В тени пальмы и созвездий мудрости

Золотистый закат неторопливо садился за горизонт. Мягкими лучами он освещал узкие, полные острого запаха перца и пряностей мощеные улочки. Разношерстная толпа гудела, толкаясь, звучал смех и веселый говор. Улица Сокровищ всегда была такой, особенно под вечер, когда тропический зной отступал, тени становились дольше и гуще. Аль-Хайтам ловко лавировал между торговцами и зеваками, глядя перед собой. Нос непроизвольно сморщился от резкости гвоздики и сладости фенхеля, когда он прошел мимо лавчонки с продовольствия. Срежь секретарь путь через Большой Базар, пришлось бы терпеть тоже самое, но на Базаре не было книг, что однозначно делало пребывание там еще более нецелесообразным. Изумрудные глаза лениво оглядели разложенные на старых коврах безделушки, не задерживаясь ни на чем. Сейчас целью было добраться до дома как можно скорее. Щелкнул дверной замок, хлопнула дверь. По сравнению с ярким золотом улицы, дома было очень темно. Сквозь зеленоватые витражи в гостиную лениво лился солнечный свет, в его снопах танцевали пылинки. Домашний, родной запах книг, бумаги, дерева и краски наполнил легкие. Аль-Хайтам снял наушники, вслушиваясь в тишину. Из-за двери комнаты Кавеха слышался яростный скрип пера о бумагу, тихое бормотание и стук чернильниц о поверхность стола. Все как всегда. Кроме одного. На кофейном столике стояла странная скульптура. Секретарь снял накидку и небрежно кинул ее на вешалку в прихожей. Он подошел к статуэтке на столе и внимательно ее осмотрел. Утром этого точно тут не было. В керамической вазе в виде анатомически правильного сердца покоились сухоцветы из орхидей, падисар и лотосов кальпалата. Неужели его непоседливый сосед опять взялся за попытки декора и без того замечательного интерьера? Секретарь нахмурился и взял вазу в руки. Тяжелая. Подушечками пальцев он провел по холодной, гладкой поверхности. Она блестела в вечернем свете, отбрасывая блики и зайчики на стены. Мужчина нахмурился. Ну до чего же бесполезное приобретение. На ту мору, что Кавех потратил на это, можно было бы купить книгу, а то и две. Но он ведь взрослый человек, правда? Он в состоянии распоряжаться собственными средствами так, как ему заблагорассудится. Да и что толку пытаться переубедить этого упрямца. Аль-Хайтам поставил вазу обратно на столик и перевел взгляд на лакированную дверь. Словно услышав стук увесистой керамики, из-за нее выглянул Кавех. — О, ты уже вернулся? — он спросил удивленно, округляя глаза. Сейчас, вырванный из своего творческого процесса, архитектор был скорее похож на студента-замарашку, чем на члена интеллигентного общества: руки перепачканы чернилами, на широких рукавах белой рубахи прицепились ошметки ластика. Не посчитав нужным ответить на такой глупый вопрос, Аль-Хайтам молча указал пальцем на вазу на столике. Лицо Кавеха сразу засияло и он полностью вышел из комнаты. — А, ты про это. Увидел это на барахолке и просто не смог пройти мимо! — он объяснил гордо, улыбаясь довольно. Заметив невпечатленное выражение на лице секретаря, более воодушевленным тоном он продолжил. — Она поразила меня своей идеей — холодный мрамор, мертвое сердце, что все равно может содержать в себе жизнь! Ну разве это не романтично? — Мрамор? — Ну да. Это белый мрамор, покрытый глазурью и лаком. Отличное сочетание, такая ваза точно не разобьется, но при этом ее эстетические критерии ничуть не уступают стеклянным или керамическим, — Архитектор легким шагом приблизился к столику и жестом указал на вазу. — Завтра куплю свежих цветов и будет еще лучше, чем сегодня. — Сколько? — Что, прости? — Сколько она стоила? — Сущий пустяк, — Кавех отмахнулся беспечно, отводя взгляд. — Разве можно измерять красоту в море? — Тридцать тысяч? — секретарь переспросил невозмутимо, скрещивая руки на груди. Когда его сосед начинал отпираться и не называть точную сумму, сразу становилось ясно, что она крупная. Светловолосый мужчина растерялся несколько, заламывая руки и опуская красные глаза в пол. Он уже хотел было что-то