Любовь во время зимы

А если там, под сердцем, лед,

То почему так больно жжет?

©Мельница — Любовь во время зимы

      Эти Святки не похожи на все остальные. Честно говоря, большую часть празднеств Агния не помнит совсем, а те, которые не зудят в памяти размытым пятном, не вызывают восторга. В школе веру и все, что с ней связано, не чествовали, а потому на отдых наставником выделялась лишь пара дней. Ничем не примечательных, за исключением неистовых крещенских морозов.       Александровская слобода же под напором январских вьюг становится только краше. Преображаются царские и боярские хоромы, наполняясь певчими голосами, изысканными пряными запахами и пламенем свечей. Купола церквей ныне сияют еще ярче, вселяя благоговение и трепет. Солнечные лучи отражаются от их натертых до блеска поверхностей и норовят ослепить неосторожного прохожего. Колокола разносят по округе наступление важного для верующих события, и даже опричные изуверства на время остаются в стороне, уступая место щедрости и прощению. Двенадцать дней счастья. Вместе с душевным покоем соседствует суета приготовлений: работа для слуг и знахарей не заканчивается ни на мгновение. Все вокруг словно ускоряются и без остановки кружатся и спешат куда-то по свежевыпавшему снегу. Агнии по душе такие хлопоты. Они наполняют руки стремлением и освобождают от лишних мыслей, а потому представляются воистину радостными.       В палатах Захарьиных особенно людно, и, кажется, каждый ищет компании и внимания главы семейства. Крещенское богослужение устанавливает хрупкое видимое перемирие даже между теми боярскими родами, что в обычный день плетут интриги друг против друга. Знахарку в церкви, разумеется, никто не ожидает увидеть, но то и не представляется желанным. Ей хватает молитв Настасьи и Анны вне стен божьего дома. Вот и сейчас из горницы раздаются знакомые слова. Она заглядывает осторожно, чтобы не помешать. Первое, что видит — золоченые свечами лики святых. Обыкновенно отрешенные, они будто становятся ближе и более чуткими к мольбам. Хочется попросить, протянуть руки и впустить в сердце согревающую надежду. Открыться. Но Агнии жизнью уготовано иное знание, жестокое и не оставляющее места для пустых мечтаний. Судьбу должно вершить самой, смело и свободно. Потому девушка просто приветственно кивает Настасье и терпеливо ждет, когда та закончит шептать. Искренность намерений не вызывает отторжения, только подлинный интерес и уважение. Даже понимание, пожалуй. Каждому нужно во что-то верить.       Наконец тройное крестное знамение завершает молитвы и Настасья обращается к ней:       — Не передумала? — речь, разумеется, о крещенском купании. Еще с декабря подруги решили во что бы то ни стало приобщить ее к православным обрядам, однако успехов так и не достигли. На уговоры Агния неизменно отвечает улыбкой и легким покачиванием головы, не желая обидеть, но твердо стоя на своем. На самом деле купание молодые боярышни собираются устроить уже после того, как завершится настоящее, забавы ради. Но и это интереса не вызывает, и девушка обещает взамен вместе покататься на санях по завершению праздников.       — Насчет чего? — Никита Романович входит как нельзя вовремя, спасая знахарку от очередных невероятно весомых причин, которыми сопровождаются увещевания. Зачастую те приводятся сквозь смех и шутки от понимания, что цель в любом случае не будет достигнута. За месяц эта тема настолько изжила себя, что не воспринимается иначе, как попытка беззлобно поддеть и испытать терпение собеседницы. Предмет разговора старшим обитателям дома, однако, не известен. Веселье весельем, а предложение ведьме принять участие в Крещении не будет принято с широко распахнутыми объятиями. Еще хуже, если о том услышат другие бояре или царевы псы: лай поднимут на всю слободу. Это означает, что сейчас Агния избавлена от необходимости отвечать. Ухмылка расползается непроизвольно, уж больно интересно взглянуть, как Настасья выкрутится.       Заметив, та хитро прищуривается, будто говоря: «Ну-ну, посмотрим, кто кого»:       — Я предложила Агнии надеть одно из моих платьев сегодня на царский прием. Она, конечно, отказывается, но мне подумалось, что Крещение должно встречать нарядной, — «даже такой невероятной упрямице», явно продолжает за нее выражение лица. — И…может она могла бы прогуляться по округе после, во время службы? А то с предпраздничной подготовкой только и видит, что рынок и дом. Не дело это. Вас просить о том неловко, хоть я и уверяю Агнию, что разрешите непременно.       — Настасья! — вскрик вырывается быстрее, чем боярышня выговаривает последние слова. Подумать только, теперь Захарьин будет полагать, что она жалуется на порученные дела.       Мужчина в непонимании переводит взор на знахарку:       — Чего сидеть в четырех стенах, прогуляйся конечно. Слобода хороша ночью, а Крещенская обещает не быть морозной. К сегодняшнему вечеру забот не будет, только проверь, держится ли защита на перстне да бусах дочерних, — Никита Романович улыбается тепло и добавляет. — А платье Настасьино все же надень. Великий праздник идет, хоть так уважишь Отца нашего небесного. Знаю, вера тебе не близка, но Господь любит всех своих детей. Даже тех, что не чувствуют этого.       Они перебрасываются еще парой фраз и в конце концов Агния признает правоту в чужих словах. Пожалуй, она действительно давно не прогуливалась в свое удовольствие и выпавшую возможность отбрасывать не хочется. Злиться на Настасью за эту выходку не получается, так что она позволяет подхватить себя под руку и увлечь наверх.       — Твое платье, серьезно? Если уж кафтан так плох, то прошлое выданное платье-то в чем провинилось? — сетует Агния, плетясь за боярышней в глубину хором. Каждое посещение царя неизменно влечет прихорашивания, и ей то не чуждо вовсе, но борьба за самостоятельный выбор одеяния не прекращается никогда. Белозар избавлен от необходимости проходить через это унижение, счастливец. От пришедшей следом мысли, что сегодня они с другом встретятся и смогут побыть вдвоем, как в старые-добрые, уголки губ слегка приподнимаются. К сожалению, оглянувшаяся Настасья трактует это по-своему.       — Ой, вот видишь! — чуть ли в ладоши не хлопает. — Не такая уж и глупая затея! А как же иначе: такая ты в платьях красавица, просто загляденье. Глаз не оторвать, — она подмигивает и прикрывает рот ладошкой, хихикая. — Молодцы скоро в ряд выстраиваться начнут.       С этими словами она вытаскивает из сундука переливающееся драгоценными каменьями одеяние. То тут, то там золотистыми нитями блестят вышитые чьей-то умелой рукой узоры, точь-в-точь отблески солнца. Вверх языками пламени тянутся, изгибаясь причудливо, ряд за рядом. Знахарка готова поклясться, что это — самое красивое платье, которое ей приходилось видеть. И самое дорогое, наверняка. Игнорируя упрямый ехидный голосок внутри, Агния тянется к молочно-белому подолу. На ощупь он оказывается прохладной, струящейся меж пальцев родниковой водой. Как в сказке.       — Ну что, любо?       — Ничего лучше мне не предлагали, — как есть отвечает девушка, все еще завороженно разглядывая платье. Наверное, над ним трудился целый рой золотошвеек не один месяц. — Даже неловко как-то.       — Да ты чего, не думай даже. Оно для матушки еще до замужества предназначалось, но она его так ни разу и не надела. А после… Ну, ты понимаешь, — Настасья изображает руками круглый живот. — А я подумала: «Не пылиться же такой красоте еще четверть века». Ты столько для нашей семьи сделала, неужели на царский прием в уже ношеном отпущу? Ты повыше меня, хорошо должно сесть. Акулька, поди сюда, — заканчивает она уже куда-то за спину.       Несмотря на неземной, почти волшебный вид, платье сковывает движения точно также, как любое другое. С досадой думается, что оно даже потяжелее будет. Руку нормально не поднять, не то, чтобы комфортно себя чувствовать. Настасья тем временем восхищенно вздыхает, не обращая внимания на перемену в настроении.       — Чудо, как хороша! Вот в таком можно ехать. Уверена, и Федор Басманов не устоит перед твоим очарованием, — она стыдливо прячет глаза, — а краше него у царя удальцов нет.       Пропуская последние, выпаленные на одном дыхании слова, Агния недоверчиво прищуривается. «Ага, как же. Змей подлый удавится скорее, чем упустит возможность высмеять меня». И все же в груди предательски екает от того, с какой уверенностью боярышня это произносит. Тепло отчего-то, точно красно солнышко выглянуло в пасмурный день. Зеркало являет стройную фигуру в белоснежно-золотом одеянии, украшенном жемчужными рядами. Часть волос, с подачи Акульки, уложена на манер обруча или венка, другая завитками стекает по спине. Пожалуй, можно до палат государевых проехаться, пусть полюбуются на красу.       Пока слуги помогают собраться Настасье, Агния поднимается к себе и прокатывает по серебряному блюду яблоко, стремясь переговорить с другом. К ее глубокому сожалению, выясняется, что Белозара на пиру не будет: отлучится по боярскому поручению. Грядущее общество опричников и царя становится еще гаже и ложится на шею призрачным ощущением грубой хватки. Как не старайся, не стряхнешь. Дорога проходит в смутном беспокойстве, которое Агния приписывает общему взволнованному настроению. У всех, впрочем, свои причины.       Государевы палаты освещаются тысячами свечей, отбрасывающими отблески во все стороны: так, что с первых шагов создается впечатление сказки, чуда, настоящего рая на земле. Слышатся старания музыкантов и заливной смех гостей под звон шутовских бубенчиков. Столы ломятся от яств и вин, в глазах мельтешат разноцветные кафтаны и летники, а надо всем этим с милостивой, почти набожною улыбкой восседает главный душегуб Руси — Иван Грозный. Первым же, кто встречается Захарьиным и Агнии в дверях, оказывается Федор Басманов. Будто и могло быть иначе! При своей извечной насмешливой улыбке и изящных, даже женоподобных движениях, взирает свысока. Видимо только-только закончив плясать, он откидывает волосы назад и переводит дыхание. Сегодня Федор по-особенному прелестен и даже небольшая алеющая ссадина в уголке рта, будто бы от пощечины — хотя Агния уверена, что ни один в своем уме не решился бы руки поднять на царского любимца, — не портит изящества и первозданной красоты его. Впрочем, обманчивое впечатление рассеивается от первых же слов, обращенных после приветствия и выражения уважения боярской семье к самой Агнии:       — Должно быть Никита Романович совсем из ума выжил, коли ведьме на Крещение в боярских одеждах разгуливать разрешил! — от выражения лица Басманова не по себе становится, хоть тот и шепчет, не смея во всеуслышание подвергнуть решение Захарьина сомнению. Глаза сверкают глубокой, беспощадной синевой, когда опричник продолжает. — Моя бы воля, запер бы тебя подальше от честных людей.       Потом, будто сменяя гнев на милость, медленно проходится взглядом снизу-вверх и довольно хмыкает:       — Ну, хотя бы раз в жизни выглядишь прилично. И причесалась, гляжу. Сколько в мужском кафтане не щеголяй, а в конце-концов все одно — девица,— он злорадно подмигивает, а Агнию захлестывает еле сдерживаемое желание сорвать с него бусы и запихнуть в незакрывающийся рот.       Вместо этого она елейным голосом тянет:       — То ли дело ты, самый удалой царский воин. У вас, кстати, все опричники в женские украшения рядятся? Или только, — недвусмысленная пауза,— особо отличившиеся? Духи, какое же это удовольствие — смотреть, как Федор выпучивает глаза и пытается понять, не ослышался ли он. Только разве что воздух ртом не хватает. Так-то лучше. Разошелся тут, видите ли, и остроты отпускает.       — Тебе жизнь что ли совсем не мила?       — Не понимаю, о чем ты. Слава о тебе по всей Руси-матушке идет, говорю, — девушка позволяет себе быструю улыбку, которую тут же впрочем прячет за внезапным приступом кашля.       — Я тебя насквозь вижу, ведьма. С радостью умертвил бы прямо сейчас, да мараться в такой день не хочется.       — Молчу-молчу, — она вскидывает руки в успокаивающем жесте. «Повтори угрозу еще раз десять, авось легче станет».       Кажется, на показное смирение опричник не покупается, а потому остаток пира для Агнии проходит с колючими, вынимающими душу переглядками. Вдобавок вокруг разливаются пьяный гогот и сальные шутки. Рай на земле низводится до плотских забав и чревоугодия. От перекошенных красных лиц тошнит и даже ей, неверующей, противно от такого поведения в православный праздник. Хочется, чтобы это поскорее закончилось.

