Ловушка для отличницы или Операция "Семейное гнездо"

Никогда. Никогда Гермиона Грейнджер не выбрала бы "Дырявый котёл" местом, где можно поделиться секретом — слишком уж много людей вокруг. А вот Джинни Малфой выбрала, потому что этот ну очень секретный разговор должен был состояться именно с ней. И потому о степени разочарования Гермионы можно было только догадываться. Они никогда не были подругами в том смысле, в каком это обычно подразумевается: если б та не была сестрой Рона, они, вероятно, и слова бы не сказали друг другу за все время учебы. Их не сблизило даже то, что они обе делили комнату в штаб-квартире Ордена, а после окончания войны их пути и вовсе разошлись: Гермиона с головой окунулась в учебу и со временем стала ведущим специалистом по магическим существам британского волшебного мира (умудрившись параллельно получить диплом ветеринара в мире магглов), а Джинни, целиком и полностью поглощённая матримониальными планами, ударилась в поиски мужа. Преуспели в своих начинаниях обе — к двадцати шести годам Гермиона стала настолько известным специалистом, что попасть к ней на прием стало довольно непростыми делом: у дверей ее кабинета постоянно толпились владельцы живности со своими питомцами, а молодые волшебники и ведьмы оспаривали друг у друга право называться ее учениками. Что касается Джинни, то у нее все сложилось намного прозаичнее — полтора года назад она стала миссис Малфой. Конечно, они виделись время от времени, (в основном когда миссис Уизли созывала свой клан в Нору, чтобы отпраздновать рождение очередного внука), но и тогда их встречи ограничивались простым приветствием и парой-тройкой ничего не значащих фраз. Гермиону туда приглашали на правах давней подруги семьи, несмотря на ее недолгие отношения с Роном и ещё более короткий роман с Чарли. Пару раз они сталкивались нос к носу в Косом переулке, где Джинни с упоением опустошала содержимое своего кошелька, а Гермиона торопилась в торговый центр «Совы», где ее ждали пернатые пациенты, но они никогда не встречались как две задушевные подруги. Вот почему Гермиона, сидя за столиком паба, и время от времени потягивая вино из запотевшего бокала, задавалась вопросом, зачем она вообще согласилась на эту встречу. Уж не потому ли, что беспокойство, прозвучавшее в голосе Джинни показалось ей неподдельным? А Гермиона слишком хорошо себя знала, чтобы понимать — она никогда не откажет в помощи тому, кто в ней нуждается. Как и следовало ожидать, Джинни опоздала. Похоже, она считала это стильным, в отличие от Гермионы, которая как никто знала цену времени и подобное ожидание расценивала как элементарную невежливость. Гермиона уже допивала второй бокал вина, когда в поле ее зрения полыхнул огонь рыжих волос, и элегантно одетая молодая женщина приблизилась к столику, где она сидела. — Прости за опоздание, — беззаботно прощебетала Джинни и чмокнула Гермиону в щёку. — И спасибо, что пришла. Налила бокал для себя и села напротив. — Что произошло? — сразу переходя к делу после короткого приветствия тут же спросила Гермиона. — Судя по голосу, ты была очень встревожена. Что-то случилось? — Вроде того, — кивнула Джинни с самым серьёзным видом. — Драко что-то натворил?.. — осторожно предположила Гермиона. — Ни в коем случае! У нас прекрасный брак. — Рада за вас, — сухо заметила Гермиона. — В чем тогда дело? Джинни ненадолго замолчала. «Наверное, чтобы придать своим словам побольше драматизма», — подумала Грейнджер. — Люциус, — наконец коротко отозвалась Джинни. Если Гермиона и должна была от удивления свалиться со стула, то она точно не собиралась этого делать. — Что «Люциус?» — приподняла она бровь. — Похоже, — сказала Джинни, наклонившись к уху Гермионы, — он имеет на меня виды. Уж если она и ожидала какой то реакции, то явно не этой — внезапно Гермиона фыркнула от смеха и, извинившись, принялась