Плюс тридцать восемь градусов в тени

Плюс тридцать восемь градусов в тени. Новомодные часы на запястье Сынмина не сдвигаются с этой ужасающей отметки все те десять минут, что он ждёт прохлады. На улице зной. На улице полдень и солнце печёт так, будто решило превратить весь мир в огромную печь крематория. На улице почти нет теней и сейчас Сынмину приходится перестать жалеть белую дизайнерскую футболку и вплотную прижаться к стволу дерева, чтобы немного передохнуть. В детстве всё ощущалось не так плохо. В детстве они с друзьями дули друг на друга запахом клубники изо рта, чтобы остудиться, скидывали футболки и бежали в лесок, по пути забывая о своих проблемах. Сейчас появилась одышка и головокружение просто от нахождения в сознании. Голова гудела, словно Сынмин успел получить солнечный удар, пока дошёл до знакомой с детства полянки. Он любил здесь быть. В любую погоду, в любое время дня. Он звал сюда друзей, они залезали на дерево, пытались мастерить качели, подвешивая деревяшки на хлипких ветках, пока взрослые не видели. Те всегда говорили, что это опасно, но детям опасность не страшна. Сейчас, поднимая голову к листве, Сынмин и сам видел, какими тонкими были ветви. Они чудом выдерживали детей. А тогда, раньше… …только Хёнджун замечал, что что-то не так. Только он предлагал заняться чем-то другим, но из раза в раз получал отказ. Наверное, он от обиды уходил бы, если бы отказ давал не Сынмин. Хёнджун всегда излишне переживал и боялся. Он всегда бегал медленнее других на своих длинных и тонких ногах и чаще всех озирался по сторонам. Он осматривал малину на наличие жуков и червяков внутри, а иногда и вовсе разламывал ягоду надвое, лишь бы не съесть лишнего. Он отказывался ходить босиком по лесу, боясь напороться на разбитое стекло. И он сильнее остальных не любил жару. Да и холод… и дождь, и снег, и ветер. Хёнджун вообще мало, что любил, подумал Сынмин с ухмылкой. Он был таким привередой, каких ещё поискать. Их общие друзья иногда дразнили его за это. Называли единственным избалованным ребёночком в семье. Завидовали и иногда злились, когда Хёнджун отказывался вместе с ними бегать под градом и грозой, потому что ему и дома хорошо. И всё же улыбка, пришедшая с воспоминаниями, быстро исчезла с его лица. Он ещё не хотел уходить домой, он хотел вспомнить как можно больше. Его детство закончилось почти восемь лет назад. Бесконечные ряды друзей редели с каждым годом. У каждого появлялись амбиции, не связанные друг с другом. Все взрослели. Хёнджун тоже взрослел. Обижался и возмущался всё тише, больше уходил в свои мысли. Может, в этом были виноваты бесконечные насмешки других ребят, Сынмин не мог знать, но он старался как можно чаще говорить с ним обо всём подряд. Может, поэтому Хёнджун стал последним из друзей, с кем Сынмин сидел под этим деревом. Целых восемь лет назад. Тяжело вздохнув, Сынмин присел на землю, в надежде облегчить страдания. Его глаза закрылись сами собой и, не переча своей усталости, Сынмин лег на землю. Сон накрыл его с головой сразу же. Словно он, как Алиса, провалился в бездонную яму. Голова закружилась, воспоминания перемешались в одну кучу, собираясь в силуэт Хёнджуна. В тонкий, юношеский, лёгкий и тихий образ, который легко сдуло бы ветром. В ту, последнюю встречу Сынмин тоже лежал на земле. Погода была намного приятнее, но тело всё равно молило об отдыхе. Хёнджун сидел рядом, невесомо перебирал волосы Сынмина тонкими прохладными пальцами. — Как думаешь, мы тут ещё встретимся? — спросил он тогда так тихо, что Сынмин подумал, что сам придумал эту реплику. Он не шелохнулся, не доверяя своему слуху, а Хёнджун продолжил. — Вот сейчас мы поступим куда-нибудь, куда нам всегда хотелось, разбредёмся по делам… У нас ещё останется время так сидеть? Сынмину от тех слов стало грустно. Он был не из робкого десятка, но разлуки боялся, как огня. Сильнее боялся лишь пообещать всегда быть рядом и не выполнить обещания. — Я тут распинаюсь, а ты спишь, да? — в своей привычной, совсем по-детски