***

      Ускользнуть удается ближе к полуночи, когда царь и приближенные отправляются на ночной молебен. Вопреки предположению Никиты Романовича погода морозна: небо чисто, так что видно тоненький край месяца и россыпь звезд, а выпускаемое дыхание тут же сворачивается белыми клубами пара. После въевшегося в кожу запаха меда, сбитня и благовоний покалывающий прозрачностью воздух ощущается особенно чудно. Тут, на природе, знахарка наконец ощущает себя свободной и принадлежащей самой себе, только на задворках маячит какая-то смутная тревога. Воспоминание, ожидание встречи ли? В тишине все думы начинают проясняться и собираться в одну осмысленную, кажется, она вот-вот явит себя и поразит откровением…       Но тут Агния замечает одинокую фигуру вдалеке. Неровно бредущую, точно пьяную. Еще до того, как удается понять, кому та принадлежит, на кончиках пальцев зарождается жжение — стихия, готовая сорваться для защиты хозяйки. Удивление велико, стоит понять, что это никто иной, как Басманов. И в святочном гадании появление его было бы более ожидаемым, чем живого здесь, в получасовом удалении от Слободы. Он узнает ее тоже и, кажется, находит это сперва забавным, но потом грозно сводит брови.       — Вот так встреча! Мало тебя сегодня в царских палатах было, и здесь достанешь. Бродишь по округе, где вздумается. Одним своим существованием ты оскверняешь нашу веру, ведьма.       — Тебе ли о вере заговаривать? — также не размениваясь на приветствие, начинает Агния. Досада зарождается где-то в районе сердца и колючим клубком поднимается выше, заставляя податься ближе и бездумно ткнуть пальцем в грудь Басманова. — С ведьмой по углам зажимаешься. Говорят, перед государем в бабьей юбке пляшешь. И меня еще в святотатстве обвиняешь, — снова нажимает, настойчивее. — Какой же из тебя праведник? Не от того ли праздник вдали от церкви проводишь, что стыдно священникам на глаза показаться?       — А что с того, ежели и пляшу? — немедленно расплывается в улыбке нелюдь, отвечая на первый выпад. Нет в том ни намека на раскаяние или стыд. Потом закусывает губу и лукаво, почти кокетливо, по-девичьи, взмахивает длинными ресницами, — Да и где же ему найти краше меня?       Верно.       Он опускает взгляд ниже, и ухмылка медленно сползает с лица. Палец знахарки все еще упирается в кафтан. Прежде, чем та успевает что-то с этим сделать, опричник перехватывает ладонь и прижимает вплотную к своей груди.       — Чувствуешь? — но слои одежд скрадывают любой звук, так что остается лишь в раздражении одернуть руку. Быть может, у нелюдя сердце вовсе не бьется.       — Нет, — выплевывает резко и разворачивается спиной, давая понять, что разговор окончен. Стоило только почувствовать умиротворение, как змееныш тут же появился и все разрушил. Как обычно.       — Не твоего ума дело, отчего я не на службе. У меня много грехов, Агния, — летит вслед, — но мне, по крайней мере, хватает смелости признать это.       Слова бьют наотмашь, задевая сдерживаемые чувства. Страх перед откатом не сдерживает, когда она останавливается и цедит сквозь зубы:       — О каких грехах ты постоянно говоришь? О тех, что подобные тебе приписывают от одного лишь рождения?— чувство несправедливости переливается через край. Вызывает злобу, бурлит, прожигает до костей и вдруг ломает пополам, пробуждая воспоминания. Выбрасывает одно за другим, пока они не сливаются в сплошной вихрь горечи, страха и печали. Скалится, вырываясь наружу отповедью. — Вы все — лживые, двуличные твари, помешанные на власти и насилии. Убийцы и душегубы. Как смеешь ты обвинять меня в том, чего я не выбирала, кичась собственными бесчинствами? Смелым себя мнишь? — должно быть, сейчас речи ее дики и безумны, пускай. Федор не ожидает удара и являет собой все оттенки непонимания, когда она сбивает его с ног. Пользуясь замешательством, прикладывает головой о снежный покров и шепчет, низко склонясь.— Хорошенько запомни этот момент. В следующий раз, когда порадуешься своему прелестному личику, мысленно поблагодари меня, что не сожгла его ко всем чертям.       Испуг мелькает, но тут же скрывается за маской равнодушия. Басманов смотрит, точно ни жар, ни угрозы не были выброшены, и лишь линия губ искривляется надменно:       — Я тебя не боюсь. Тронь — и завтра же окажешься на плахе. Или на костре, коль огонь ближе. Этого добиваешься?       Чего она добивается? Смотрит будто со стороны, как держит перед Федором сгусток пламени, едва не касающиеся бровей и норовящий выскользнуть и причинить непоправимый вред. Опричник не заслуживает сочувствия. У него руки по локоть в крови — слишком поздно. Жестокость порождает лишь большую жестокость. Басманов успел взрастить достаточно, и ее вины в том нет. Но Агния не желает опускаться до подобного. Его страданий не хочется вовсе, как бы голос внутри не вопил о том, что нелюдь того заслуживает.       Внутренняя борьба продолжается еще какое-то время, прежде чем она опускает руки и тут же оказывается бесцеремонно сброшена наземь.       — Совсем рехнулась?!       — Нечего было измываться надо мной, — теперь, когда шквал эмоций сошел на нет, оправдание звучит жалко. Раньше она никогда не теряла контроль, даже в худших ситуациях. И на Черкасского руку не подняла, а тут сорвалась. Отчего-то в присутствии Федора Басманова все внутри натягивается тысячекратно, точно нить, готовая вот-вот порваться. Слишком много дум посвящены ему, как бы не хотелось отвергнуть это знание.       Пока опричник продолжает браниться, Агния скашивает глаза в его сторону. Что он с ней сделал? Стал наваждением, тайной, кою от самой себя скрыть впору. Днем обман успокаивает душу, в круговерти знахарских хлопот сердце стихает и послушно молчит, погребенное под отрицаниями и усмешками. А затем наступает ночь и безжалостно расставляет все по местам. При свете луны, в отчаянных грезах, Федор наконец касается ее снова, откидывает растрепавшееся полотно волос в сторону и прижимается губами к шее. Проводит мокрую дорожку ниже, с каждым вершком распаляясь все больше оттого, как податливо Агния извивается навстречу языку. Она вспыхивает постыдным румянцем от одного только взгляда и просит — умоляет, выстанывает — не останавливаться. После приходит черед солнца издеваться. Раннее, непрошенное, оно отгоняет сновидения, не позволяя насладиться ими до конца. В ушах грохочет и крик срывается с уст, как после худшего из кошмаров. Уж лучше бы это были кошмары.       От опричника блага ожидать не положено, как и близости с ним искать. От самой себя тошно, будто желаниями потаенными предает семью и все, что знала в знахарской школе. Опричники — государевы люди и живут за тем лишь, чтобы во всех подряд изъян и измену выискивать. Ненавидеть и казнить, таких, как она, и подавно. После случившегося срыва опасения и насилие как будто оправдываются, но изначальное предубеждение и порождает ярость. Замкнутый круг какой-то. Прежде, чем Агния успевает обдумать, с губ срывается:       — Не будь я знахаркой, также осуждал бы за все подряд?       Прельщает думать, что однажды за страшащим фасадом языческих даров в ней разглядят человека, но она не глупа и предаваться такой вере не научена. Сила пугает людей, будь то крестьянин иль на царство венчанный. А то, что вызывает страх, либо вырывают с корнем, либо мнут до повиновения. Помнится, как наставник не раз сетовал на ее нрав необузданный, к смирению призывал, чтобы не навлечь на голову беды. Случалось и взаперти сидеть за упреки громкие, прежде чем буря в душе улеглась. Впрочем, ее это не пугало, как и содранные в кровь ладошки в попытке овладеть ремеслом. Шаг за шагом покорялось ведовство, и чем искуснее Агния становилась, тем четче судьба вырисовывалась. Не в уважении и мире жить, а откатами каждый раз их выгрызать за хорошо проделанную работу. Кушаком зеленым подпоясываться, по взмаху пламя разжигать, но настоящей власти в руках не держать никогда. Те, что в спину отродьями кличут, в служении себе на пользу использовать будут, не гнушаясь. Всех псов спустят, а в беде на помощь уповать станут. Но она знает точно, что голову вечно склонять не будет.       Девушка вперивает взгляд в Федора, но тот отрешенно вертит изумрудный перстень и вроде как слова подбирает. Наконец разводит руками и признается:       — Для начала — я тебя не осуждал никогда, больно надо. Бранился разве что на натуру бесовскую. Не зря, как убедился. А если бы ты простой девушкой была…так тебе ей не стать никогда, к чему пустыми вопросами задаваться? Хотя знаешь,— в очах водят хоровод черти, и опричник, явно забавляясь, стягивает колечко. — я бы к тебе сватался, больно хороша. А после свадьбы в парчу разодел и на пирах только с тобой плясал. Люб тебе такой ответ?       Сердце отчего-то екает, будто его пронзает знание того, что все могло бы быть иначе. Но Басманов прав, пустым вопросам — пустые ответы.       — Будь ты моим мужем, я бы подсыпала тебе яд в вино.       — Будь ты моей женой, я бы это вино выпил, — в тон ей фыркает Басманов, — уж больно много мороки. Довольно вести себя, будто белены объелась. И хватит на снегу сидеть, с болезнью сляжешь.       Он протягивает руку, помогая подняться. Вот это уже определенно что-то новое. Пожалуй, даже нелюдь иногда чувствует приливы доброты, хотя ситуация для ее проявления видится неподходящей.       — Ну чего уставилась? Я не держу зла. Сразу было очевидно, что ты абсолютно свихнувшаяся, — Агния с преувеличенно скорбным видом охает и закатывает глаза. — сейчас хотя бы перестала это скрывать. Быть может, мне это даже нравится.       — Славно. Потому что я не собираюсь становиться покладистей.       В беззлобных переругиваниях время летит незаметно, и Агния признает, что совсем не против прогуливаться вдоль берега подле Басманова. В этом таится какое-то особое чувство покоя, и пару раз она искренне смеется над его шутками. В конце концов, змееныш оказывается интересным собеседником. Быть может, в иной жизни они бы сошлись характерами.       — А ведь до того, как ты стала обучаться колдовству, верно, тоже православные праздники справляла? В Бога верила?       Отчего-то при упоминании опричником прошлых, счастливых дней места для злости в душе не находится. Тоска лишь поднимается, но передергивание плеч прогоняет и ту.       — Не помню, может и верила— отвечает знахарка и что-то в ее голосе заставляет Федора прильнуть ближе, почти вплотную. Некстати проносится мысль, что ей, вероятно, очень холодно в одном лишь сарафане и нарядном летнике. А зябнет все же только он. — Я вообще мало что помню из жизни до школы.       — Жаль. Грустно, должно быть, не помнить своего детства, — немного помолчав, Басманов добавляет. — Я бы хотел о нем послушать.       А после стягивает кафтан и протягивает было девушке, но та мягко отводит руку:       — Не надо, я не замерзну: пока бодрствую, меня Дар греет. Что же до историй… Недалеко от мелкой речушки у нашего дома дуб стоял. Соседские дети, кажется, примотали к его ветвям веревку: так, чтобы на ней раскачиваться можно было и прямо в воду нырять. Бывает, соревновались, кто дальше прыгнет. А кто струсит иль проиграет, того щекотали все вместе до полусмерти. Такая вот история из детства.       Одно из неподернувшихся дымкой воспоминаний и сейчас вызывает улыбку. Нет в нем ничего сокровенного, забава одна только, но дорого тем, что уцелело.       — Пф, крестьянские игры! Неудивительно, что потом такими бестолочами вырастают, — не изменяя привычке, подначивает Федор. — Боярские и княжеские дети сызмальства воинскому искусству обучаются, а не на веревках качаются. Хотя сейчас многие во взрослости так кончают, — ядовито подмечает он.       — Неужели никаких развлечений у тебя не было, один труд? По тебе и не скажешь, соколик, — на смену трепету откровений приходит ребяческий задор. Теперь Агнии во что бы то ни стало нужно выманить из уст опричника историю взамен.       Тот не заставляет долго ждать:       — Была у меня, впрочем, в отрочестве одна забава. Любил с сенными девицами в догонялки играть, а как поймаю — так сразу целую. Не хмурься, им это поболе меня нравилось. Веришь или нет, а многие косу с радостью бы остригли за одно лишь прикосновение. Ну что, знахарка, в такую бы игру сыграла?       Ноги приходят в движение прежде, чем Федор оканчивает предложение. Снег мелодично хрустит с каждым шагом, и вскоре позади раздается такой же хруст. Агния знает, что опричнику не составит труда догнать ее, но пару раз она ловко ускользает от протянутых рук. Недолго. Погоня заканчивается резко, из груди вышибает воздух, когда прямо на бегу ее разворачивают и коротко целуют в покрасневшие на морозе губы. Руки зарываются в кудри и девушка с готовностью льнет сама, не давая отстраниться.       — Не пойму: околдовала ты меня или что, да только постоянно подле тебя голову теряю, — тяжело дыша, шепчет Басманов. Сомнение отражается на его лице и он с видимым усилием отходит назад. — Нехорошо в Крещение с ведьмой миловаться. Агния с улыбкой качает головой и отступает на замерзшую реку. Она уже давно не ищет дороги назад, и теперь проверяет, насколько далеко зайдет Федор.       — Что, не желаешь больше поцелуев, Феденька? — снег невесомо покрывает пеленой, оседает на ресницах, холодит щеки. Румянец распускается ярко, под стать дикой рябине. Над замерзшей рекой звонкий смех разносится колокольчиком, и, несмотря ни на что, в отблесках звезд в это Крещение нет никого красивее Агнии. Федор желал бы ее губ, даже если бы те были отмечены заповедями как страшный грех.       В этом не признается, конечно, но противиться желаниям не в силах и, отринув вспыхнувшее было колебанье, вслед за знахаркой ступает на лед. Та замолкает. Осознание приходит врасплох: на много миль вокруг ни единой души. Разливается почти ощутимая, тягучая, манящая тишина, прерываемая лишь поскрипыванием шагов. Мороз пьянит куда сильнее вина, и утолить жажду можно лишь вновь прильнув к раскрасневшимся девичьим губам. Федор распаляется еще пуще:       — Покайся, ведьма, и может быть тогда вода смоет твои грехи, — шепчет над ухом, а после мажет губами по скуле. Широко, властно. — Хочешь, я тебя сам в прорубь окуну? Агния дергается было, но объятия крепки. Переиграть вздумал? Ну так давай посмотрим, кто кого.       — Окуни, если поймать сможешь, — в самые губы яростно молвит. Обхватывает ладонями прекрасное лицо и оцарапывает резко, вызывая шипение. А потом бросается прочь, на самую середину реки. Каждый шаг знаменуется тихим поскрипыванием, азарт захлестывает, и смех не перестает литься, когда за спиной гневный выкрик перерастает в погоню.       За несколько мгновений до того, как ее настигают, нога скользит дальше положенного и вторая не находит опоры. Неприятно. Падение влечет за собой удар и ссадины, внешне почти повторяющих тонкую паутинку трещин, которой покрывается замерзшее зеркало. Ниточки одна за другой тянутся в стороны, захватывая пространство вокруг.       — Не двигайся резко, — Федор перестает ухмыляться и осторожно отходит назад, туда, где лед не свистит натужно с каждым движением. — Не вставай! — в голосе улавливаются незнакомые нотки, надломленные и тревожные, когда Агния пытается подняться. Повторяет еще раз. — Не вставай. Просто…медленно ползи ко мне.       — Лед в январе не настолько тонкий, чтобы разломиться от падения. Если я аккуратно встану, ничего не… — тошнотворный хруст заглушает удивленный вскрик. Тело пронзают тысячи игл, и ногти окрашиваются алым в попытке ухватиться за изломанный край. Последнее, что Агнии удается различить — маленькую белеющую точку в небе. А затем остается темнота. Богато украшенные одежды намокают вмиг и вместе с жемчугом опутывают по рукам и ногам. В платье боярышни вырядилась? Так наглотайся же студеной воды сполна, опричнику на радость. Мысли сливаются в нескладный хор упреков, обвинений и сожалений, и палач неотвратимо заносит меч над возможностью отомстить за семью. Злость ненадолго придает сил, но спасительный просвет уже слишком далеко. Поздно? Грудь жжет огнем, а мороз заливается в уши и нос. Больно, страшно, холодно. Господи, как же ей холодно. С тяжестью драгоценностей не получается бороться, и собственная беспомощность только приближает ко дну. Агния знает, что если сейчас заснет, то никогда более глаза не откроет, но вместе с последним воздухом уходят и тревоги. Внезапный рывок наверх вынуждает мысли задержаться, хоть девушка боле и не способна взглянуть на спасителя. Она чувствует только, как крепкой хваткой на талии сомкнулись чужие руки и что жемчужные цепи уже не обвивают шею. Или может то чудится ей в последние мгновения?       Вдох.       — Бешеная! — ругательства Басманова вторгаются одновременно с безжалостной стужей и кашлем до саднящего горла. Ветер вторит ее скулящим подвываниям. — Взбалмошная, сумасбродная мерзавка, — на Агнии кафтан опричника, но, несмотря на это, тело заходится дрожью и зубы норовят раскрошиться. Сил согреть себя не находится. Попытка приподняться и оглядеться оборачивается тупой мукой и новым приступом кашля. Федор перехватывает ее поудобнее. — Река далеко позади, — молвит с глубоким безразличием и даже не удосуживается опустить взгляд, — хотя думается, стоило оставить тебя в ней.       Агния не видит, как он поджимает губы после оброненной жестокости и как морщинка на лбу становится глубже, но ей и не нужно. Отчаянность хватки, скинутое верхнее одеяние и скорость шага по заметенной снегом тропе — невысказанная нежность. Единственная, которую опричник способен ей предложить.       Дорога не помнится вовсе. Должно быть, минует немало времени, прежде чем Агния окончательно приходит в себя. Дыхание рвано и судорожно. Пальцы, как застывшие коряги, цепляются за тонкую рубаху удерживающих рук, а голова покорно льнет к теплу. Настолько близко, что слышно биение сердца. Оказывается, даже кажущимся ледяными сердцам знаком столь быстрый темп. Она могла бы вырезать его и узнать воистину, насколько то горячо. — Своенравная, сумасшедшая…— Федор находит для нее еще множество бранных слов, покуда впереди не показываются хоромы. Агнии они знакомы лишь издалека, и гостьей до этого бывать в них не приходится.       На зов Федора выбегают несколько слуг и тут же принимаются хлопотать вокруг. Распоряжения сыпятся одно за другим. Горница наполняется разнородным гулом и терпким запахом трав, разгорается огонь в печи, две девушки подхватывают Агнию под руки и помогают наконец сбросить и сменить обледеневшее платье. Затем они уходят. Сидеть, укутанной в слои тканей, подле печи в хоромах Басманова ощущается странно. Не неправильно на удивление, но непривычно и чудно. Когда возвращается чувствительность, а на щеках расцветает румянец, знахарка находит в себе силы на благодарность:       — Спасибо, — тихо, на выдохе. Затем поднимает голову и, не отводя глаз от огня, повторяет увереннее. — Спасибо, что нырнул за мной.       Федор не отвечает так долго, что Агнии начинает казаться, будто он не слышал вовсе. Ушел? Но присутствие его ощущается явно, каждой частью тела. Шаги вкрадчивы и приглушены толстым ворсом ковра, когда он неспешно проходит мимо, падая в резное кресло напротив. В отблесках пламени лик его переменчив, являя собой то необузданную дикость, то нежность мнимую. Думается, опричник и сам весь из противоречий соткан. Он предлагает помощь и обучает танцу, а затем целует так, что ноги подкашиваются. Улыбается искренне и смеется звонко. Без раздумий спасает ей жизнь. Но есть и другая правда. Та, в которой он отправляет ее на смерть и оскаливается хищно. В которой способен в могилу свести и не поморщиться, не моргнуть даже. Этому должно отрезвить, но Агнии внезапно думается, что не за чем нелюдю к силе прибегать: сладко было бы сгинуть от его руки да перед тем каждый перстень златой на пальцах пересчитать. Губами приникнуть… То все страх от пережитого и густого настоя трав влияние, вот и лезут мысли дурные. Мне ли на душегуба заглядываться? Скольких на костер иль плаху затащил, и еще больше в застенках опричных запытал? — будто со стороны за собой наблюдая, знахарка подается вперед, сокращая расстояние. Вокруг густой удушливой пеленой разливаются сомнения и душевные терзания. Обвивают, стискивают грудь, лишая всякой возможности вдохнуть. Хочется исчезнуть, раствориться насовсем, лишь бы не чувствовать. Не тянуться навстречу, вопреки уговорам совести. Федор Басманов излишне красив, и часть ее всегда хочет им овладеть. С самого первого дня ей то доподлинно известно, пусть гордость и память никогда не позволили бы признаться. Подобная красота смертельна, и яд ее поражает мгновенно. Верится, один взгляд васильковых глаз склоняет к ногам нелюдя множество девушек, и едва ли он когда-либо вспоминает хоть об одной. Оказаться на их месте не хочется вовсе.       