Я скучаю

В мастерской пахло тем, что всегда казалось ей отталкивающим и в то же время странно манящим: сырой древесиной, затхлыми чернилами, густой масляной краской. Полумрак цеплялся за углы, будто боялся рассеяться, и лишь полосы пыли в свете оконного проёма вычерчивали тени, похожие на размытые штрихи художника. На столе — стопка пожелтевшей бумаги, зажатая между обломками угля. Пальцы, обычно уверенные, теперь замерли, словно каждая линия на конвертах имела вес приговора.  Слишком узнаваемый почерк — острый, вытянутый, будто каждая буква боролась за право быть замеченной. Ни один штрих не выпадал из её памяти. Она узнала бы его даже во сне, в котором буквы превратились бы в узоры паутины. Подтверждений не требовалось — это Ксавье. Имя, которое Аддамс тщательно вычёркивала из внутреннего словаря, чтобы не произносить когда-либо еще раз, ведь ровным голосом, холодным тоном и выученным презрением еще с детства умела выстроить вокруг себя крепость, неприступную для чужих чувств. Но рука, тянущаяся к письму, предательски дрогнула.  Первый конверт треснул по сгибу, и звук этот был странно громким в гробовой тишине мастерской, словно ломалась не бумага, а хрупкая граница, которую она возводила между собой и воспоминаниями. Это было ещё одно письмо, которое никогда не дошло до неё. Возможно, из рук Инид, нашла его ранее прежнего и решила не отдавать. То ли из личных принципов, то ли сочла неважным для вечно занятой странноватой девочки с косичками, или по глупой забывчивости.  Чернила потускнели, местами размылись, оставив впечатление слёз. Нет — не слёз. Уэнсдей отказывалась верить в эту сентиментальную слабость. Ксавье, каким она помнила его, не плакал. Его кисть дрожала, но не из-за отчаяния — из-за настойчивости. Его взгляд искал её глаза, но не умолял. И всё же пятна на бумаге упрямо твердили обратное. Она помнила его так ясно, что каждый образ, появлявшийся в памяти, казался живым, почти дышащим, и воздух вокруг будто сгущался, наполняясь тихим, почти болезненным эхом его присутствия; он был странно нормальным среди всей Академии, спокойным якорем в мире, где всё остальное скользило по краям абсурда, и каждый жест, от лёгкого наклона головы до ровной походки по коридору, излучал такую точную, почти осязаемую гармонию, отчего давление в грудной клетке усиливалось, дыхание же замедлялось, боясь нарушить этот невидимый ритм. Чрезмерно нелепо было называть его преступником, подозревая зло там, где не было ничего, кроме чистой порядочности и тихого любопытства; её собственная подозрительность, эта привычка видеть угрозу даже в дружеских жестах, окрасила сей образ чужой тенью, ложью, которую сама слагала в своем разуме, словно тень за дверью, которой не существует, — и теперь это чувство вины жгло изнутри, острой болью, медленно проникающей под кожу и оставляющей холодный след, будто кто-то водил по позвоночнику кистью, покрытой ледяными чернилами. Она зажала письмо у груди, пальцы обернулись в белые костяшки, что было так по-Аддамсовски — семья фриков, со своими причудами, только теперь они сжимались не от радостного зрелища власти над чужими мучениями, а от того, что сама Уэнсдей не могла объяснить. Дыхание застряло между старой древесиной и густым запахом масляной краски, и вдруг тихо, почти шёпотом, вырвалось из неё: — Ведь ты обещал вернуться, Ксавье.. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и невесёлые, как капли смолы на старых полках мастерской. Она слышала собственное сердце, стучащее с отчаянной ясностью, и ощущала, как прошлое сталкивается с настоящим: образы его ровного шага по коридорам Академии, взгляд, который всегда видел правду — всё это вдруг обрушилось на неё лавиной вдруг искренного сожаления. В глубине ее черных глаз, где обычно царила ледяная безмятежность, теперь плескалась буря. Уэнсдей, всегда воплощение самообладания, ощущала, как тонкая грань между ее привычным образом и бушующими внутри эмоциями истончается до нити. Желание заплакать, это предательское, жгучее чувство, подступало к горлу, грозя вырваться наружу и разрушить тщательно выстроенную крепость ее сдержанности. С одной стороны, ее сущность, закаленная в горниле одиночества и самодостаточности, требовала непоколебимости. Образ, высечен из камня, не знающего слабости, не подвластного слезам. Она была той, кто наблюдает, анализирует, не позволяет себе поддаваться мимолетным порывам, только вот в самой сердцевине беззащитной души, адским пламенем разгоралась вина. Уход Торпа, словно острый осколок льда, вонзился сквозь кожу, оставив зияющую рану, словно вырванный с корнем цветок из ее мрачного сада, оставивший после себя уродливую яму, наполненную сожалением. Не прощение себя за то, что не смогла удержать его, не смогла разглядеть истину раньше, не смогла быть той, кто ему был нужен терзало Уэнс, как стая голодных воронов. Каждое воспоминание о мимолетной улыбке, о его запахе, о его присутствии, которое теперь стало лишь призраком, вдруг возникло новым ударом по ее хрупкой обороне. Каждый раз, когда слеза грозила сорваться с ресниц, она сжимала кулаки так, что ногти впивались в ладони, пытаясь заглушить внутреннюю боль внешней.  