с преувеличенным интересом рассматривать развешенные по стенам картины. Джинни нахмурилась и откинулась на спинку стула. — Что тебя так развеселило? — Ой, перестань, Джин… Ну правда. Он пять лет отказывал тебе в притязаниях и вдруг ни с того ни с сего проявил интерес? Охота Джинни на Люциуса Малфоя стало поводом для множества сплетен и шуток в послевоенные годы. Началась эта история после того, как Люциус обратился к Ордену с просьбой о помощи. Понимая, что дни Темного Лорда сочтены, предусмотрительный Малфой решил заблаговременно припасти для себя и своих близких (в лице Драко и Северуса) индульгенцию, дающую ему право зажить после этих трагических событий нормальной человеческой жизнью. В качестве доказательства своей лояльности он приложил к письму обугленные, но узнаваемые останки крестража и это небольшое дополнение сыграло в его пользу: если решение откликнуться на его просьбу и было не единогласным, то во всяком случае положительным. И все же, несмотря на всю их полезность и неоценимый вклад в общее дело, все трое слизеринцев так и оставались изгоями на площади Гриммо. Париями, которых по возможности старались избегать. И только Люпин, Джинни и Гермиона поддерживали с ними более-менее теплые отношения. Если причины, побудившие Гермиону и Римуса вести себя с ними дружелюбно были практически одинаковы (оба в свое время тоже сполна испытали на себе неприятие магического мира), то мотивы Джинни были несколько иного характера. После расставания с Гарри, прошедшего на удивление быстро и безболезненно, она не без удивления осознала, что ей весьма симпатичен Драко. Она уже начала мысленно строить в отношении него кое-какие планы, как вдруг ее осенило, что на пути к их исполнению, оказывается, существует препятствие в лице его отца. Несмотря на все превратности судьбы, Азкабан и потерю статуса, умирать Люциус явно не собирался в ближайшие сто лет, а, поскольку, долгое ожидание чего бы то ни было, включая приличное состояние, было не в ее характере, то, после некоторых размышлений, Джинни, ничтоже сумняшеся, нацелилась на хозяина Малфой-мэнора. Люциус в то время был ещё женат, но по очевидным причинам не мог находиться рядом с женой. Младшую Уизли это нисколько не пугало. Джинни, которая из гадкого утёнка с возрастом превратилась в настоящую красавицу, прикинула в уме, придирчиво перебрала всех девушек, состоящих в Ордене, и пришла к выводу, что по-настоящему хорошеньких здесь всего две: она и Гермиона. Насчёт Грейнджер она не беспокоилась — куда бы та не шла, рядом с ней постоянно торчал Рон, который таскался за ней как щенок, у которого только-только открылись глазки, несмотря на то, что их отношения трещали по всем швам. «Вот и хорошо, — подумала Джинни, — это обстоятельство не позволит Гермионе проявить интерес к Люциусу, потому что Грейнджер не из тех, кто способен причинить боль своему бывшему парню, особенно в такие опасные времена, когда идёшь в магазин и не знаешь, вернёшься ли домой целым и невредимым». Расчеты ее оказались несколько ошибочными, потому что Гермиона по-прежнему проводила слишком много времени за разговорами, обсуждениями и очень часто спорами как со Снейпом, так и с Малфоем-старшим. А когда Рон начал ныть, что она «чаще общается с пожирателями, чем с ребятами из Ордена», попросту коротко велела ему заткнуться. И все же, несмотря на это досадное для Джинни недоразумение, последняя прекрасно знала, что между Гермионой и старшим Малфоем никогда не было и намека на влечение. Младшую Уизли раздражало не то, что Гермиона частенько вела заумные разговоры с Люциусом, а то, что за все время их пребывания на Гриммо, он ни разу не намекнул, что она может его заинтересовать. Вежливый до тошноты, учтивый и держащийся ото всех на расстоянии, он всегда обращался к ней с лёгким оттенком сарказма, который Джинни находила