Половина третьего

      Десять дней спустя Кристионас сидел в поезде до Клайпеды и пытался понять, какого хуя он снова совершает эту ошибку и едет домой на Рождество. Вагон был забит битком, багажные полки ломились от сумок и пакетов с подарками, стекла уже запотели, от духоты было тяжело дышать. Пробираясь к своему месту, Кристионас посматривал по сторонам – а вдруг Лукас все-таки окажется в этом же поезде. Но, наверное, Лукас был сыном получше и поехал домой раньше. Когда Кристионас впервые за несколько месяцев открыл семейный чат и написал, что взял билет на утро сочельника, 24 декабря, прокомментировала это только мать – пожалела, что из-за позднего приезда он не попадет со всеми на утреннюю исповедь. Кристионас закатил глаза, посмотрел в экран с презрением. В следующем году он точно никуда не поедет.       В лучах утреннего солнца заснеженные поля за окном казались золотыми. В вагоне пахло кофе и мандаринами, негромкие разговоры и периодический смех сливались в усыпляющий белый шум. Обстановка была радостной и предвкушающей, и только Кристионасу с каждым километром по направлению к морю становилось все более тошно. Он утомленно прикрыл глаза, и в сознании снова всплыла вечеринка – происходило это постоянно, и контролировать свои видения он не мог.       Вспоминать оттуда было особо нечего – из-за его состояния вечер остался в памяти тонкой пачкой разрозненных мутных полароидов. Но на них зафиксировалась вспышка навязчивого интереса к Лукасу, отражения огоньков в его глазах, старый диван в коридоре, на который Кристионас захотел его повалить и забраться сверху. Здесь реальности оказывалось недостаточно, и мозг начинал дорисовывать эту картинку: раз за разом Кристионас представлял, как Лукас лежит на спине с разметавшимися вокруг головы волосами и скучающее выражение его лица сменяется смесью испуга и покорного предвкушения. Расстановка сил была непривычной и оттого не давала покоя только сильнее. На последнем полароидном воспоминании отпечаталось холодное жжение внутри, когда в конце вечера Лукас ушел вместе с Йокубасом.       Почему его вдруг так замкнуло, Кристионас не понимал, как не понимал и того, что об их встрече и нем самом подумал сам Лукас. Нужно было найти возможность встретиться с ним снова, чтобы прояснить ситуацию, и Кристионас собирался заняться этим сразу после праздников – если переживет поездку домой.       Четыре с лишним часа спустя он сошел с поезда в Кретинге. Отец встретил его на машине и повез домой по предпразднично опустевшему городу, все магазины в котором уже закрылись и только темные витрины мигали гирляндами. После обмена дежурными вопросами и такими же ответами в салоне повисла неуютная вязкая тишина. Дома, как и всегда, не изменилось ничего: свет в прихожей горел все так же тускло, и от самих стен, казалось, пахло десятилетиями готовки, пылью и какой-то затхлой влажностью. Из кухни вышла мать с полотенцем в руках, осмотрела его, на секунду дольше задержавшись на проколотых ушах, и перекрестила издалека.       – Слава Богу, что доехал. Все-таки Рождество надо встречать дома, – проговорила она. – Жаль только, на исповеди тебя с нами не было.       – Ага, и я тебя рад видеть, – Кристионас скинул рюкзак на пол, начал снимать пальто – за своими зимними вещами он так до сих пор и не съездил.       Следом из кухни показалась сестра и, протиснувшись мимо родителей в тесной прихожей, обняла его. Чуть помедлив, Кристионас обнял ее тоже. Близки они не были, но сестра ему скорее сочувствовала, чем осуждала, и потому относиться к ней теплее было проще.        – Ты голодный? – спросила мать, наблюдая за ними.       – Нет, – сказал Кристионас, хотя есть вообще-то хотелось. – Я пойду пока отдохну, устал с дороги.       – Давай помогу, – сестра забрала у него пальто, а сам он, подхватив рюкзак, поспешил спрятаться от них всех в своей бывшей комнате. Голова уже начинала болеть; до обратного поезда оставалось больше суток. Кристионас подумал, что ему все-таки стоит съездить в Каунас за вещами и заодно пополнить у Мантаса свою домашнюю аптечку для трудных жизненных ситуаций.       Комната была узкой, как пенал, и ее окно выходило на кусок соседнего дома и деревья во дворе. Когда-то Кристионас любил наблюдать за ними во всех их облачениях, но теперь виделся с этими деревьями только тогда, когда они стояли неприветливыми и черными. С годами комната превратилась в склад какого-то хлама, и в ней, и без того тесной, теперь почти невозможно было развернуться. К его приезду кровать застелили застиранным постельным бельем в побледневший цветочек. Было и еще одно приготовление – полка, на которую он раньше складывал учебники, была расчищена и протерта, и на нее мать поставила икону и зажженную свечку, от которой сладковато пахло воском. Кристионас пробрался к полке и ее задул.       Из кухни тянуло запахами рыбы и теста – мать с сестрой занимались ужином. Отец наверняка ушел в гостиную вздремнуть, как он делал каждый год. Кристионас тоже прилег на кровать, вид с которой казался одновременно до боли знакомым и совершенно чужим. Чем убить время, было непонятно. Он полистал инстаграм, в котором сегодня все были счастливые, приторные и постили сторис со своими елками, печеньками и семьями в идиотских рождественских свитерах. На странице Лукаса обновлений не было – наверное, он тоже принадлежал к той категории людей, кто сейчас изнывал от тоски в своих старых комнатах и уже считал часы до отъезда. С другой стороны, он и так почти никогда ничего не выкладывал.       Вряд ли Лукас захочет встретиться с ним просто так: они ведь толком не пообщались, а он не казался человеком, которому интересно проводить время с почти незнакомцами. Нужно будет закинуть Йокубасу идею собраться втроем. Или, может, выдумать к Лукасу какое-нибудь дело? Обсудить совместную песню?       Сверху экрана вылезла заглушка уведомления из вотсапа – Йокубас, словно почувствовав, ему написал. Ты там как? Доехал? 15.14

