Баскетбол

— Мне! Давай сюда! Джисон обливается потом в изнеможении. От усталости он туго соображает и не успевает передать пас Хёнджину, Феликс оказывается куда проворнее: он перехватывает мяч и прямо со своего места кидает его к сетке через половину баскетбольной площадки. Прямо в яблочко. Ребята из его команды заходятся в громогласном победном кличе: “Феликс! Феликс! Феликс!”, как только становится понятно, что мяч угодил ровно в кольцо. Чанбин отчитывает Джисона за невнимательность через всё поле, но у того другие заботы — Чонин снял с себя футболку и обмахивается ей, пока закатное солнце освещает его вспотевшее спортивное тело. От такого зрелища Джисона мог бы отвлечь только апокалипсис. По крайней мере, так кажется Джисону, пока он завороженно пялится на оголенный торс как оголодавшая псина, хотя на деле отвлечь его умудряется мяч, прилетевший прямо в затылок. Острая боль заставляет закрыть глаза, но Джисона больше расстраивает то, что он теряет драгоценные секунды изумительного вида, нежели потенциальное сотрясение мозга. Всё-таки, Чонин редко раздевается перед другими людьми, а Джисон так жаден, что не хочет даже моргать. В такую жару хочется снять с себя не то, что одежду, а кожу. Вечерняя прохлада никак не приходит, а раскалившаяся за день земля отдаёт всё тепло, какое может. И даже несмотря на это Джисон лучше умрёт от теплового удара, чем сам разденется, хотя для ребят это обычное дело. Вот Чан сбрасывает с себя майку ещё в первые минуты игры. Сегодня Джисон не хотел отлипать от вентилятора и заниматься какой-либо активностью в такой солнцепёк, но один единственный человек может заставить его сделать что угодно, просто попросив. — Конечно, — отозвался ранее этим днём Джисон. — Но я скорее буду просто сидеть и смотреть. Мне и движения мозговых клеток достаточно на сегодня. — Ты уверен, что они двигаются? — хитро улыбнулся Чонин, за что получил по плечу кулаком и засмеялся. Беззлобно и легко, со своими фирменными долгими вдохами. И вот Джисон тут. Лежит на земле, пока голова трещит и звенит, а отдалённые голоса смешиваются друг с другом, так что слова невозможно разобрать. Первое, что Джисон видит, когда открывает глаза, — обеспокоенное лицо Чонина прямо над ним, так близко, что Джисон сразу зажмуривается от смущения. — Видишь, он отказывается жить. Джисон, не иди на белый свет! — драматизирует Хёнджин. — Это был вопрос времени, как по мне, — спокойно говорит Минхо. — Что? — Как быстро мы его убьём. — Да идите вы! — рычит Чонин. В отличие от остальных, его голос слегка дрожит от волнения. — Хён, скажи что-нибудь? — Что-нибудь, — бурчит Джисон. Только потому, что попросил Чонин. Через силу Джисон принимает сидячее положение и ощупывает голову. Никакой крови — уже здорово, но пальцы натыкаются на маленький бугорок в том месте, куда его ударил мяч. Ребята наперебой спрашивают нужно ли вызывать скорую, слышит ли он их, просят сосчитать сколько пальцев, всё это делает невыносимое гудение головы только хуже. Джисон машет перед собой руками, случайно кого-то отталкивая. — Да нормально всё со мной, хватит орать! — злобно восклицает он. Перегруженный мозг не фильтрует эмоции, и агрессия вырывается наружу. — Точно? Может, домой пойдёшь? — предлагает Чан. Джисону резко становится стыдно. Мало того, что он хуже всех играет, так ещё и постоянно доставляет хлопот со своими ушибами, падениями и астмой. Он должен благодарить небеса, что совершенно случайно попал в такую крутую компанию, где его не чмырят за каждый неправильный чих, по-настоящему заботятся о нём, а он кричит на них. Какое же он позорище. Джисон просто мотает головой из стороны в сторону, боится, что если откроет рот, то скажет что-то сентиментальное, чем его ещё долго будут дразнить. Не по-злому, конечно. Но всё равно будет неловко. — Джисон-а, я пойду куплю тебе холодной воды, чтобы приложить к голове, хорошо? Голос Чонина лечит все раны и ушибы Джисона лучше любого лекарства, а забота от него ощущается как чай с мёдом и молоком. Чонин привык заботится, у него младший брат, да и по своей натуре он просто не может не предложить помощь тому, кто в этом нуждается. Джисона усаживают на холмик рядом с площадкой, но с безопасным расстоянием, чтобы не поставить ему вторую шишку, и он сидит в одиночестве, наблюдая за удаляющейся фигурой Чонина. Уже одетого, к сожалению. Продуктовый располагается