вечное солнце

в такие моменты не хотелось вообще ничего. мидей лежал,  уставившись в едва заметную точку на потолке, отчаянно пытаясь избегать своих мыслей, в итоге утопая в них ещё сильнее. фаенон сидел рядом — голова опущена, глаза прикрыты. у него, возможно, получается не думать. мидей не спросит, у него нет сил на вопрос, а у сидящего сбоку — на ответ. было что-то тяжелое в этой тишине, что-то едва ли ощутимое на плечах, — слишком много на них было взвешено, чтобы сейчас прочувствовалась какая-то нагрузка — но не дающее полностью расслабиться. спокойствия на сердце не было, хотя все кругом только и твердили, что оно появится. «обязательно будет, надо лишь подождать», — говорили те, кто может жить и наслаждаться этой жизнью. они тут только ради этого спокойствия и находились. были чужой надеждой, своих давно не питая. фаенон молча касался чужих пальцев, вглядывался в чуть хмурые брови, в незаметное подрагивание ресниц. мидей же представлял себя в воде. представлял, как мягкие волны окутывают тело, как мышцы расслабляются, как напряжение смывает морской пеной. представлял, как растворяется в бирюзовой пучине и падает спиной на песчаное дно. сквозь щель приоткрытого окна дует жаркий воздух, напоминая о бесконечном круговороте одного и того же дня — всё смешалось в одно, слиплось и криво сплавилось под растаявшими лучами солнца. воздух грелся и сгорал в лёгких, блики ослепляли глаза и обжигали веки. мидей жмурился сильнее, старался видеть лишь плавающий горизонт у берега и чувствовать лишь мокрый песок под ногами. фаенон кончиками пальцев скользил от изгиба локтя к напряжённым плечам, словно вырисовывая на чужой коже свою собственную галактику. мидей был бы не против туда сбежать. ветер завывал в стенах, шептал о том, что пора. перед глазами образ океана размазывался и разбивался в разноцветные стёкла, режущие прохладный воздух. мидей открывал глаза и встречался взглядом с ним. во взгляде фаенона почти виднелась крыша дома, обрамлённая золотом листьев, в деревне, где тот рос. та тоже рассыпается, оставляя его одного, притаившегося в тени этих деревьев на закате.  «ты чувствуешь, что живёшь?» он бросил однажды, всматриваясь в неизменное небесное полотно, заставив мидея задуматься, не придав особого значения своему вопросу. но что-то в отстранённом взгляде принца заставило задуматься тоже. «а мне позволено?» фаенон на это лишь слабо улыбнулся. большего не получилось от немой, давящей своим присутствием, тоски в глазах напротив. мидеймос не поделился бы душащим чувством утраты, не признался бы в том, что во снах своих беспокойных и редких без конца видит лица кремносцев, видит мать и слышит последний вздох родной земли. фаенону остаётся лишь ловить эти взгляды, исполненные глубокой горечи, и стараться приблизиться, сбросить часть этой ноши себе на плечи, даже если там своего хватает.  и всё равно мидей не позволил бы ему.  мидей вновь прикрывает глаза, откидываясь на мягкие подушки. и видит себя в осколках разбитого океана, застрявшим в пучине, медленно теряющим кислород. лёгкие касания фаенона возвращают к реальности, помогают дышать. — нам надо идти, — он шепчет еле слышно, хмурится сильнее и не находит в себе сил подняться с тёплой кровати. — ещё есть время, мидеймос, — фаенон мягок, голос его почти убаюкивает. он аккуратно смахивает волосы с чужого лба и задерживает руку в нежном касании щеки, — тебе позволено чувствовать, что ты живёшь. — нам, — хриплый голос оседает на нагретых солнцем простынях и отпечатывается теплом у фаенона под рёбрами. — нам позволено, — почти слышит, как фаенон улыбается, проговаривая слова. солнце всё так же настойчиво заглядывает в комнату сквозь стёкла, время всё так же неумолимо утекает сквозь пальцы, но мидея почти отпускают эти тревоги. он сплетает их пальцы вместе и позволяет себе ненадолго расслабиться. не застрявший в морской тине и не захлебнувшийся в тёмной воде, а пригретый вечным солнцем охемы и убаюканный родным голосом. у них ещё осталось время, чтобы прожить его в этой тишине и в этих мягких касаниях. им позволено хотя бы на миг отбросить то, что так тяготит изо дня в день. фаенон оставляет едва ощутимый поцелуй на чужих губах, навсегда закрепляя за ними право на эту жизнь.