Норм. Залегаю на дно в Кретинге

15.14

А ты как? Че делаете?

15.14

Да ничего особенно. Готовим 15.15 И сразу едим 15.15 До ужина, по ходу, ни хера не доживет 15.15 Но если серьезно, то как настроение? 15.15

В окно пока не вышел, если ты об этом

15.15

Хаха, очень смешно 15.15 Пиши, если тебя надо будет спасать Угоню у брата тачку 15.16

Ну так не бухай тогда сегодня!!

15.16

Блять… поздно… 15.16

Тогда бухай!!

15.16

Не переживай, все в порядке у меня

Люблю!

15.16

🖤 15.17       Йокубас тоже не выложил никаких сторис, но он был редко встречающимся в природе видом – человеком из нормальной семьи, и Кристионас и без этого знал, что он искренне рад провести время с людьми, которых любит и которые любят его. Несколько лет назад Йокубас, бывший в курсе его домашних сложностей, неожиданно предложил остаться с ним на Рождество в Каунасе. Предварительно он даже успел обсудить это с родителями, и те совсем не были против принять в своем доме его друга, о котором они так много слышали. Это приглашение Кристионаса озадачило и даже испугало; как проходит неформальное Рождество с приятными людьми, он не представлял. Вдобавок в разговоре Йокубаса с родителями наверняка всплыли его разногласия с семьей, католическая школа, возможно, даже ориентация, и он, еще никуда не придя, заранее ощущал себя там чужим и проблемным. От того предложения Кристионас отказался, но до сих пор иногда о нем думал.       Кристионас откинул телефон на кровать, тяжко вздохнул, обвел глазами случайные предметы мебели, пакеты и неопределенного вида свертки, которыми была заставлена комната. То, что осталось здесь от него, лежало под кроватью в двух коробках, и ему вдруг иррационально захотелось в них порыться. Идея была плохой по умолчанию, но импульс уже успел пробежать по нейронам, а сдерживать свои импульсы Кристионас умел плохо. Не успев толком подумать, он слез на пол, нырнул под кровать и выдвинул оттуда пыльные коробки.          В первой на самом верху лежала стопка общих фотографий его класса, которые традиционно делали в первый день учебы. Двадцать пять детей, позже – подростков, в одинаковых бордовых пиджаках стояли в одной и той же точке на фоне часовни; по разным углам снимков плохим фотошопом были наляпаны эмблема школы, девиз Pax et Bonum и даты учебного года. В какой-то дереализации Кристионас пролистал их все – он не видел этих фотографий почти десять лет и забыл, что они существуют. В старших классах он уже себя узнавал, видел в глазах знакомую дерзкую обреченность и вызов, но тот мальчик, которым он был до этого, казался чужим человеком. Кристионас его помнил, но воспоминания были опосредованными, словно не из его жизни, а из какого-нибудь фильма.        Тому, чужому Кристионасу наивно хотелось быть хорошим. Это не казалось сложным: слушай старших, молись утром и перед сном, ходи на службу, избегай греха в поступках и мыслях, помни, что Бог видит все. Но скоро выяснилось, что хорошим он быть не может по определению, потому что с самого начала он был мальчиком с изъяном.       Себе Кристионас никогда не нравился: он был нескладным и тощим, и бордовый форменный пиджак всегда был ему как будто велик. Наблюдая за одноклассниками, подвижными и бойкими, с раскрасневшимися после уличных игр лицами, ему мучительно хотелось быть таким же, как они. Кристионас старался держаться к ним поближе и смотреть повнимательнее, словно мог подхватить от них эту жизненную силу, как какой-нибудь грипп. Он особенно сильно полюбил хор – и не только потому, что ему нравилось петь, но и потому, что там легко было исподтишка подсматривать, как в торжественном рассеянном свете школьной часовни двигаются губы этих мальчиков, к которым его тянуло со странной болезненной завистью, как напрягаются их шеи, опускаются и подрагивают ресницы.       