довольно милым и продолжала лелеять надежду, что рано или поздно все может измениться. Она и впрямь воспряла духом, когда стало известно, что Нарцисса подала на развод, обвинив мужа в том, что он ее бросил на произвол судьбы. Однако, узнав об этом, Люциус удалился в свою комнату, знатно надрался там огневиски, а утром вышел к завтраку таким же, как и всегда, то есть то снова был холоден и отстранён. Пять долгих лет Джинни гналась за этой химерой, пока наконец не оставила затею окрутить папеньку Малфоя и не начала встречаться с его сыном, который во-первых, оказался гораздо более лёгкой добычей, а во-вторых, и в самом деле ей нравился. Учитывая эту предысторию, потому-то Гермиона и не поверила рассказам Джиневры о том, что Люциус воспылал к ней страстью. — Я не сказала, что он проявил интерес, — сказала Джинни, явно уязвленная такой спокойной реакцией на её сенсационное заявление. — Когда я говорила, что он имеет на меня виды, я подразумевала нечто иное. Что он меня хочет, а не что-то там другое. — Понятно, — согласилась Гермиона. — Но… Она не хотела обижать Джинни и подыскивала слова, способные заменить фразу: «С тобой все нормально?» на что-то помягче. — С чего ты взяла, позволь спросить, что он, э-э… запал на тебя? Джинни вздёрнула подбородок. В точности так же, как делала её мать, когда собиралась произнести длинную речь. — Во-первых, у него уже много лет никого нет. — Это он тебе сказал? — Нет, конечно. Домашние эльфы рассказали. — О, — Гермиона пригубила вина, чтобы унять нарастающее беспокойство. — Везде свои осведомители. Понятно. А ещё? — Он пялится на меня. — И когда именно он на тебя пялится? — молясь о том, чтобы ей хватило терпения, спросила Гермиона. — Я думала, вы живёте в разных концах поместья и почти не пересекаетесь. — Он пялится каждый раз, когда есть повод, — возмущённо ответила Джинни. — Слушай, ты что, не веришь мне, что ли? — Я верю, Джинни. Верю, что ты так считаешь, — ответила Гермиона, надеясь, что выразилась достаточно дипломатично. — Но почему ты рассказываешь об этом мне? Ты Драко говорила? — Драко? — Джинни тряхнула рыжей гривой. — Да он тут же пошел бы и прикончил его. Нет уж, спасибо. Зная Драко, Гермиона не была уверена, что он пойдёт на убийство Люциуса только из-за довольно расплывчатых обвинений Джинни. Но разве дело было в этом? — И всё-таки… Почему именно я? Даже не представляю, чем я могла бы тебе помочь… — Элементарной поддержкой хотя бы, — съязвила Джинни, — но я рассказала тебе это не для того, чтобы ты меня пожалела. Я бы хотела… — она сделала глоток вина и оценивающе посмотрела на Гермиону. — Я бы хотела, чтобы ты приехала и увидела всё своими глазами. — Хорошо. Допустим, я приеду. И что дальше? Послушай, Джинни, даже если предположить, что Люциус будет пялиться на тебя, пока я рядом — а я не думаю, что он будет так делать, — что, чёрт возьми, ты хочешь, чтобы я сделала? Дала ему пощёчину? Приказала, чтобы он перестал на тебя пялиться или попросила, чтобы он нашёл себе кого-то другого, на кого можно пялиться двадцать четыре часа в сутки? Ты серьёзно? Что за идея пришла тебе в голову? Но Джинни уже было не остановить. — Он будет пялиться в любом случае. Вот увидишь. Я в этом даже не сомневаюсь. Если он поступает так в присутствии Драко, не думаю, что его остановит твой приезд. — И что, неужели Драко этого не замечает? — Нет, конечно. Все мы видим только то, что хотим видеть, а Драко точно не хотелось бы увидеть, как его собственный отец пялится на жену своего сына. — Ладно, так и запишем — он будет пялиться. А мне что тогда делать? — Поговори с ним. Выясни, почему он так делает и заставь прекратить. Гермиона поставила бокал и подняла руку. — Так. Стоп. Нет, правда, Джинни, это просто… Кто я ему? Мать? Подруга детства? С какой стати он станет меня слушаться? «Мерлин, почему я все еще здесь и