Но здесь, в стенах своих покоев, развалившийся небрежно, он кажется уязвимым и открытым, ранимым как никогда прежде. Она могла бы закончить все прямо сейчас. Но поднявшаяся было рука невесомо опускается на щеку, встречая жар разгоряченной кожи. Федор на прикосновение лишь морщится слегка и прижимается ближе. Ресницы подрагивают, когда он шепчет что-то неразборчиво. Наваждением кажется, порождением воспаленного разума. Моргнешь — рассеется в предрассветном сумраке, лишь серьга драгоценная по полу звякнет.       — Я испугался, — верится, слова эти даются нелегко. Басманов только сейчас встречает ее взгляд своим, полным затаенного отчаяния. Остекленевшим. — Что больше тебя никогда не увижу, — надлом в голосе на мгновение обнажает тяжесть погребенных чувств. То не беспокойство, не ужас даже, а животная слепая агония. Будто ей приоткрывается завеса и получается заглянуть за нее, встретить прошедшую ночь чужими глазами.       Сердце пропускает удар. Этого не может быть, не здесь, не с ней. Проходит лишь одно мгновение — кафтан отброшен прочь — прежде чем Федор погружается в пучину с уверенностью, что ни за что этого не допустит. Пронзающий ветер не ранит и не способен тронуть кожи, когда они возвращаются на поверхность. Не тогда, когда белый хладный лик Агнии лишен эмоций. Не тогда, когда над рекой не раздается вздохов, кроме его собственных. Словно жизнь уже покинула лежащую перед ним девушку. Вспоминается брошенная ранее небрежно фраза: «Хочешь, я тебя сам в прорубь окуну?» В крещенскую ночь насмешка оборачивается кошмаром наяву и выворачивает намерение наизнанку, смеясь над мнимой вседозволенностью царевого любимца. Он трясет остервенело, и под нажимом рук тонкому стану впору переломиться надвое. Вода не прекращает литься и с каждой вытекшей каплей тишина становится опаснее. Губы не поддаются напору. Поцелуи режут, точно нож, и измельчают всякую надежду. А потом ведьма делает судорожный вдох.       Не сразу Агния понимает, что на коленях чужих сидит. Рука все еще покоится на щеке Федора, нежно поглаживая. Он снова рядом, и это сводит с ума. Настолько близко, что дыхание лицо опаляет, узоры алые выводит искуснее мороза. Качнись вперед — и коснешься губ, и от осознания этого оторопь берет, и слаще меда мысль о запретном ощущении. Словно догадываясь о грезах, Федор усмехается тихо. Но смотрит вразрез усмешке с неприкрытой мукой: томно, интимно, слишком откровенно. Подхватывает ее запястье и медленно-медленно, словно во сне, касается поцелуем. «Стоит уйти», — мелькает запоздало в голове, но тут же теряется в ворохе эмоций. Все доводы пустыми кажутся сейчас, когда прохладные пальцы нежно очерчивают ее скулу. Едва заметно знахарка льнет к ладони, отражая жест опричника ранее.       А после граница между явью и навью стирается, и рушится, переворачивается что-то внутри. Федор Басманов, самый преданный, самый любимый государев опричник, подается вперед и накрывает ее губы своими. Не остается воздуха, слишком тесно, горячо, влажно. Хорошо. Она уже почти забыла, каково это. Отчаянно целует, на себя ее тянет, будто и без того не слились в одно целое. Срывающийся стон Федор ловит с жадностью. Затем рывком перехватывает ее поудобнее и мажет губами ниже, развязно движется, и под ним на шее фиолетовым цветы распускаются. Трогает, и обнаженное плечо горит под этими касаниями, по всему телу растекается жар. Мало, его слишком мало. Хочется притянуть еще ближе, забраться под кожу. Раствориться насовсем. Это разрушающие, пугающие мысли, но Агния не в силах отбросить их прочь. Множество выборов на жизненном пути приводят ее к этой точке. Туда, где она стонет от прикосновений душегуба и мечтает о большем. И непонятно, минута прошла или час, а все одно, и мало его, и невозможно насытиться. Тяжело дышит, шепчет что-то, а слов не разобрать. Темные тяжелые кудри путаются меж пальцев, когда Федор склоняет голову ниже. Все тело пылает.       Не помнится, как жаркая горница сменяется прохладой опочивальни. Грезы наяву не оставляют места сомнениям, запирая последние из них в самых темных уголках души. Недавно надетое платье снимается бережно, с осторожностью. Из уст опричника вырывается тихий стон, полушепот скорее. Прикосновения замедляются, невесомые касания пальцев будто спрашивают: можно? Можно. Шелк приятно холодит и собирается волнами, облепляя девичью фигуру. Волосы рассыпаются золотом, пшеницей в жаркий полдень, раскаленным песком. Дотронься — расплавишься. Она могла бы опутать его, связать, задушить. Зацеловать до потери памяти.       Знахарка стонет, держась крепкой хваткой за кудри черные, и нет для нее сейчас ничего желаннее, правильнее опричника во рту, его языка, способности думать лишающего. Воздуха вновь не хватает, но теперь это не вызывает страха. Открывает глаза и в васильковых омутах видит такое откровенное, ничем не прикрытое желание, что всему терему впору о нем прознать.       