В жаркий весенний день, когда в классе из-за духоты уже открыли окна, сидевший перед ним одноклассник снял пиджак, и долгое время спустя Кристионас понял, что давно не слышит учителя и только смотрит на его широкие плечи в белой рубашке, а во рту у него при этом пересохло и дышать стало тяжело.       Нынешний Кристионас помнил, как этого предыдущего чужого Кристионаса оглушило страхом и отчаянием от первого осознания того, что именно с ним происходит, как он ни разу так и не осмелился признаться в этом на исповеди и оттого чувствовал себя еще хуже, и как в итоге решил, что он, должно быть, по-настоящему дурной человек, если никакие молитвы не в силах избавить его от греховных мыслей. Теперь все эти воспоминания только злили; как же легко детям промыть мозги.        Кристионас с раздражением запихал фотографии в коробку боком, немного помяв верхнюю. Под ними были сложены книги, в том числе когда-то его любимая – «Моя семья и другие звери» Джеральда Даррелла, потрепанная и с наполовину оторванным корешком от того, как часто он складывал ее пополам, чтобы удобнее было читать в кровати. Ему нравилось представлять себя в этом идеальном мире, где были большая дружная семья, веселые будни и вечно солнечный остров Корфу, но со временем перечитывать ее стало неприятно – казалось, что даже если бы у семьи из книги была возможность его усыновить, они бы никогда этого не сделали, потому что он принадлежать этому идеальному миру не мог.       Кристионас задумался, не забрать ли книгу с собой, но тут за дверью раздались шаги, и голос сестры спросил:       – Кристас? Я могу зайти?       Он сунул книгу обратно, задвинул обе коробки под кровать, сел на нее и ответил:       – Заходи.       Дверь медленно приоткрылась, и сестра аккуратно вошла в нее боком, неся в одной руке дымящуюся чашку чая, а в другой тарелку с нарезанным яблоком и парой кусочков ржаного хлеба с медом. При виде еды в животе заурчало, и Кристионас неловко сказал:       – О, спасибо.       – Я же знала, что ты сам не попросишь, будешь голодный сидеть… – сестра растерянно осмотрелась, пытаясь понять, куда все это пристроить, и Кристионас предложил:       – Давай на пол, мне без разницы.       Он снова съехал с кровати, взял у сестры тарелку и чашку, поставил рядом с собой. Она присела чуть поодаль, обхватив колени руками. Первый кусок хлеба Кристионас прикончил быстро, заел его парой ломтиков яблока. Сестра, наблюдая за ним, спросила:       – Ты же не постишься?       Кристионас вспомнил, как недавно склонялся над своим телефоном, зажав ноздрю, и еле сдержал смешок.       – Нет, – сказал он. – Я, если что, и в костел не хожу, и не исповедуюсь. Что еще тебя интересует? Спрашивай, не стесняйся.       – Что ты злишься сразу? Знаю я, что ничего ты не соблюдаешь… но вдруг? Как твои дела? Как тебе живется в Вильнюсе?       – Все хорошо, осваиваюсь потихоньку. – Семья настолько не представляла себе жизнь Кристионаса, что он не знал, как отвечать на такие вопросы, кроме как самыми общими словами. – А твоя работа как?       В этом году сестра закончила университет и вернулась в Кретингу преподавать в школе.       – Очень нравится, дети – настоящее чудо Божье. – Она немного помолчала и сказала: – Я твой последний альбом послушала.       – Так-так, – от удивления Кристионас даже сел ровнее, – и что скажешь?       – Такое все агрессивное – и музыка, и слова… Ты много кричишь. Я и раньше за тебя молилась, но теперь вспоминаю тебя особенно часто и прошу мира и покоя твоей душе.       Сестра замолчала, будто раздумывая, договорить ли то, что хотела сказать, и Кристионас предположил сам:       – Считаешь, мне тоже помогло бы помолиться и исповедаться? – Эти слова ее задели, и Кристионас, устыдившись, поспешно сказал: – Прости, прости, я не хотел. Мне правда приятно, что ты решила послушать мою музыку, хоть она тебе и не нравится. Но она нравится мне. Я так себя чувствую. Ну да, мрачно, но что я с этим сделаю.       – Тогда… Тогда пусть Господь благословит твое дело.       Кристионас чуть не поперхнулся последним куском яблока и посмотрел на нее изумленно. Благословения были ему до лампочки, но внезапная поддержка сестры и правда напоминала рождественское чудо.       – Ну ничего себе, спасибо, – сказал он искренне.       – Не буду мешать тебе отдыхать, да и маме помощь нужна. – Сестра поднялась с пола, забрала пустую тарелку и, посмотрев на него грустно, добавила: – Все-таки хорошо, что ты приехал.       – Каждый год не понимаю, зачем это делаю, – в неожиданном порыве признался Кристионас. Кажется, слова сестры тронули его даже сильнее, чем показалось сначала, и пробили на неожиданную откровенность.       – Мама права, на Рождество лучше быть дома. Но вообще они тебя любят, правда, – хоть ты убежден, что это не так.       В этом и заключалась проблема: возможно, они его любили, и даже он, возможно, их любил, но они ожидали друг от друга абсолютно разных вещей, и от своих ожиданий отступаться никто не собирался. Родители хотели, чтобы он во всем покаялся: в отходе от веры, в своей группе, в текстах песен и в религиозных метафорах в них, в том, как он ведет себя на сцене, в образе жизни, в татуировках, в проколотых ушах. Кристионас хотел намного меньше: его бы устроило просто отсутствие осуждения. Об ориентации в семье пока не знали. Кристионас ее не афишировал, но больше и не скрывал и потому просто ждал, пока до них дойдут какие-нибудь слухи и они окончательно от него откажутся – наверное, для всех так было бы проще.         Сестра все еще ждала какого-нибудь ответа, и Кристионас сказал:       – Ладно.       Ответ, кажется, был неправильным. Сестра молча вышла, прикрыв за собой дверь. Кристионас отпил слегка остывшего чая, отставил чашку в сторону и выдвинул из-под кровати вторую коробку.       Самым интересным в ней была пестрая жестянка из-под печенья, куда Кристионас, став постарше, прятал тогда казавшуюся ему важной ерунду. Он открыл жестянку и вытряхнул ее содержимое на кровать. Оттуда посыпались записки, черновики песен, медиаторы, наклейки из музыкального магазина, билеты в кино, поцарапанная зажигалка, какая-то открытка с помятым уголком. Последним вывалился скомканный носовой платок. Упал он слишком увесисто, и Кристионас, развернув его, увидел чокер – узкую черную ленту с металлической цепочкой-застежкой и висевшим посередине стразом, напоминавшим слезу.       Как и о фотографиях, о нем он успел забыть и теперь оторопел, почувствовав волну стыда, какой не испытывал уже давно. Наверное, этого стыда бы не было, если бы не разговор с сестрой, неожиданно его воодушевивший. Но после него чокер ощущался как пощечина, как ушат холодной воды – как напоминание, кто он на самом деле такой. Если бы сестра все это о нем знала, она точно не попыталась бы его поддержать.       Чокер Кристионас подобрал на улице летом перед первым годом старшей школы. Он плелся из магазина, купив продукты по оставленному мамой списку; от жары майка липла к спине, а воздух дрожал и пах плавленым асфальтом. Страз, блеснувший на краю тротуара, на секунду его ослепил. Наверное, украшение соскользнуло с шеи какой-то девчонки – металлическое колечко, державшее застежку чокера, слегка разогнулось. Зачем-то Кристионас поднял его с земли и положил в карман. Дома он починил застежку, загнув колечко обратно, завернул чокер в платок, спрятал на дно жестянки и убрал ее в комод.       Жара не спадала всю неделю. В один из этих одинаковых расплавленных дней родители были на работе, сестра ушла в гости к подруге, а Кристионас лежал на кровати с закрытыми глазами и маялся от духоты, скуки и мыслей о спрятанном чокере. Он думал, что хочет спать, но спутал сонливость с непонятным томлением, которое растекалось по телу и делало его слабым и вялым. Наверное, так ощущалось искушение. Кристионас всегда чувствовал, что, помимо интереса к парням, в нем есть слой какой-то другой темноты – и вот настал момент испытания, выдержав которое, он мог бы доказать, что он сильнее и что его душа чиста. Но испытание он не выдержал и даже мыслить начал странно: если ему уже уготован ад за то, что он не может перестать грешить в мыслях, то зачем тогда сдерживаться и не грешить в поступках?       