продолжаю слушать трескотню Джинни?» Гермиона могла заложить голову, что она хоть что-нибудь понимает. Но, несмотря на абсурдность ситуации, мисс Грейнджер вынуждена была признать, что хоть немного, но она все же заинтригована. — Может, ты и для него и не подруга детства, — сказала Джинни с таким торжествующим видом, что Гермионе стало не по себе, — но ты вылечила его любимого гиппогрифа и стерилизовала того отвратительного низзла, от которого он просто без ума. — Ванилька очаровательна! Одно из самых красивых существ, каких я только видела, — горячо возразила Гермиона, — и вовсе она не отвратительная! — Я ей не нравлюсь, мерзкому комку шерсти. Значит, отвратительная. Но речь не о ней. Главное то, что Люциус очень тебя уважает и доверяет. Мало кому я могла бы все это рассказать. Разве что, Снейпу, но если б я только заикнулась, что Люциус на меня пялится, он просто рассмеялся бы мне в лицо и послал куда подальше. Гермиона уже от всей души жалела, что не сделала того же с самого начала. — Но у меня и причины-то никакой толком нет, чтобы ехать в поместье, — неуверенно сказала она, и в очередной раз удивилась сама себе, что почему-то всё-таки пытается ухватиться за эту возможность как утопающий за соломинку. — Тогда, может, мне подсыпать чего-нибудь Ванильке в еду? — невинно осведомилась Джинни. — Только попробуй это сделать, — яростно прошипела Гермиона, наклоняясь вперед, — и я так заколдую твои волосы, что ты навсегда останешься лысой. — Обиделась? — качнула головой Джинни. — Напрасно. Я просто так спросила. Но у меня есть повод и получше: Драко и Люциус собираются организовать в июле частный матч по поло, а это значит, что четырнадцать гиппогрифов будут доставлены в поместье и останутся там как минимум на две недели. Не мне тебе рассказывать, сколько времени им нужно, чтобы прийти в себя после дороги, успокоиться и показать достойную игру. Нам в любом случае понадобится ветеринар, который будет следить за их самочувствием. Так почему бы тебе не взять отпуск и не приехать, скажем, недели на три? Этого времени с лихвой хватит, чтобы понаблюдать за Люциусом и сделать соответствующие выводы. Мм? Гермиона мечтательно прикрыла глаза. Насколько она ненавидела квиддич, ровно настолько же она обожала гиппогриффовое поло. Правила игры были примерно такими же, как в квиддиче, только игроки летали на гиппогрифах, а не на мётлах. Это было опасно, элегантно и очень дорого. Хороший гиппогриф для поло мог стоить до десяти тысяч галеонов. Персей, любимец Люциуса, которого Гермиона лечила примерно год назад, был выращен здесь же, в поместье, и, если бы Люциусу пришло в голову продать его, новый владелец должен был бы заплатить за него не меньше двадцать тысяч. Хотя, вряд ли Малфой решился бы на такой шаг и расстался с животным — Гермиона видела, как он искренне переживал, когда Персей болел, и понимала, что для него он нечто большее, чем просто деньги. — Ну… — Гермиона сделала вид, что обдумывает предложение, хотя в глубине души уже сдалась. — Ты сказала, в июле? Отпуск — дело хорошее… — Ещё бы! — энергично закивала Джинни. — Выходит, ты согласна? Замечательно! И ещё, своим приездом ты окажешь нам большую услугу: видишь ли, Видорофф с радостью приехал бы к нам, но… — Видорофф? — сверкнула глазами Гермиона. — Этот… этот мерзкий шарлатан? Этот мошенник, который не отличит задницу кентавра от головы единорога? Если Люциус позволит этому… этому отвратительному старому пердуну сделать хотя бы шаг в сторону Персея, я не знаю… я… — Не заводись, — перебила её Джинни. — Если ты приедешь в поместье, никому и в голову не придёт приглашать Видороффа. Ну так что, договорились? Гермиона вздохнула. — Думаю, да, — кивнула она. — И, откровенно говоря, отпуск мне и в самом деле не помешал бы. Даже если ради него мне придётся отчитать Люциуса за то, что он на тебя пялится.