ответить, открыл рот, но передумал и закрыл его обратно. После короткой паузы он все-таки сдался, выдохнул и пробубнил побежденно. — Пятьдесят две. — Серьезно? — лицо Аль-Хайтама скривилось в презрении. — Ты понимаешь, что на эту сумму можно отобедать в таверне четырем людям, приобрести пять двухметровых свитков твоей любимой чертежной бумаги и покрыть три процента твоего долга? — Не начинай занудствовать! — щеки Кавеха покрылись красными пятнами от возмущения. — Я и сам прекрасно понимаю! — Видно. — сухо ответил секретарь и потянулся за стоящей на столике афтабой. Он вручил чайничек Кавеху. — Иди умойся. Выглядишь так будто тебя плесенники протащили от Авидьи до города. Архитектор взял афтабу, но сделал это с таким видом, будто хотел вылить ее содержимое на собеседника. Он передразнил слова Хайтама себе под нос и удалился в уборную, ворча. Ведет себя иногда как капризный ребенок, а не тридцатилетний взрослый человек, честное слово. За то время, что двое мужчин спорили, солнце уже окончательно спряталось за горизонтом и в доме стало темно. Аль-Хайтам взял коробок спичек и принялся зажигать свечи в гостиной. Постепенно, комната озарилась тусклым, теплым светом. Был в этом свой особый вид уюта, как и в домашней атмосфере, ничуть не хуже тишины в доме Даэны перед самым его закрытием. Единственными звуками были потрескивание огня, шелест страниц и приглушенные всплески воды, доносящиеся из ванной. Именно такие моменты Аль-Хайтам мог с уверенностью назвать своим главным комфортом — минимум раздражителей, несколько часов свободного времени перед сном и книга на коленях. Большего и не требовалось, как показала практика. Все-таки человеческая душа гораздо проще, чем ее вечно пытаются представить идеалисты и моралисты. Погрузившись в длительные размышления на эту тему, секретарь и сам не заметил, как потихоньку отъехал от реальности. Предложения в книге расплылись в размытые гусеницы текста, испестряющие желтоватые страницы. Желание возвысить человечество, сделать его богоподобным всегда смешила мужчину. Если люди — боги, то почему бы не строить храмы каждому из них отдельно? Зачем тогда возносить богов в их сан, если люди достойны того же и трепетать перед ними? Парадокс выходит. И лишь потому что человеческое эго слишком хрупко, чтобы принять свою…неисключительность и заурядность. Как же это по-человечески. Из раздумий его вырвал скрип двери — Кавех наконец вышел из ванной. Его золотистые волосы были неряшливо собраны в свободный пучок на затылке. Полотенцем он вытирал блестящее от воды лицо. В блеклом, желтовато-оранжевом освещении веснушки на его щеках и скулах казались темнее обычного. В алых глазах плясал отблеск свечи. — В таком свете читать вредно, — он отметил, приземляясь с глухим «бух» рядом на диван. Блондин снял заколку и встряхнул головой. Непослушные кудри рассыпались по плечам каскадом. Ответом стало лаконичное «хм» и перелистывание страницы. Изумрудные глаза неторопливо прыгали от строчки к строчке, тонкие губы были сжаты, а брови приобрели тот самый едва заметный изгиб, когда секретарь думал о чем-то. То есть, его обычное выражение лица. Кавех подпер кулаком щеку, рассматривая лицо рядом сидящего. И вот зачем и без того гениальному человеку была дана такая…чертовски приятная внешность? Со стороны посмотреть — идеальный жених: и дом, и деньги, и станом хорош… Вот только нрав как у самого упертого вьючного яка, который ни на сантиметр не сдвинется, если сам того не захочет. Бесит, как же это невероятно бесит! Вечно ему нужно все усложнять! Архитектор и сам не заметил как разозлился. Тьфу, уникальное умение у Аль-Хайтама — раздражать даже своим молчанием. Мужчина фыркнул себе под нос и оперся об противоположный подлокотник дивана, отводя взгляд на первое, что ему попалось — на новую вазу. И все-таки как же хорошо она сюда вписывалась. — Знаешь, а мне эта скульптура тебя напоминает, — у Кавеха вырвалось непроизвольно, язык в который раз вел его впереди мысли. Через пару секунд молчания, писец отвлекся от книги. — Правда? И