экрана окутывал стены тёплыми бликами. Фушигуро лишь краем уха слышал реплики персонажей, звук для него был просто фоновой музыкой, пока он осматривал беспорядок перед собой.              Итадори раскинулся на диване, поджав ноги, уткнувшись лицом в руку, перегнувшись через подлокотник. Плед запутался у него в ногах, наполовину накрыв его, а пустая бутылка спортивного напитка стояла на полу, чуть вне досягаемости. Он донимал Фушигуро, чтобы тот присоединился к просмотру, как только закончит книгу, и когда Фушигуро наконец вышел в гостиную — его встретила именно эта картина.              Идиот спал безмятежно, будто ему всё нипочём.              Фушигуро застыл перед ним, колени слегка касались края дивана, пока он начал собирать разбросанные тарелки, складывая их, чтобы помыть утром. Он искал пульт, чтобы выключить фильм и поднять Итадори — вдвоём они ещё как-то дотащат его восемьдесят килограммов до комнаты.              (Он старался стать сильнее, но это уже детали, и Итадори об этом знать не обязательно.)              Пульт блеснул между подушками. Фушигуро наклонился над Итадори, потянулся за ним.              Фильм продолжался. Мягкая мелодия наполняла воздух. Цвета на экране становились теплее, живее. Он даже не помнил, что смотрел Итадори.              «Она никогда не перестанет им помогать, потому что она идиотка.»              Фушигуро замер, уловив реплику. Его пальцы едва касались пульта.              «Они просто берут», — продолжал женский голос. «Берут и берут, без конца. Им всё равно. Они никогда не вернут эти кусочки. Она будет отдавать, а они — брать, и ей ничего не достанется взамен.»              Он идиот.              (Фушигуро — идиот.)              Но всё же его взгляд скользнул к экрану. Он мысленно молил, чтобы Итадори не проснулся под ним, пока он полунависал над его спящей фигурой, а на экране сцена сменялась, и диалог звучал чётче.              Фильм окутывал их обоих тёплым светом. Женщина на экране вздохнула, провела рукой по волосам. За ней — оранжевый закат, небо темнело, ночь приближалась, и она снова вздохнула, поднося к губам чашку сакэ, но так и не отпила. Пожилая женщина рядом молчала, слушала.              «Она не остановится», — согласилась та. «Она просто такая.»              «Я знаю», — сказала первая. «Я знаю, и ненавижу это.»              Её глаза были полны тепла. Они горели сквозь экран. Фушигуро хотел выключить это. Он не хотел смотреть.              (Не хотел.)              «Я хочу забрать у неё всё», — прошептала она, так тихо, будто никто не должен был слышать. «Забрать, чтобы больше никто не мог ничего отнять.»              Она закрыла глаза. Подняла взгляд — он обжигал…              «И я хочу отдать ей всё», — сказала она. «Чтобы заполнить каждую потерянную часть.»              (Чтобы мы состояли друг из друга, и больше ни из кого.)              Фушигуро оглох к звукам. Он больше не слышал ни реплик, ни музыки. Он сидел на краю дивана, а за ним — свернувшийся калачиком Итадори, уткнувшийся лицом в подушку. Он чувствовал его тепло, вдыхал запах кондиционера с его худи, медленно поворачивался и смотрел на него.              (Не надо.)              Рука Фушигуро потянулась. Зависла над плечом Итадори, колебалась, но затем двинулась сама, коснулась двумя пальцами его шеи. Кожа мягко прогнулась под прикосновением, он осторожно нащупал пульс — ровный, спокойный, живой.              «Я всё ещё здесь.»              Разбуди его, — шептало что-то внутри. Просто отнеси в комнату.              Фушигуро наклонился, тихо, беззвучно. Его чёрная одежда, словно тень, накрыла Итадори целиком, скрывая от всего мира.              Его пальцы скользнули от горла, задержались на мгновение, а затем костяшки коснулись щеки Итадори. Тот сморщился во сне, но затем разгладил брови, повернулся, прижавшись щекой к его руке, пробормотал что-то несвязное и снова затих.              (Безмятежно, будто ему всё нипочём.)              