***

Гермиона поддалась своим низменным инстинктам и позволила уговорить себя остаться в поместье на весь июль. Матч был назначен на 22-е число, а это означало, что гиппогрифы прибудут примерно 10-го. Однако нужно было многое организовать: от обустройства конюшен до обеспечения стабильных поставок корма для животных и найма нескольких дополнительных конюхов. Гермиона решила утрясти эти моменты с Драко, но после пары разговоров с ним по каминной сети всерьез озадачилась вопросом: как двое взрослых мужчин, успешно управляющие многонациональным предприятием стоимостью в миллиарды галлеонов, могли оказаться настолько недалёкими в делах организации жилья для четырнадцати гиппогрифов? «Это, наверное, потому, — подумала она, — что у них нет человека, на которого можно свалить всю грязную работу». Поэтому она попросила профессоров Кеттлберна и Граббли-Дерг, Хагрида и двух лучших своих учеников присмотреть за клиникой, а сама вечером 30 июня отправилась в поместье Малфоев. День выдался жарким, и она от души порадовалась прохладе вестибюля, где открывший дверь домовик попросил её немного подождать. Гермиона осмотрелась. Здесь так ничего и не изменилось с тех пор, когда она лечила Персея. Да, собственно, она и не ожидала никаких перемен: ведь это был не обычный дом, где можно менять интерьер хоть каждый день (было бы желание и средства), а родовое гнездо семьи, уходящей своими корнями в самую глубь веков. Словно живое существо, усадьба росла год за годом, обретя тот неповторимый образ, который она сейчас лицезрела, и вносить в него хоть какие-то изменения было всё равно что оттирать патину со старинного кожаного дивана. Ее размышления прервали торопливые шаги: Люциус спускался по лестнице, на ходу застёгивая жилет. — Простите, что заставил ждать, — сказал он, склоняясь над её рукой. — Но я только что закончил тренировку. Поэтому пришлось пожертвовать пунктуальностью ради душа. Гермиона приветливо улыбнулась: — Ничего. Здесь так прохладно, что я с удовольствием прождала бы и дольше. Она почувствовала исходящее от него тепло все ещё разгоряченного тела и аромат только что нанесенного парфюма. «Должно быть, он вышел из душа всего несколько секунд назад», — подумала она, глядя на его все еще влажные волосы, но произнесённое им слово «тренировка» тут же настроило ее на рабочий лад. — Надеюсь, вы не слишком усердствуете, когда тренируете Персея? — строго спросила она. — И в мыслях не было: прошлогодний урок я усвоил на всю оставшуюся жизнь, вы уж мне поверьте, и он сейчас в отличной форме. Хотите его увидеть? — Конечно! Гермиона вручила свой багаж эльфу, дала ему кое-какие указания, а затем последовала за Люциусом по коридору, (который делил дом на две половины), к задней двери, ведущей в парк. — Новые конюшни почти закончены, — сказал Малфой, когда они шли в лес по посыпанной гравием дорожке. — Сегодня вечером никакой работы, отдыхайте, но я был бы весьма признателен, если б завтра вы их осмотрели. И ещё… — он на мгновение замолчал, — я думаю, что еще не поблагодарил вас должным образом за то, что вы приехали. Представляю, чего вам стоило бросить операционную на целых четыре недели, а потому благодарен за это вдвойне. — Джинни была права. Мне действительно нужен был отпуск, — ответила Гермиона. — А поскольку это ещё и очень хорошо оплачиваемый отпуск, я смогу совместить приятное с полезным, — с улыбкой закончила она. Парк закончился. Они вошли в лес, и Гермиона тут же почувствовала запах конюшен: его трудно было бы с чем-то спутать. Пройдя двести метров под деревьями, они наконец вышли на поляну. — Ого, — вырвалось у Гермионы при виде роскошных строений, которые она так толком и не успела рассмотреть поближе во время ее предыдущего визита. — Выглядят неплохо. Похоже, вы действительно ничего не делаете наполовину. — Тешу себя мыслью, что так оно и есть на самом деле. Во всяком случае, когда дело