Всё ещё Его.

Ещё пару лет назад Маруся казалась Жениной гордостью и бедой одновременно. С ней всё всегда было на виду: то короткая юбка в мороз, то яркая помада, то смех на весь двор. Она и правда напоминала заводную игрушку — никогда не уставала, никогда не сидела на месте. Могла сорваться в ночь, танцевать на кухне под магнитофон, спорить с каждым, кто пытался её учить жить. Боков тогда смотрел на неё с какой-то тихой радостью и тревогой. Женя не знал, как удержать рядом — она словно принадлежала сразу всем: и компании ребят, и шумной подружке с их двора, и случайным знакомым, которые звонили ей среди ночи. Ему же оставалась та редкая Маруся без маски, уставшая, в старой футболке, босиком по линолеуму. Супергероиня, с которой вдруг спадал весь лоск и оставалась обычная девчонка. Но всё изменилось в тот год, когда врачи впервые сказали слово «диагноз». Женя помнил тот кабинет: зелёная краска на стенах, запах лекарств и холод, который пробирал до костей. Маруся сначала отшутилась, мол, «да быть не может», но глаза её дрогнули. С тех пор будто весь её смех пересох. Болезнь вошла в жизнь незаметно, но быстро разрослась. Сначала — усталость, синяки под глазами, которые она прятала под тональным кремом. Потом — пропавший аппетит, тихие ночи, когда она подолгу лежала, глядя в потолок, а дальше одна лишь боль, больницы, уколы, бумажные стаканчики с водой и какие-то бесконечные анализы. Женя оказался рядом и если раньше он чувствовал себя лишним в её яркой, сверкающей жизни, то теперь вдруг понял — без него она попросту не справляется. Он вставал раньше, чтобы сварить куриный суп, тот самый прозрачный, «как в детстве». Мелко шинковал морковь, снимал пенку, крошил петрушку. Суп она ела нехотя, но всё равно благодарила и мужчина видел: хоть чуть-чуть, но силы возвращаются. Женя носил её справки, сидел в коридорах больницы, часами слушая, как сквозняки хлопают дверями. Иногда заходил к ней в палату с яблоками или журналами, а Маруся улыбалась натянуто, но эта улыбка всё равно была дороже всего. Маруся изменилась. Та кукольная, блестящая девочка исчезла. Вместо неё появилась хрупкая, почти прозрачная женщина, которая в одночасье повзрослела. Женя помнил, как в очередной вечер она сказала: — Жень, оставь меня… Я уже не я. Евгений хотел возразить, но слов не нашёл. Потому что и правда: та прежняя Маруся словно растворилась, но взамен появилась другая: настоящая. Не наряд, не роль, не игра. Просто она. Иногда, когда ей становилось легче, Женя ставил на плиту чайник и ловил её взгляд. В этом взгляде было столько доверия, что он вдруг чувствовал: вот оно, настоящее. Никакая она не кукла. Живая. Страдающая. И его. Боков продолжал ухаживать: стирал её вещи, менял бельё на кровати, подогревал еду. Иногда сидел рядом всю ночь, когда её мучила бессонница. Иногда молча держал за руку, когда боль жгла кожу. Можно было понять одну простую истину: любить легко, когда человек красивый, весёлый, нарядный. Но настоящая любовь — это варить суп в пять утра, это не уходить из больничного коридора, это глотать ком в горле и продолжать держать её ладонь, пока Маруся постепенно становилась слабее. Но в ней просыпалась какая-то новая честность, которой раньше он не знал. И каждый раз, когда она шептала ему «спасибо», мужчина ловил себя на том, что впервые за все эти годы рядом с ней он чувствует себя нужным по-настоящему. Боков ведь помнил, как в июне солнце било сквозь листву, и Маруся лежала рядом на траве, смеясь, а он водил пальцем по её щеке, считая веснушки одну за другой. Помнил её запах вперемешку с табаком из его сигарет. Помнил, как Марина, засыпая, всегда укрывала его, даже если