прямо в соседнем доме, поэтому Чонин быстро возвращается, буквально бежит со всех ног к Джисону и протягивает ему вспотевшую бутылку ледяной воды. Боль моментально приглушается и перестаёт выедать ему затылок, когда прохлада касается кожи головы. Чонин решает не возвращаться обратно на площадку, где снова активно развернулась борьба за забитые мячи, вместо этого он падает на тёплую землю рядом с Джисоном, растягивается звёздочкой и тяжело дышит после своего забега на скорость. Солнце касается крыши девятого, самого высокого в округе, этажа. Джисон смотрит на быстро вздымающуюся грудь Чонина, позволяет себе задержать взгляд на его теле, потому что младший лежит с закрытыми глазами. Вот бы он не надевал обратно свою бесформенную футболку, в которой невозможно ничего рассмотреть. — Спасибо, — тихо говорит Джисон, поймав себя на том, что так и не поблагодарил за спасение в виде литровой бутылки. Чонин машет ему рукой, мол, не за что. Джисон впихивает ему бутылку в эту же руку, заставляет выпить хотя бы треть, чтобы Чонин сам не отбросил коньки от обезвоживания. Всё же, он играл гораздо охотнее, чем Джисон, который неуклюже топтался по всей площадке и мало вёл мяч. Глаза никак не могут оторваться от дёргающегося кадыка, пока Чонин пьёт воду, чуть приподнявшись на локте. Струйка льётся мимо рта, стекает по шее, смешиваясь с потом, мочит ворот футболки, ткань которой льнёт к груди из-за влаги. Джисон держится на последней тонкой нити самообладания, чтобы не сожрать Чонина целиком. Отодрать взгляд от его груди ощущается подвигом, но иначе бы Джисон сгорел со стыда, потому что Чонин возвращает ему бутылку и ложится обратно, обращая своё внимание к Джисону. Его внимательный взгляд царапает что-то изнутри. — Поверить не могу, что они меня всё ещё не выгнали. Я совсем не умею играть, — тихо произносит Джисон. Звонкий смех разносится по всей округе, эхом отскакивая от соседних домов. — А меня тогда как не выгнали? Я ещё хуже! У меня всё летит из рук, и лодыжку постоянно подворачиваю. Но мы же тут не профессионалы. Как умеем, так и играем. Чонин ярко улыбается, чуть ли не светится. Джисону слепит глаза, и приходится отвернуться от обожаемого лица с очаровательными ямочками. Щёки горят пламенем, Джисон не знает, куда себя деть и что ответить, поэтому просто молчит и лежит. Вслушивается в дыхание Чонина совсем рядом. Ребята уходят с площадки довольно быстро, бросив на прощание пару привычных фраз. Феликс, не пренебрегающий тактильностью, ерошит Джисона по волосам. Чан просит написать, как Джисон будет себя чувствовать перед сном. Только один Чонин не думает подниматься с травы, он полусидя машет всем, а потом откидывается обратно на спину и протяжно зевает. Двор окрашивается в знойные оттенки, последние лучи солнца подсвечивают окна, а Джисона и Чонина оставляют в активно наступающих сумерках. Тело требует прохлады, но на улице по-прежнему душно и жарко, ни единого ветерочка. В такие дни запах кожи Чонина, нагретой солнечной лаской, чувствуется куда ярче, чем обычно, и у Джисона кружится от этого голова. Джисон никогда такого не испытывал, чтобы кто-то пах для него совершенно уникально и особенно. Не духами, не дезодорантом, не гелем и мылом, не потом, ничем инородным, а просто… собой. Неописуемо. И безумно приятно, что постоянно тянуло Джисона к Чонину как магнитом, подливало масло в огонь желания быть как можно ближе. Вот он, лежит рядом со своей влюблённостью, прямо здесь, наедине. Ближайший к ним человек — это разве что идущая по тротуару бабушка, которая вряд ли их даже увидит за ветвями деревьев. — Ты не пойдёшь сейчас домой? Кажется, проходит целая вечность, прежде чем тишина нарушается этим вопросом Джисона. Уже горят фонари. На небе нет ни одного облака, так что Джисон щурится в поисках далёких звёзд, горящих над головой вместе с яркой, круглой луной. Слышно, как шуршит трава, когда Чонин поворачивает голову к Джисону. — А ты? Джисон отдал бы всё на свете, чтобы этот момент никогда не заканчивался. Он мотает головой и шумно выдыхает через нос. Дыхание уже давно пришло в норму после изнурительной игры, но рядом с Чонином невозможно успокоить сердце, разрывающее грудную клетку, словно пленённая птица, в отчаянии бьющаяся о прутья из рёбер. Она рвётся на свободу, требует слова, действия. Джисон так сильно трусит, пока проматывает в голове разные