касается гиппогрифового поло. — Он указал на восточную часть здания. — Персея я оставил в его старом стойле, потому что переход на новое место может стать для него слишком большим стрессом. — Ох уж мне эта старая королева драмы, — фыркнула Гермиона. — Но тут я с вами совершенно согласна. Кстати, вопрос не в тему, как думаете, можно мне сегодня чего-нибудь выпить? Лицо Люциуса порозовело от стыда. — Мерлин, с этими хлопотами я растерял все свои манеры, — он хлопнул себя по лбу. — Право же, я должен извиниться за то, что притащил вас сюда и даже не предложил освежиться с дороги. — В этом нет ничего удивительного, ведь мы обсуждали Персея. Поэтому я от всего сердца вас прощаю, — улыбнулась она и похлопала его по плечу. — Ладно, идёмте, поздороваемся с ним. Конюшни оказались светлыми и просторными помещениями, с высокими потолками. Настолько большими, что в них легко поместилось бы стадо слонов. Каждый гиппогриф обладал отдельным стойлом, и это было не прихотью владельца, а суровой необходимостью: гиппогрифы предпочитают довольно уединенный образ жизни, а самцы к тому же склонны к жестоким дракам, нередко заканчивающихся летальным исходом, поэтому все здесь было продумано до мелочей. Когда они вошли во владения Персея, тот перестал терзать кусок мяса и рысцой направился к гостям. Гермиона поклонилась ему и отступила назад, к Люциусу, когда животное ласково ткнулось головой ей в плечо. — Он стал ещё красивее, — заметила она, нежно поглаживая перья на его голове и похлопывая по мускулистому боку. Люциус гордо улыбнулся. — Да, он действительно уникален. И не только потому, что чисто белого окраса — я еще никогда не встречал настолько умного гиппогрифа. Да, о тебе говорю, о тебе! — сказал он Персею таким тоном, в который мало кто поверил бы, полагая, что Люциус Малфой не способен на него даже под Империо. Но Гермионе этот тон был уже хорошо знаком — проводя долгие часы в конюшне и наблюдая, как день ото дня Персею становится всё хуже, она частенько слышала, как Люциус успокаивал своего любимца. И тот факт, что гиппогриф самым чудесным образом излечился, привел ее к твердому убеждению — бесконечный поток слов его хозяина, произносимых настолько мягко и ласково, возможно, сыграл даже более важную роль в его выздоровлении, чем все её навыки целителя. Солнце уже клонилось к горизонту, когда они вышли из конюшни. В тени большого дуба их ждал низкий столик, уставленный напитками и закусками, и два шезлонга. Они сели и несколько минут молчали, потягивая напитки и наслаждаясь прохладным ветерком, который с тихим шелестом перебирал листья деревьев. — Это одно из моих самых любимых мест, — нарушив тишину, сказал Люциус. — Могу себе представить, — согласилась Гермиона. — А как же библиотека? Неужто потеряла свою привлекательность? — Нет, конечно. Но читать книги здесь, на свежем воздухе, рядом с конюшнями, мне почему-то намного приятнее, чем в каменных стенах дома. — А ещё… — задумчиво произнесла Гермиона, — здесь вовсю кипит жизнь… — Именно, — он повернул голову и улыбнулся. — Раз уж внуков пока не предвидится… — Хотели бы иметь внуков? — вернула ему улыбку Гермиона. — Ну, это от меня не зависит, — развел руки Люциус. — Хотя, полагаю, это было бы чудесно. — А кто тормозит процесс? Как думаете? Драко или Джинни? — Однозначно Джиневра. Я даже не сомневаюсь. И я ее прекрасно понимаю: стоит только посмотреть на ее мать — и мысль о детях уже не кажется такой привлекательной, правда? — Не знаю, не знаю, — усмехнулась Гермиона. — Но если вас так гнетет одиночество, почему тогда не завести собственных детей? — Если б я обладал даром партеногенеза, они давно уже носились бы в окрестностях мэнора, но, к сожалению, эта способность мне недоступна. — Интересная мысль — родить дочь из головы! — восхитились Гермиона. — Вообще-то я думал об улитках, а не обитателях Олимпа, — рассмеялся Люциус. — Могу себе представить, какая