сама мёрзла. Эти воспоминания жили в нём сильнее, чем её нынешний, угасающий облик. Теперь же, Его Маруся всё чаще отворачивала лицо к стене и тогда Женя понимал: жена не хочет, чтобы он запоминал её такой. А потом всё случилось быстро. Слишком быстро для него и слишком мучительно для неё. Теперь в квартире было тихо. После того рокового дня, когда её тело осталось где-то там, казалось бы, в совсем чужом и темном для такой светлой души месте, Евгений открыл дверь в дом и будто шагнул в прошлое. На вешалке висела её куртка, та самая джинсовая, со стёртыми манжетами. На полке валялась заколка в виде цветка, которой она всегда нервно закалывала волосы, а на кухне кружка с трещиной, из которой Маруся любила пить сладкий чай. Всё осталось на своих местах, как будто Маруся просто вышла за хлебом с молоком и вот-вот вернётся. Женя сел на табурет у стола и долго не мог пошевелиться. На плите стояла кастрюля с недоеденным супом — вчерашним, который он варил по привычке, хотя она уже ничего не ела. Теперь этот суп пах пустотой и отчаянием. Он наклонился, вдохнул и отшатнулся, словно от чего-то мерзкого. Закрыл крышку, но от этого запах никуда не делся. Дальше Боков пошёл в комнату. На подушке ещё отпечаталась вмятина от её головы. Одеяло было сброшено на край, словно она встала и забыла поправить. Женя осторожно сел на кровать, коснулся рукой наволочки и ощутил — ткань ещё хранит её тепло. Сердце сжалось так, что он закрыл глаза. Снова вспомнил, как когда-то летом Маруся смеялась, дёргала рукой: «Жень, ну хватит, ну что ты как ребёнок?» А тот всё равно продолжал, упрямо, будто боялся, что если перестанет гладить её светлые, длинные волосы то она исчезнет и теперь этот смех звучал в голове слишком ясно, слишком больно. Сначала пытался держаться. Разложил её вещи по местам, как будто в этом был порядок, но потом вдруг сорвался: открыл шкаф, вдохнул запах её одежды и понял это и есть последнее, что осталось. Ткань, пропитанная её духами, дымом его сигарет, летом, солнцем, жизнью. Он вцепился в её кофту, прижал к лицу и тихо застонал. Ночью Боков не спал. Сидел на подоконнике, курил одну за другой, слушал, как редкие машины проезжают по пустой улице. В какой-то момент поймал себя на том, что ждёт её шагов в коридоре. Ждёт, что дверь скрипнет, Маруся войдёт, уронив сумку на пол, и бросит с порога: «Ты опять куришь на голодный желудок?» Но тишина была вязкая и глухая. Через несколько дней Женя заметил: все вокруг живут так, будто ничего не случилось. Соседка ругается на лестнице с мужем, во дворе пацаны гоняют мяч, в магазине очередь за гречкой м только для него время будто остановилось. Каждый день один и тот же, каждый вечер одно и то же одиночество. Он перестал варить супы. Перестал покупать продукты «для двоих». Перестал накрывать стол. Всё остальное казалось ненужным, но иногда, когда Боков открывал форточку, в комнату врывался сквозняк и шевелил занавеску, он ловил себя на том, что сердце вдруг замирает. Ему чудилось — это Его Маруся. Её движение, её дыхание. И тогда он понимал: Марина всё ещё здесь. Вещи, запахи, память — всё хранит её и именно это делало боль ещё острее. Прошло несколько недель, месяцев, лет, но Женя так и не научился жить без неё. Каждый раз, возвращаясь домой, он сначала открывал дверь осторожно, как будто боялся спугнуть её присутствие. Словно если сделает шаг тише, то вдруг застанет её за столом, с кружкой сладкого чая, с веснушками на лице и усталой, но живой улыбкой. Но за дверью всегда ждала только пустота. И он принимал её день за днём, ночь за ночью. С единственным утешением: Маруся теперь жила только в нём. И Боков не собирался её отпускать.