Поцелуи смещаются ниже и наконец достигают желаемого. Само понимание того, что голова Федора находится у нее между ног, будоражит. Взгляд подернут поволокой, и с каждым движением языка пальцы Агниии вцепляются в кудри все сильнее. Дыхание переменчиво. Лицо покрывается испариной и судорожным румянцем. То, что сейчас происходит…Чувственно, горячо, влажно. Ах, ей бы хотелось, чтобы проклятый опричник приникал к ней так каждую ночь. Медленно обводил складки по кругу, дразня, а потом с жадностью углублял поцелуй, срывая вздохи. Вылизывал ее до умопомешательства, вводил внутрь пальцы и ускорялся. А она бы изгибалась, как сейчас, в неге сводила ноги и выстанывала его имя — протяжно и откровенно. Наконец, Агния содрогается и коленями прижимает Федора ближе к себе. Спустя пару мгновений тот отстраняется и с довольной ухмылкой нависает над девушкой. Чуть припухшие губы поблескивают, и опричник, пристально смотря знахарке в глаза, нарочито медленно проводит по ним большим пальцем, размазывая влагу. Казалось бы, знахарку невозможно вогнать в краску большую, а все же кровь вновь приливает к лицу. Он хорош, очень хорош. Бесчестный змееныш, бравый воин, страстный любовник, и одному только Богу известно, сколько еще личин таится под маской губительной красы.       Низом живота Агния явственно чувствует возбуждение Федора, сейчас, должно быть, ощущающееся уже болезненно. Она опускает ладонь и, едва касаясь, проводит по тому рукой. Обхватывает плотнее и пару раз повторяет движения, пока не слышит тяжелый стон. Пальцем обводит головку и, собрав выступившие капли, бесстыдно слизывает их. Ей хочется раздразнить Басманова, распалить еще пуще, заставить умолять о близости. Она выскальзывает из-под него и теперь уже Федор оказывается уложен на множество подушек. Опускается ниже и, не отрывая глаз, языком проводит мокрую дорожку до паха. Скользит губами по члену и, не медля больше, полностью вбирает его в рот. Обилие слюны помогает управиться. Под нетерпеливые стоны она ускоряется и движется по всей длине до тех пор, пока Федор не останавливает ее резко и рывком не переворачивает обратно на спину. Целует долго-долго в губы, выпрашивая разрешения, и получает его тут же. Он плавно разводит ноги Агнии шире и наконец входит в нее, слегка приподнимая за бедра. Чуть наваливается сверху, так что девушка чувствует теперь вес его тела. Движется сначала осторожно, но с каждым толчком все быстрее, высвобождая столь долго и усердно подавляемую страсть. Зацеловывает ее еще чаще, и то опускается к груди, то снова ласкает лицо и шею.       Доведенная до исступления его ласками, Агния, словно в забытьи, беспрестанно шепчет его имя. Федор отвечает ее собственным именем на губах и, чувствуя близость разрядки, сжимает в руках сильнее, приникает к ней и в полном слиянии кончает, ненамного опередив девушку. Наслаждение прокатывается волной и некоторое время они лежат, уткнувшись друг в друга и переплетясь неразрывно. В этот раз все было взаправду. Не из-за насланного морока, не в бреду, а после искренней тревоги друг за друга и по неискоренимому влечению. Такая близость и ощущается по-другому — по-настоящему.       Что делать после признания Федора, что он волновался за нее, Агния не знает. И в себе самой давно чувствует зарождение нового чувства, которому не смеет дать названия. В тесных объятиях все прошлые распри кажутся до того незначительными, что и вспоминать смешно. И верится, что найдутся пути к совместному счастью, что не все еще потеряно для них. Федор легонько дует на костяшки и запечатляет на каждой поцелуй. Этот жест оголяет нечто сокровенное. Не страсть, прежде направляющая их отношения. Иное. От того, какой нежностью полнится взор Федора, впору растаять. Кажется, будто до этого Агнии был виден лишь кусочек живописного полотна, а теперь с него сдернули ткань и явили цельную картину,и нет таких слов, чтобы описать увиденное. Потрескивание дров вгоняет в негу, жар огня и осторожные поглаживания завлекают в сон. Тепло расходится по опочивальне красно-оранжевыми волнами. Агния тянется за ними, и встречается с согревающим дыханием. Оно опаляет губы и вызывает невольную улыбку. Любо. Нет ничего более желанного, чем лежать так вечность.       Не хочется нарушать спокойствие, но терзания в поисках правды сильнее:       — Что мы будем с этим делать? — прогонит ли он ее с рассветными лучами, попытается вновь подставить под царский гнев? Верится, когда-то правда поступил бы так, не думая дважды. Сегодняшний вечер являет собой перемены, до этого не признаваемые упрямцами. И хотя поступки говорят громче слов, знахарка все равно ждет ответа. Хочет, чтобы признание наконец прозвучало и было произнесено без издевки и привычного напускного бахвальства. Пусть от этого ничего не изменится. Ей просто нужно услышать.       — Мы можем выяснить, к чему это приведет. Знай: я не хочу тебя потерять или причинить зла, — поцелуй горчит тимьяном и отдает солью. Мокрые дорожки щиплют кожу, когда Федор отстраняется. Обнаженное чувство, отражающее ее собственное, узнается безошибочно. Настолько оно очевидно, что столь позднее открытие вызывает тихий смешок. — В целом свете нет никого дороже тебя.       Люди зовут это чувство любовью.