это головная боль… — Да уж, бедный Юпитер, — кивнула Гермиона. — Как подумаю, что аспирин в те времена ещё не изобрели… А если серьёзно? Надеюсь, это не слишком личный вопрос… Вы никогда не думали о том, чтобы жениться еще раз? Тогда, глядишь, в особняке снова зазвенели бы детские голоса, и с одиночеством было бы покончено раз и навсегда. — Жениться… — сказал Люциус, глядя вдаль. — Нет. По крайней мере, ни на ком из тех, кого я знаю. Хотя, говоря откровенно, мне не хватает общения. Не того, что было с Нарциссой, а того, что я вижу, когда наблюдаю за сыном и его женой. «Вот тебе и вожделение, голова садовая», — мрачно подумала Гермиона и, немного поколебавшись, спросила: — Завидуете им? — Иногда. Не то чтобы я когда-нибудь думал о Джиневре как о… — Он усмехнулся. — Ну, вы помните эту историю… — Лучше, чем хотелось бы, — закатила глаза Гермиона. — Но я представляла себе, что… Знаете, учитывая ваш светский образ жизни, я была просто уверена, что вы не испытываете недостатка в дамском обществе. — Да, это так, — кивнул Люциус. — Но это либо чьи-то жёны, либо чьи-то незамужние дочери. В первом случае серьезные отношения невозможны, сами понимаете, а во втором… Не очень-то приятно ощущать себя добычей для алчных хищниц, которые видят в тебе лишь источник своих будущих доходов. — Какой ужас, — дрожащим от еле сдерживаемого смеха голосом проговорила Гермиона. — Вам можно только посочувствовать. — Ничего смешного. Их интересуют только мои деньги, а не ваш покорный слуга. — В таком случае, нужно отдать им должное хотя бы за то, что они гонятся не только за вашей внешностью. — Я польщен, — иронично заметил Люциус и налил себе ещё один стакан лимонада. — Своим неистребимым оптимизмом вы прямо сделали мой день, — он сделал пару глотков и продолжил, — хотя, кто бы говорил: молодая женщина, которой еще нет пятидесяти и которая к тому же сама не замужем. — По правде говоря, я не из тех, кто стремится побыстрее выскочить замуж, — чуть поморщилась Гермиона, которая в словах Люциуса почуяла скрытый намек на пословицу «яйца курицу не учат». — Брак — это не моё. — А чье? Мне вот даже интересно стало послушать вашу точку зрения. — Учитывая довольно узкие взгляды волшебного сообщества на этот вопрос, — сказала Гермиона, — я бы сказала, что выходят замуж те женщины, которые готовы поставить желания своего мужа и идеал материнства выше собственной карьеры. Но это не то, чего бы мне хотелось, увы. — Но ведь не все волшебники такие, — возразил Малфой. — А если выйти замуж за маггла? Никогда не думали об этом? — Думала. И даже чуть не вышла. Но, — она криво улыбнулась, — он оказался свиньей-шовинистом. Правда, без тех оправданий, которые волшебник мог бы дать тому, кого можно назвать шовинистом. Мерзкая история, откровенно говоря. Я тогда ещё училась в университете. Между ними воцарилось молчание. Оба обдумывали услышанное и настолько погрузились в свои раздумья, что потеряли счёт времени. Тишину нарушил появившийся из воздуха домовик, объявивший, что «ужин готов, мастер Люциус». Малфой вздохнул, встал со своего шезлонга и протянул руку Гермионе. — Боюсь, что испортил вам настроение своими расспросами, — как бы между прочим сказал он, когда они шли обратно. — Прошу меня простить, обычно я не бываю настолько нескромным. — Все нормально, — заверила она его. — Я давно все отпустила и очень спокойно реагирую на подобные разговоры. — Но… — Люциус замолчал, явно не зная, стоит ли продолжать. — Знаете, после всего, что мне пришлось пережить, я иногда чувствую себя глубоким стариком, — наконец сказал он. — Потерянным. Опустошенным. Понимаете? — Прекрасно понимаю: ты прошел через сильнейшую боль или глубочайшее горе, каким-то образом нашел в себе силы справиться со всем этим, и тебе уже нисколько не хочется проходить этот путь заново. — Совершенно верно, — покосившись на нее, сказал Малфой и снова надолго замолчал.