Дверь мастерской приоткрылась, и в узкий луч света вошла Инид, осторожно ступая по скрипучему полу, словно боясь потревожить что-то невидимое, но важное. Её взгляд сразу упал на Уэнсдей, стоящую возле сломанного мольберта, и она замерла, едва заметно наклонив голову: на холодных, бледных щеках девушки блестели крошечные капли слёз, почти незаметные в полумраке, но для волчицы достаточно явные, чтобы почувствовать всю тяжесть и скрытую боль, которую та пыталась подавить. Синклер сжала кулаки, будто удерживая себя от того, чтобы броситься к подруге и утешить её, но увидела, что та неподвижна, словно каменная статуя, и каждое движение было выверено и сдержано. Слёзы на щеках — почти кощунство — нарушали ту тщательно выстроенную броню, и в этом тихом блеске света девушка увидела, насколько глубоко бьётся рана, которую сама Уэнсдей пыталась замаскировать.  — Ты что, плачешь? — не верит увиденному, но перед ней то, чего зефирка-Инид не видела никогда: уязвимость брюнетки.  Уэнсдей не повернулась, не подняла глаз, лишь сжала пальцы в тонких перчатках сильнее, будто хотела вдавить капли слёз обратно в кожу. Её голос вырвался тихо, ровно, почти шёпотом, но с холодной строгостью: — Нет. Она сказала это так, словно сама пыталась убедить себя, что слова — это не признание слабости, а заклинание, которое удерживает её от падения.  Меньше всего сейчас Аддамс хотела видеть Синклер. Не сейчас, когда она выглядит так жалко, а привычка держать всё под контролем ускользает из рук. Инид сделала шаг вперёд, но замерла вновь, ощущая, как её собственная осторожность и уважение к чужим границам борются с желанием просто обнять и впитать в себя капли, ярко блестящие на её щеках. И все же, не могла сдержать собственного любопытства: — Почему тогда слезы на щеках? Уэнсдей напряглась, почувствовав тонкую, едва заметную нить раздражения, которая пробежала по позвоночнику, как ледяная игла. Она медленно повернула голову, лишь на мгновение, и её взгляд встретился с Инид — холодный, ровный, но с едкой тенью укола, скрытого за маской сдержанности. — Письмо от Ксавье, — голос прозвучал тихо, но каждый звук был словно отточенным клинком, — Ты могла отдать его, но вместо этого решила скрыть. Решила, что для меня это мелочь — в словах не было ярости, скорее тихая, колкая злость, едва заметная, но неумолимая, как снег, который падает на ещё тёплую землю и тает слишком медленно, оставляя холод. Уэнсдей старалась не дать слёзам возможности прорваться еще раз, и именно это желание сдерживать себя делало тон злости едким, почти невидимым для постороннего, но для Инид — абсолютно понятным. Волчица насторожилась, яркие волосы слегка разметались по плечам от лёгкого движения, а глаза — широко раскрытые, тревожные — ловили каждый нюанс в голосе и взгляде. Чувство, что здесь нет обычной, привычной для Аддамс холодной отстранённости, а что-то более хрупкое, почти живое: уязвимость, смешанная с тихой, колкой обидой, теперь более явно.  — Я.. — начала та, осторожно, словно пытаясь подобрать слова, которые не заденут уже и без того задетое, — я думала, что это.. Но Уэнсдей не позволила закончить фразу, только наклонила подбородок, сжав пальцы, и ровно, но с едкой ноткой разочарования взвыла: — Ты думала? Думала за меня, что я не хочу знать, что для меня важно?! — от громкого тона, Синклер хотелось забиться в угол, ведь она и вправду не знала, как будет лучше для её подруги.  Потому Инид сделала шаг назад, сжимая руки перед собой, словно защищаясь от внезапного шквала эмоций, и опустила взгляд, стараясь найти хоть малейший способ смягчить удар слов. — Я хотела защитить тебя, чтобы ты не чувствовала вину. Ты бы сделала также!  — Я бы не стала тебе лгать.. Инид замерла, чувствуя, как слова попадают прямо в сердце, мягко, но безжалостно, оставляя в груди тяжесть, которую невозможно отмахнуть. Она хотела что-то сказать, оправдаться, но понимала — никакие слова не вернут то, что уже потеряно. Ксавье не вернётся. И в этом ужасе и в этой пустоте, которая тянулась за ними как длинная тень, Инид видела, что Уэнсдей знает это лучше всех. Теперь она сделала медленный, почти неуловимый шаг вперёд, и неожиданно, словно сама не могла больше держать стены сдержанности, обняла подругу. Её объятие было лёгким, почти осторожным, но в нём сквозила вся тяжесть сдерживаемой тоски. Плечи Синклер дрогнули, но она не отстранилась, чувствуя, как через это прикосновение Уэнсдей отдаёт часть своей боли, своё горькое сожаление. Внутри всплыл образ Ксавье — его улыбка, тихий смех, слова, которые теперь казались эхом далёкой жизни. — Я так скучаю.. Надеюсь, он меня простит.