обиженной манере пробурчал Хёнджун, убирая руку с головы Сынмина. И ещё до того, как тот успел придумать шутку, Хёнджун наклонился и оставил на его губах совсем невесомый, тихий поцелуй, похожий на ветер так же сильно, как и касания. — Мне надо будет уехать уже сегодня, представляешь? Сынмин резко открыл глаза и поднялся. Не тогда, в прошлом, а сейчас. Тогда, восемь лет назад, он не шелохнулся, не зная, как реагировать. Он даже перестал дышать, поэтому Хёнджуну, не обделённому умом, не потребовалось много времени, чтобы понять, что его поцелуй не остался незамеченным. Тогда он струсил и сбежал. А Сынмин струсил, и не стал его догонять. Он, может, и хотел бы, но совсем не понимал, что он мог сказать, как ответить. Ему потребовался почти год, чтобы придумать правильные слова и ещё три, чтобы понять, что их правильность уже исчерпала себя. После этого он и начал каждый год приезжать и сидеть под этим деревом по несколько часов, ожидая неизвестно чего. И каждый раз он уходил с пустотой на душе, словно жара и старое дерево высасывали из него все силы, чтобы дождаться следующего года. Широко раскрыв рот, Сынмин зевнул и поёжился, когда ветер принёс к нему запах клубники. Его тело, видимо, успело привыкнуть к несчастным тридцати восьми градусам в тени. — Все восемь лет тут спал? — послышался из-за спины едва знакомый голос. Заторможенный сном разум не сразу подсказал Сынмину обернуться, чтобы увидеть парня в цветастой рубашке с коротким рукавом, широкий голубых джинсах и с длинными кудрявыми волосами. — Нет, я… — начал было оправдываться Сынмин, но резко замолчал. Его голос спросонья сломался и ему пришлось откашляться пару раз, чтобы вернуть его в норму, пока второй парень тихо смеялся. Наконец, взглянув на его загнутые в улыбке кончики губ, Сынмин шумно выдохнул: — Хёнджун. — Сынмин, — в тон ему отозвался Хёнджун, мгновенно переставая смеяться. Только улыбка не сползла с его лица, пока он разглядывал Сынмина. Подмечал все изменения, пока тот занимался тем же самым. — Это немного неловко, да? Встретиться снова. — Только не сбегай снова… — Так ты меня в этом винишь? — воскликнул Хёнджун, широко открывая глаза и поднимая брови. — Вот это да! — Нет, конечно, — стушевался Сынмин и отвернулся, почувствовав, как краснеют его щёки. Хотя Хёнджун этого мог даже не заметить. Наверняка он и без того был весь красный и мокрый от зноя. Сколько он уже находился на улице? Час? Два? — Я не сбегу, — пообещал Хёнджун. — Я буду верить, что если ты здесь, значит ты тоже хотел встретиться. Это было правдой, но вместо ответа Сынмин вдохнул полной грудью, чтобы лёгкие затрещали от наполненности. Ничего кроме их с Хёнджуном дыхания не нарушало полуденную тишину, словно на улице была поздняя ночь. Словно надвигалась опасность, поэтому всё живое спряталось. Только два болвана под деревом продолжали ждать непонятно чего. — Пойдём куда-нибудь? Здесь же невыносимо, — предложил Хёнджун, поднимаясь на ноги. Он протянул Сынмину руку, за которую тот, не думая, схватился. — Не нужно было джинсы надевать, — отозвался он слегка недовольно, пускай и хотел бы уйти с улицы ещё десяток минут назад. В ответ Хёнджун лишь осмотрел его ноги в шортах до колена, но ничего не сказал. — Ты стал таким ярким. — Нравится? — усмехнулся Хёнджун, потянув за подол рубашки, чтобы Сынмин мог получше рассмотреть рисунок на ней. А в детстве он носил однотонные футболки. Либо серые, либо красные. И скучные джинсовые шорты с грязно-белыми кроссовками. — Думаю ещё волосы в зелёный покрасить, только боюсь, что начальник повесится от такого. Сынмин улыбнулся, представляя толстого дяденьку в строгом костюме, который падает замертво как только видит зелёноволосого Хёнджуна. Того самого Хёнджуна, который в последние годы их дружбы боялся показаться странным и слишком заметным. — Мне кажется, тебе пойдёт, — поддержал Сынмин, бросаясь следом за старым другом к дому, где получилось бы спрятаться от палящего солнца и поговорить обо всём, что изменилось за долгие восемь лет.