***

Поговорить с Джинни без свидетелей Гермионе удалось только следующим утром после окончания завтрака. Драко нужно было ни свет ни заря отправиться в Париж, а Люциусу — на столь же раннюю встречу в Гринготтсе. Поэтому после обычных утренних приветствий мужчины ограничились чашкой кофе, перекинулись с дамами несколькими ничего не значащими фразами, извинились и тут же разлетелись по своим делам. Ни Джинни, ни Гермионе торопиться было некуда, поэтому они так и остались сидеть за столом, просто болтая обо всем и ни о чем, пока Гермиона, наконец, не перешла на ту тему, которая касалась непосредственно Люциуса. — Итак, — начала она. — Я вчера с ним говорила. И, знаешь, Джин, я больше чем уверена, что ты глубоко заблуждаешься на его счет. — Да ну? — нахмурилась Джинни. — И что же тебя навело на эту мысль? — Не важно. Это был очень личный разговор, поэтому подробности я опущу, ты уж прости. И все же… — Очень личный разговор? — переспросила Джинни. — Звучит довольно странно. В том смысле, что вы никогда не были закадычными друзьями или чем-то вроде того. — Я не знаю… — сама не понимая, почему Гермиона вдруг разозлилась. — А что в этом такого странного?! — Как «что»? Люциус ни с кем не ведёт личных бесед, за исключением родных и близких. Вот и все. Не такой он человек. Еще бы это не было странным. Гермиона со звоном грохнула чашкой кофе о блюдце. — Так, значит? — окончательно рассвирепела она. — Выходит, Люциус не такой человек, чтобы разговаривать со мной один на один, но при этом такой, кто будет на тебя пялиться с откровенной похотью в глазах? Он, что, сексуально озабоченный отшельник? — Нет, я не это… — фыркнула Джинни и, не сумев сдержаться, тут же расхохоталась запрокинув голову. — И в самом деле… Все нормально, Гермиона. Если ты говоришь, что я была неправа, значит я действительно была неправа. Признаю свою ошибку. О, Мерлин! — воскликнула она, взглянув на часы. — Это что, столько времени уже? Прости, дорогая, я должна бежать! Гермиона осталась в одиночестве. Выпила ещё одну чашку кофе и задумалась о вчерашнем разговоре с Люциусом. В каком-то смысле Джинни была права: Люциус всегда был очень закрытым человеком. Может, не настолько закрытым, как его друг Северус, но он точно знал, где проходят границы его личного пространства. И чем больше она об этом думала, тем больше удивлялась его внезапной откровенности. «С другой стороны, — размышляла она, — это произошло уже после того, как мы вышли из стойла Персея. В прошлом году, пока боролись за жизнь гиппогрифа, мы много говорили друг с другом и, возможно, именно поэтому, по старой памяти, он и был вчера разговорчивее обычного». Гермиона так увлеклась своими размышлениями, что опомнилась только когда ее взгляд упал на часы — почти одиннадцать. Пора было идти в конюшни, чтобы проверить своих подопечных.