исходы своего признания. Все неудачные. Пальцы сами по себе сжимают траву от накатывающей волны тревоги. — Что такое? Конечно, Чонин не оставляет это без внимания. Джисон дрожит от мысли о том, что его проницательная натура могла ещё давным-давно докопаться до главной тайны. О которой Чонин никогда не должен узнать. Никогда. Хотя... Джисон разворачивается к нему всем телом и сталкивается взглядом. По рукам бегут мурашки, когда Чонин приоткрывает рот, чтобы что-то сказать, но быстро передумывает. Джисон определённо слишком долго смотрит на его губы и даёт себе мысленный подзатыльник, но оторваться невозможно. От его запаха сознание плавает между реальностью и желанием, зудящим на кончиках пальцев, на собственных губах, в центре всего существа Джисона. — Я не хочу уходить, — говорит он наконец сипло и едва слышно. — Почему? Оранжевый свет фонаря пускает тени танцевать по лицу Чонина, делает его и без того острые черты лица особенно контрастными. — Мне с тобой хорошо. Чонин мягко улыбается в ответ уголками губ, прикрыв глаза. Кажется, будто они совсем закрыты, но вблизи видно, как неяркий свет порождает блики в его чёрных зрачках. Джисону так и не удаётся понять, какую конкретно эмоцию отражает лицо Чонина, но то, что хорошую, это понятно любому. Его улыбка внушает Джисону чуть больше смелости. — Мне всегда с тобой очень хорошо, — шепчет он. — Мне тоже. Нужно сказать что-то ещё. Джисон надеется, что Чонин всё понял по его интонации, по странной атмосфере, которая точно не царит между обычными друзьями. Но даже если Чонин и понял, он никак это не показывает, лишь внимательно смотрит на Джисона. Ждёт. — Я… Мне стоило давно… сказать… Обычный богатый литературный поток в голове Джисона сегодня не работает. Как он может выразить это словами? Это бешеное волнение, этот свербящий рой чувств внутри. Улыбка сползает с лица Чонина, глаза открываются шире. Он словно задерживает дыхание, с трепетом ожидая следующих слов. Их не последует, решил Джисон. Он тянется вперёд и касается губ Чонина своими. Он не знает, что делает, правильно ли. Двигается по наитию и думает о том, чтобы сделать Чонину как можно более приятно, мягко сминая его губы. Чонин не отпирается, не ругается, не злится, как во всех страшных фантазиях Джисона. Вместо этого его тело заметно расслабляется, а губы становятся податливыми, возвращают Джисону нежные прикосновения. В уголках рта Чонина осталась сладость от яблока, которое он съел перед началом игры, его засохший сок слегка жжёт Джисону язык аллергической реакцией. Чонин тащит Джисона ближе к себе, ухватив за плечи, ползёт пальцами во влажные завивающиеся волосы старшего на загривке. О, этого не может быть. Джисон тихо стонет в губы Чонину — не от возбуждения, а чтобы хоть как-то выпустить из себя взорвавшийся фейерверк эмоций. Ему так хочется кричать от восторга, но гораздо больше хочется вжаться как можно ближе, заполнить все лёгкие его запахом, стать единым существом. Джисон гладит большими пальцами скулы своей любви, обняв ладонями лицо с обеих сторон. Чонин даётся, Чонин млеет от прикосновений и протяжно мычит. Этого не может быть. В кустах рядом стрекочут сверчки, так громко, что у Джисона звенит в ушах. Хотя даже этот звон не может перебить песню, которая сейчас пишется у него в голове сама собой. Он хочет посвятить Чонину все свои песни, но сейчас довольствуется мелодией их поцелуя: медленного, ритмичного, прерываемого вздохами, чмоками и стонами, утопающими во ртах друг у друга. Настойчивая мысль заставляет Джисона немного отстраниться — Чонин вслепую тянется следом, отчего у Джисона всё переворачивается в животе. Когда затылок младшего опускается обратно на траву, узкие глаза смотрят на Джисона с немым вопросом через подрагивающие ресницы. Всё вокруг кружится, и лишь Чонин остаётся константой в этом водовороте. Джисону кажется, он сейчас задохнётся от вида запыхавшегося раскрасневшегося Чонина, его приоткрытых опухших губ, взъерошенных волос, нетрезвого взгляда. Джисон лежит сверху у него на груди, чувствует всем телом, как она вздымается и опускается от тяжёлого дыхания. Хочется навсегда его запомнить таким. — Давай попозже пойдём домой? Чонин лишь кивает, снова потянувшись к лицу Джисона, руша старания последнего запомнить вид как можно чётче. Джисон не возражает. Он никогда не сможет забыть этот удивительный калейдоскоп эмоций.