Запретный плод войны

Две недели. Две бесконечные, невыносимые, душащие недели они держали ее взаперти, словно опасную зверушку, готовую в любой момент сорваться с цепи и перегрызть всем глотки. Две недели унизительного заточения. Они считали ее слишком импульсивной, слишком нестабильной, слишком непредсказуемой — будто она была куском динамита с уже горящим фитилем, а не живой девушкой с сердцем, разрывающимся от боли и бессилия. — Я в порядке, слышите?! — вырвалось у нее, голос рваный, хриплый, на грани срыва. — Я контролирую себя! Я могу думать! Я не сломаюсь! Выпустите меня на поле боя, я нужна там! Но она не просто говорила. Она умоляла. Она требовала. Она царапала стены этого проклятого дома ногтями, потому что иначе — сойдет с ума. Ей нужно было выпустить пар. Выплеснуть эту ярость, эту боль, это невыносимое чувство вины, которое грызло ее изнутри, как голодная крыса. Она была зла. Бешено, истерично, до тошноты зла. Зла на себя — за то, что ее «Обливиэйт» оказался таким слабым, таким жалким, таким бесполезным. Зла на Пожирателей — за то, что нашли их, вытащили из безопасного забытья, обрекли на пытки. Зла на весь мир — за то, что она не могла ничего сделать. Она не знала, где они. Догадывалась? Да. Поместье Лестрейнджей казалось очевидным вариантом. Но кто знал, сколько еще у Волан-де-Морта заброшенных усадеб, подземелий, камер, где можно мучить людей в свое удовольствие? Одно она знала точно: они живы. Потому что каждый день «Ежедневный пророк» публиковал новые статьи о них. Фотографии. Подробности. Намеки. Волан-де-Морт играл с ней, как кошка с мышью. Он хотел, чтобы она знала. Чтобы видела. Чтобы чувствовала каждой клеточкой, как ее родители страдают, и понимала — она бессильна. — Гермиона, я понимаю, что ты переживаешь из-за родителей, — устало, почти обреченно произнес Грюм. Его голос звучал спокойно, но в этой тишине сквозила стальная непреклонность. — Орден уже ищет их. Поверь, твоих родителей… — он замялся, будто боялся сказать лишнее, — их не убьют. Они — рычаг. Рычаг давления именно на тебя. — Я знаю! — взорвалась она, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. — Я не прошу отправлять меня в разведку! — Ложь. Она мечтала найти этих тварей и разорвать их на куски, сжечь, стереть в порошок. — Я просто… отпустите меня сражаться. Мне нужно чувствовать, что я хоть что-то делаю! Я не могу сидеть здесь, как беспомощная кукла, пока они думают, что я прячусь! Грюм смотрел на нее, и в его глазах читалась тяжелая, изматывающая борьба. Бойцы Ордена были на вес золта. Он понимал, что рано или поздно ей придется выйти. Что удерживать ее — все равно что пытаться остановить ураган. И потому… — Хорошо. — Он сжал переносицу, будто это решение высасывало из него последние силы. — Ты пойдешь. Но, ради всего святого, береги себя. С тобой будут Гарри и Джинни. Пожалуйста… — его голос дрогнул, — вернись живой. — Спасибо. — Гермиона резко развернулась, не дав ему передумать, не дав себе усомниться.