Как во сне, Кристионас встал, вытащил из комода жестянку, достал чокер, сел обратно на кровать и подрагивающими пальцами застегнул его на себе. От того, как темная лента с камешком сомкнулась на шее, стало тяжело дышать – не потому, что она была застегнута слишком туго, но просто потому, что она обхватывала его ощутимо и плотно. Кусая губы, Кристионас посидел еще немного, чувствуя, как шумит у него в ушах и как горячо стало внизу живота. В густом, нагретом солнцем воздухе кружились пылинки, и все казалось ненастоящим. Он сунул руку в домашние шорты, сжал себя через белье, тихо хныкнул. Воображение быстро набросало картинку: в раздевалке в спортзале только он и Ридас – тот самый одноклассник, на чью спину в белой рубашке он когда-то пялился весь урок. Ридас, тяжелый и крупный, прижал его к стене, не давая вывернуться, и… Темноте внутри Кристионаса этого было мало, остановиться он уже не мог. В его голове Ридас одной рукой перехватил за спиной его худые запястья, а другой начал снимать с себя галстук.       До этого Кристионас уже трогал себя, стыдясь этого, но еще никогда его тело не горело таким огнем. Наверное, он был одержим, потому что как еще ему могло бы прийти в голову сунуть два пальца под чокер сзади и потянуть. Лента сдавила его сильнее, дыхание перехватило уже по-настоящему. Рот Кристионаса приоткрылся, тело скрутило судорогой, и ткань белья под его рукой сразу стала влажной.       Еще какое-то время он натягивал чокер и потом наконец отпустил, с хрипом вдохнув. В глазах плыли цветные пятна. От ужаса и стыда хотелось расплакаться, но вместе с ними пришло болезненное облегчение: наконец-то он оступился настолько, что можно было больше этого не бояться.       Но по-настоящему все закончилось в школе несколько месяцев спустя. К тому моменту Кристионас в своих фантазиях и действиях позволял себе все больше и чувствовал, будто катится по склону горы и только набирает скорость. Между утренней молитвой и первым уроком он забежал в туалет и когда, помыв руки, уже собирался выходить, дверь открылась, и на пороге возник тот самый Ридас. На несколько секунд они пересеклись взглядами – и вдруг оба что-то в них прочитали. Кристионас сразу понял, что сейчас произойдет, и в первую секунду испугался, но потом его снова заволокло темнотой, как туманом. Ридас двинулся прямо на него, и Кристионас начал пятиться, пока не вошел спиной обратно в кабинку. Ридас зашел следом и закрыл дверь. Взгляд у него был холодный и опасный. Он ничего не говорил, но Кристионас, как загипнотизированный, опустился на колени и начал расстегивать его брюки.       Это было быстро; уже через несколько минут Кристионас прополоскал рот и выпрямился над раковиной. Горло саднило, и было мокро в штанах: он кончил, когда после сильного толчка Ридаса уперся затылком в стенку кабинки и понял, что на самом деле оказался зажат между ним и стеной и не сможет увернуться, даже если захочет. К счастью, на темной ткани брюк и под длинным пиджаком видно ничего не было. Глаза из зеркала смотрели безумно, и в них светилось мрачное торжество. Вот теперь уже точно можно было делать все, что вздумается.       Эти воспоминания тоже казались чужими, но от них все равно стало мерзко. Кристионас повторил свои действия в обратном порядке: завернул чокер в платок, кинул на дно жестянки, засыпал дурацким подростковым хламом, закрыл крышку, убрал жестянку в коробку и задвинул коробку подальше под кровать – как будто все эти слои защиты могли спрятать его от самого себя.