Другая рука Фушигуро впилась в спинку дивана, пока пальцы медленно пробирались сквозь короткие, почти розоватые пряди Итадори. Тот вздохнул, довольный. Фушигуро повторил движение, не спеша, как когда-то, может быть, Цумики делала для него самого, и лицо Итадори выразило блаженство.              Его сердце было тихим. Но оно гремело. Так громко, что, казалось, оглушит его. Он — последний идиот. Если бы Итадори знал, он бы никогда больше не позволил Фушигуро называть его идиотом.              Имя Итадори застряло у него на губах. Фушигуро наклонился.              (Он хотел—)              «Даже ты не упустишь такой возможности, когда это то, чего хочешь больше всего, не так ли, Фушигуро Мегуми?»              Леденящий голос, полный насмешки и презрения, обрушился на Фушигуро, выхватывая всё тепло и оставляя лишь пустоту.              Фушигуро смотрел в кроваво-красный глаз, прищуренный в усмешке на щеке Итадори. Рот Сукуны растянулся в оскале.              «Не смотри на меня с таким презрением», — медленно сказал Сукуна. «Этот болван сам выбрал меня. Я ничего не делал.»              Фушигуро было плевать. Он знал, что играть в слова с проклятием, особенно таким коварным, как Сукуна, бессмысленно. Он уже сталкивался с его попыткой убить его, видел, на что тот способен.              Видел, как он вырывал сердце Итадори—              «Он ничего не знает, понимаешь?» — Сукуна звучал почти скучающе. Но Фушигуро уловил ту же насмешку. Его ногти впились в диван. «Этот дурак — высший сорт идиота. Он не видит твоих глаз — как ты за ним следишь.»              Фушигуро молчал.              «Этот болван», — продолжал Сукуна, ухмыляясь ещё шире. «Живущий так, как живёт… Ха! То, как он думает о тебе… когда даже ты, по сравнению со всей этой жалкой массой… хочешь от него чего-то.»              Глаз Сукуны сузился. Он смотрел на Фушигуро, радостно провозглашая:              «Ты хочешь его разрушить. Поглотить целиком… Неужели мы так отличаемся, Фушигуро Мегуми?»              «Отличаемся», — холодно ответил Фушигуро.              Сукуна прищурился, развлекаясь. Потому что ты не хочешь его так, как я.              (Не хочешь.)              «Показать ему?»              Фушигуро замер.              «Здесь, в самом сокровенном месте, что мы делим…» — слова Сукуны обвились вокруг его шеи, как петля. «Показать ему, чего ты хочешь… чего жаждешь…»              Его губы растянулись в оскале. Ногти Фушигуро разорвали обивку дивана.              «Потому что, Фушигуро Мегуми, ты не должен забывать —»              Сукуна исчез, но его голос звучал в ушах Фушигуро:              «Он ещё и мой.»              Под ним Итадори хмурился, ворочался, выглядел встревоженным. Что-то тёмное поднялось из груди Фушигуро, заполняя горло.              — Итадори, — сказал он, — просыпайся.              Губы Итадори шевельнулись, он схватился за худи, пробормотал. Сердце Фушигуро сжалось. Итадори снова повернул голову, на лбу — морщины, по подбородку стекала капля пота, уши краснели—              — Итадори. — Он резко тряхнул его, впиваясь пальцами в плечо. — Итадори!              Глаза Итадори широко раскрылись, дикие от неожиданности. Покраснение остановилось, он озирался, полностью выбитый из колеи. Фушигуро застыл над ним, затем быстро отстранился, когда Итадори щурился, сбитый с толку.              — Чёрт во— а? Чё? Фуши? — он тряхнул головой. — Чё случилось?.. — зевнул, потёр глаза, снова встряхнулся. Приподнялся, потирая щёку. — Что…              Фушигуро ударил его по затылку. Итадори кряхнул, съёживаясь.              — Чё я сделал? Я просто спал—              Он моргнул. — Ты тоже хотел на диване поспать?              Фушигуро замахнулся во второй раз, Итадори бормотал извинения, разражаясь сонным смехом, отбиваясь, лицо светилось от дурацкой радости.              «Ты хочешь его разрушить.»              Может, он ошибался. Может, был прав. Может, определение разрушения у Сукуны не так уж далеко от того, чего хотел Фушигуро. Может, это и делало его таким же отвратительным.              Но если Итадори всё ещё был готов оставаться рядом, зная это —              То у Фушигуро не было причин отпускать его.