чем же? — он поинтересовался тем тоном, который обычно используют с детьми, которые сами не знают, что говорят. — Твое сердце точно такое же черствое и закостенелое. Только в вазу хоть цветочки поставить можно, а ты… Даже функцию декора выполнить не можешь, как на твою физиономию посмотришь, так сразу и скривиться хочется, — Кавех выпалил, радуясь, что во тьме сумерек и тусклого пламени комнатного освещения не было видно его паникующее лицо. — Ох, а я думал, ты имел ввиду, что это сердце настолько же большое и дающее новые возможности, как и мое. — сарказм так и сочился сквозь лениво-спокойный голос секретаря. — Но, очевидно, признание моих эмпатических возможностей и способностей является для тебя завышенной планкой. Надобно ее понизить, м? — Ах, ты ж-! — Блондин ахнул возмущенно и пихнул соседа в плечо. — И потом говоришь еще, что это я невыносим! Ну вот почему ты такой- Он прервался и ущипнул Аль-Хайтама за щеку. — А вот в детстве ты таким наглым не был! — Ай. — Не ври, тебе не больно! — Ты ранил мои чувства. — Я даже сейчас вижу, что ты улыбаешься, гад. — Потому что ты натянул мои губы вверх. Пальцы секретаря ловко перехватили кисть Кавеха и поднесли ее к губам, оставляя на внутренней стороне запястья невесомый поцелуй. Это легкое, совсем невинное прикосновение разнесло искры тепла по венам, накрывая бушующим шквалом не успевшую остыть голову. — Не пытайся подлизываться, подлец, ничего у тебя не выйдет — теперь голос архитектора уже не прорезал тьму так уверенно, как будто он и сам не до конца верил в свои слова. Попыток забрать руку он не предпринял: его жилистое, облаченное в тонкую кожу перчатки запястье лежало в чужой хватке, словно пойманная сумеречная птица, покорно и недвижно. — Подлизываться? Не замечал в себе такой черты, — еще один поцелуй приземлился рядом с предыдущим, а за ним следующий, ведя дорожку на тыльную сторону ладони, к костяшкам пальцев. Возможно, это было нечестно — применять такой грязный приемчик, но Аль-Хайтаму было все равно. — Разве не тебе принадлежат слова об умении ценить красоту и развитии чувства прекрасного? Ответом стало недовольное сопение из темноты. Свеча, стоявшая ближе всего к дивану, на кофейном столике, уже почти догорела. Золотые блики, что отбивались на глянцевой поверхности мраморной вазы, постепенно сошли на нет, когда в сумерках вечера сгинуло последнее мерцание потухшего огня. В темноте раздался тихий шорох, пальцы Кавеха выскользнули из бережной хватки секретаря — Хайтам позволил им строптиво изогнуться и выпорхнуть, оставить после себя только фантомный вес. По рукам человека можно узнать многое о его жизни и характере, даже больше, чем по лицу, за которым многие неустанно следят. Тонкие и изящные, или грубые и твердые, лежащие недвижно или безостановочно скачущие в танце жестов под неслышимую музыку — их поведение часто напоминало диких зверей, что не в состоянии скрыть своей истинной натуры. Руки Кавеха не были исключением — они выдавали его с поличным, рассказывая долгую историю труда и бедствий. Огрубевшая на подушках пальцев кожа, мозоли, натертые неустанным рисованием и черчением, мелкие шрамики от работы с инструментами и белые полосы на предплечье, как детали механизма или портрета, складывались в одно целое. Было в этом своеобразное очарование, не меньшее, чем в ощущении этой теплой подзагоревшей руки в своей. Силуэт во тьме напротив отстранился на мгновенье, терзаемый раздумьем, а затем придвинулся поближе. Плечи двух мужчин соприкоснулись, а вскоре теплое дыхание и кончики волос защекотали шею секретаря — Кавех положил на его плечо голову. В дневном свете или даже при включенных лампах он бы не осмелился этого сделать, слишком гордый, чтобы признать собственную уязвимость, раскрыть свое полное эмоций и страданий сердце. Но сейчас, в уютной тишине и безопасности покрова ночи, если пустить слабину, она не ускользнет в наружный мир, а останется здесь же, в одной комнате с ним. Под крики камышниц за окном, они наслаждались тихой компанией друг друга.