***

      Отвертеться от ночной мессы было невозможно, и Кристионас пошел в костел вместе со всеми сквозь открыточно красивую тихую ночь. Внутри пахло елью, воском и ладаном, звук органа возносился к потолку, одежда прихожан шуршала, когда они вставали и садились снова. Находиться там было некомфортно – словно, будучи взрослым, встретиться со своим школьным обидчиком и снова ощутить неприязнь и затаенный страх. От тяжелого сладкого запаха становилось все душнее; с каждым вдохом Кристионасу казалось, что его горло сжимается, воздуха не хватает, и он вот-вот потеряет сознание. Скамья скрипнула, когда он начал подниматься.        – Куда ты? – шепнула мать, схватив его за запястье – это был первый раз, когда она прикоснулась к нему с момента приезда.       – Очень душно, хочу выйти подышать, – пробормотал Кристионас.       – Потерпи. Это же Рождество, – мать продолжала стискивать его руку, глядя на алтарь так, словно ничего не происходит.       – Хочешь, чтобы я в обморок тут упал?       Мать молчала, и Кристионас, вырвав руку, встал и пошел к двери. Несколько человек в крайних рядах подняли головы и проводили его взглядами. От уличного мороза его сначала замутило еще сильнее, но потом дышать все-таки стало легче. На высоком ясном небе сияли звезды. Кристионас отошел подальше к воротам и закурил.       Вечером следующего дня Кристионас ехал в Вильнюс в практически пустом поезде – возвращаться после праздников так рано никто, кроме него, не спешил. Предлогом для отъезда стала кошка, которую якобы нужно было забрать у друзей. Это было неправдой, кошка могла бы побыть в гостях и подольше, но забота о живом существе была чуть ли не единственным его козырем, и эту карту он разыгрывал всегда. В этом году поездка оказалась особенно изматывающей: Кристионас бессильно съехал по сиденью и чувствовал, что не может пошевелиться. В рюкзаке лежали безликие подарки от семьи, которые можно было бы подарить незнакомцу на улице. Постаралась только сестра, подарившая ему блокнот с ручкой («Для твоего творчества», - сказала она с неловкой улыбкой), но после всех этих находок и воспоминаний Кристионасу было перед ней стыдно, и порадоваться еще одному шагу навстречу он не мог – теперь уже больше хотелось отстраниться.       Единственным интересовавшим его подарком был подарок от Бенаса, оставшийся после вечеринки, и Кристионас уже не мог дождаться, когда же наконец до него доберется.