…

Было поздно. Слишком поздно для спокойных разговоров. Слишком поздно для сожалений. Слишком поздно для жалости. Гермиона спустилась на кухню, включила чайник. Она всегда считала, что чай, заваренный на огне, имеет другой вкус — более живой, более настоящий. Две недели. Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов. Она прокручивала в голове один и тот же кошмар. Как они нашли их. Как рухнули все ее планы. Как ее родители очнулись — не в безопасном доме, не в объятиях дочери, а в руках Пожирателей. Она винила себя. Винила за то, что не доверила их кому-то сильнее. За то, что не предусмотрела всего.Но больнее всего было бессилие. Мало того, что ее держат взаперти (точнее, держали — теперь-то она вырвется). Гермиона даже не могла плакать. Слезы не приходили. Только ярость. Девушка вздрогнула, когда сзади обхватили ее талию. — Рон… Он уткнулся носом в ее волосы, вдыхая их запах. Они встречались полгода. Сначала это была буря. Горячие поцелуи. Дрожащие руки. Первая близость, после которой казалось, что весь мир теперь принадлежит им. Казалось, что любовь может затмить войну. Что это — отдушина, способ забыться, почувствовать себя живой. Но сейчас… Сейчас Гермиона устала. Рон был хорошим. Заботливым. Нежным. Он любил ее. Но она больше не могла. — Рон… — она отстранилась, и в ее голосе прозвучало что-то окончательное, не оставляющее места спорам. В кухню вошли Гарри и Джинни. Они сели за стол. Гермиона последовала их примеру. Рон остался стоять, опершись о стойку. — Грюм сказал, что теперь ты снова можешь участвовать в боях, — тихо произнес Гарри. — Да. — Гермиона, пойми, тебе сейчас не стоит… — начала Джинни, но та резко перебила. — Нет! — Я не могу просто сидеть! Я должна делать что-то! То, что мои родители в руках этих ублюдков — моя и только моя вина! И я должна это исправить! — Голос, начавшийся яростным криком, к концу превратился в шепот. Джинни подошла и обняла ее, прижимаясь так сильно, будто пыталась вдохнуть в нее всю свою силу. — Ты самая сильная, — прошептала она, и ее голос дрогнул. Рон тяжело выдохнул. — Гермиона… Тебе не нужно идти. — Нужно. — Она подняла голову, глядя ему прямо в глаза. — Я пойду. — Я сказал — нет! — Его голос резко повысился. — Я волнуюсь за тебя! — Я сама решаю, что мне делать, Рональд. — Я твой парень! — Больше нет. Тишина. — …Что? — Я не хочу этих отношений. — Ее слова падали, как камни. — Не сейчас. И прежде чем он успел ответить, она уже шла по лестнице, оставляя за собой последнее слово. … Лес. Поздняя ночь. Они аппарировали сюда несколько минут назад. Восемь человек. Гермиона, Джинни, Гарри, Симус, Люпин, Тонкс, Кейла, Невилл. Где-то здесь был лагерь Пожирателей. Они перевозили артефакт, который мог изменить ход войны. —Внимание всем! — Люпин поднял руку, собирая взгляды семерых бойцов, сгрудившихся в темноте лесной чащи. Его голос, обычно спокойный, сейчас звучал жёстко и отчётливо, будто высекая каждое слово в ночном воздухе. — План прост, но требует безупречного исполнения, — он обвёл всех взглядом, задерживаясь на каждом лице дольше обычного. — Через семь минут — смена караула. Это наш шанс. Лунá, выглянувшая из-за туч, осветила его напряжённое лицо с резкими тенями под скулами. —Первая группа — Гарри и Невилл — берёте левый фланг. Вторая — Симус и Тонкс — правый. Я и Джинни прикроем тыл. Главное — синхронность. По моему сигналу одновременно оглушаем всех часовых на постах. — Он сделал паузу, давая информацию усвоиться.  Где-то вдалеке прокричала сова, и Гермиона невольно вздрогнула — звук был слишком похож на предсмертный крик. — Центральный шатёр, — Люпин указал пальцем в темноту, — там должен быть артефакт. Но будьте готовы — внутри наверняка есть охрана. Поэтому... — Его взгляд перешёл на Гермиону и Кейлу, стоявших чуть в стороне. — Вы двое идёте внутрь. Выбрали вас не просто так — вы самые тихие. Задача — найти артефакт, не поднимая шума, и сразу же возвращаться. Кейла молча кивнула, её тёмные глаза в свете луны казались совсем чёрными. Гермиона лишь сжала кулаки — её ладони были влажными от пота, но дрожь в пальцах наконец утихла. Люпин снова посмотрел на часы — старые серебряные, подаренные когда-то Тонкс. —Окружаем, оглушаем, девочки забирают артефакт, отступаем и аппарируем с точки сбора. Чисто, быстро, без геройств. Тонкс фыркнула, поправляя свои ярко-розовые волосы, ставшие в темноте бледно-серыми:   —Когда это мы действовали иначе? —Осталось пять минут, — Люпин проигнорировал комментарий, снова сверяясь с часами. — Занять позиции. И помните — никаких неожиданностей. Если что-то пойдёт не так — сразу отход. Он закрыл крышку часов с тихим щелчком, который в напряжённой тишине прозвучал неожиданно громко. — Готовы? В ответ раздались семь почти неслышных выдохов. Семь кивков. Семь пар глаз, в которых отражалась одна и та же решимость. —Тогда по местам. Тени разошлись в темноте, растворяясь между деревьями. Гермиона задержалась на мгновение, глядя в ту сторону, где должен был быть шатёр. Где-то там, в этой чёрной бездне, её ждало... что? Она глубоко вдохнула ночной воздух, пахнущий хвоей и чем-то металлическим, и шагнула вперёд, туда, где уже ждала Кейла. Пять минут. Всего пять минут — и всё начнётся. Или закончится. … Браслет на запястье Гермионы нагрелся. Сигнал. Первый Пожиратель пал без звука. Слишком легко. Слишком тихо. Слишком… подозрительно. Гермиона и Кейла вошли в шатер. Темнота. Тишина. И вдруг — стон. Знакомый. Родной. Боль. Гермиона шепотом бросила: — Люмос. Свет от её заклинания рассек тьму, и перед глазами предстало то, чего она боялась больше всего. Они. Связанные. Избитые. Беспомощные. Мать сидела, прижавшись спиной к столбу, её лицо было бледным, в синяках, губы дрожали, а из глаз катились слёзы, оставляя мокрые дорожки на грязных щеках. Отец стоял на коленях рядом, его рубаха была порвана, на шее алели кровавые царапины от верёвки. Гермиона застыла. В ушах зазвенело. Горло сжалось так, будто невидимые руки сдавили его, не давая вдохнуть. — Мама... — прошептала она, но голос не слушался, превращаясь в беззвучный стон. Они были здесь. Живые. Но в каком состоянии... Мать подняла голову, её глаза расширились от ужаса, когда она узнала дочь. — Герми... — её голос был хриплым, сломанным, но таким родным, что у Гермионы сердце разорвалось. Она шагнула вперёд. Она должна была их спасти. Сейчас. Немедленно. Но в этот момент... Что-то ударило её по голове. Острая, жгучая боль пронзила череп, искры посыпались перед глазами. Кто-то закричал. Было ли это её голосом? Или её мать вскрикнула, увидев, как дочь падает? Или это Кейла, понявшая, что они попали в ловушку? Гермиона не знала. Она уже падала. Тёмные пятна поплыли перед глазами. Пол приближался к её лицу. Последнее, что она почувствовала — удар, ещё одну вспышку боли, и... Тьму. Беззвучную. Бесконечную.