C’est la vie

Я вытащу тебя со дна Ведь только лишь одна Мне ты нужна Чтоб чувствовать себя живым

Гран-при в Катаре даровал миру нового чемпиона Формулы-1. Весь год Леклер ожесточённо боролся за каждый подиум, не позволяя кому-либо сокращать разрыв в личном зачёте, выгрызал себе путь на вершину Олимпа едва ли не зубами, и наконец-то — хвала небесам — его усилия окупились. Сезон закроет гонка в Абу-Даби, но Шарля с первой строчки в рейтинге она не уронит, даже если его болид сойдёт с трассы на первом же круге. Ферстаппену и Хэмилтону останется бороться лишь за титул вице-чемпиона. Леклер ликовал, его фанаты ликовали с ним в унисон. Неужели у Феррари началась долгожданная белая полоса? Когда на пресс-конференции светящийся Шарль заверил журналистов, что собирается повторить свой успех в следующем году, всем непоколебимо казалось, что всё так и есть. Предпоследнее гран-при завершилось шумной вечеринкой, сердцем которой стал монегаск, совершивший практически чудо, на которое никто уже не надеялся. Всегда где-то рядом, но позади, всегда близко к вершине — только руку протяни, ну же — но неизменно в пролёте. Какой-то блядский порочный круг, казавшийся чем-то незыблемым. Кто бы мог подумать, что Леклеру удастся его разорвать? Шампанское лилось рекой, оставляя на коже липкие следы, но никому не было до этого дела. Пилоты радостно гудели, качая на руках смеющегося и откровенно пьяного Шарля, сторис разлетались по их аккаунтам со скоростью света. Всем было ясно без слов, что этот титул Леклер действительно заслужил. Шарль был абсолютно счастлив. Честно говоря, почти на седьмом небе. И когда зелень его глаз вдруг столкнулась с чужими ледниками, такими холодными и обжигающими одновременно, Леклер готов был поклясться, что его сердце на мгновение остановилось от переизбытка эмоций. Чей-то номер, выключенный свет. Смазанные поцелуи, тихие смешки, колючие укусы и жадные руки, оставляющие на теле лиловые соцветия. Влажная и разгорячённая кожа, вязкий воздух и фантастическое отсутствие связных мыслей в голове. Лишь оголённые чувства, которых было так много, что искренне хотелось завыть. Следующее утро встретило Шарля и Макса жутким похмельем и мимолётной неловкостью, которая бесследно пропала, когда Ферстаппен настойчиво полез целоваться, вынуждая любовника бесконтрольно хихикать. Идиллия, не иначе. — Я обещал маме, что навещу её в Бельгии перед финальной гонкой, — произнёс тогда Макс виновато, словно его милый Чарли действительно мог из-за этого разозлиться. — Ничего страшного, — мягко улыбнулся Леклер, очерчивая кончиками пальцев следы собственных зубов, оставленные на молочной коже. — У нас ещё будет всё время мира, не так ли? Они переписывались почти непрерывно, обсуждая совместные планы на зимний отпуск, и Ферстаппен действительно чувствовал себя победителем, хотя уже упустил своё пятое чемпионство. Макс вновь и вновь ловил себя на идиотской улыбке, когда Шарль отправлял ему очередной фанатский тик-ток с хештегом #лестаппены. Могло ли хоть что-нибудь разрушить всё это? Что ж. С гран-при в Катаре прошло ровно девять дней, когда мир автоспорта потрясла шокирующая новость. Заголовки пестрили:

«Шарль Леклер покинул Феррари»

Никаких комментариев, никаких пояснений. Абсолютная тишина, оглушающая не хуже грёбаного ультразвука. На перепуганного Макса обрушился шквал звонков и сообщений. Ошарашенные пилоты пытались выяснить хоть что-нибудь, но проблема была в том, что Ферстаппен понимал даже меньше, чем остальные. Буквально вчера всё было в порядке. Тогда какого хрена вообще происходит? Макс писал, наткнувшись на глухую стену. Макс пытался дозвониться. Макс прилетел в Монако в этот же день и, не зайдя в собственную квартиру, сорвался на адрес Леклера. Долбился в дверь так долго и отчаянно, что вынудил соседей пригрозить полицией. Шарля дома не было. Конечно, блять, его не было. От этой неопределённости, по-настоящему пугающей и несправедливой, хотелось лезть на стену. Через близких друзей Шарля Ферстаппен выторговал номер Паскаль. Набирая череду цифр дрожащими пальцами, Макс лихорадочно молился, чтобы матушка была в курсе, куда запропастился её сын. Женщина на том конце провода звучала взволнованно, и уверенности Ферстаппену данный факт не прибавлял. Макс почти рыдал в трубку, когда представлялся и умолял рассказать, всё ли хорошо с Шарлем. Выслушав его сбивчивый монолог, Паскаль молчала несколько секунд, казавшихся целой ёбаной вечностью. Затем она обречённо вздохнула, сдавшись, и велела Ферстаппену записывать адрес. Макса ждала дорога во Францию.

***

Шарль был счастлив. Правда, был. Всё складывалось просто потрясающе. Выстраданный титул, бешеная энергетика осчастливленных фанатов, грядущий виток светлого будущего. И Макс. Ради всего святого, Макс Ферстаппен. Шарль неумолимо краснел всякий раз, вспоминая тяжесть крепкого тела, стальную хватку на собственных бёдрах и трогательные поцелуи, разгоняющие по телу мурашки. Они росли бок о бок с самого детства, но почему-то переступили грань только сейчас. Почему? Без разницы, Шарль не собирался терять ни минуты. Они планировали грядущий отпуск, хотели провести его только вдвоём. Солнечные Мальдивы, Бали, Бора-Бора… Какая вообще разница, где именно? Шарль согласился бы и на дождливые Нидерланды, если бы Макс того захотел. Но всё разом рухнуло, рассыпавшись хрустальными осколками. Так неожиданно и резко, что у Леклера ушла земля из-под ног. Шарль быстро понял, что с его телом что-то не так. Совершенно неоправданные перепады настроения, неясная усталость, накатывающая тяжёлыми волнами, смутная тошнота — всё это не было для Леклера чем-то обычным. Внезапная догадка почти оглушила, заставив кровь шуметь в ушах, как после сотрясения. Тест на беременность ему принесла мама, потому что самого Шарля в ближайшей аптеке узнали бы со стопроцентной вероятностью. Ещё не хватало, чтобы на следующий день местные таблоиды несли в массы новость о том, что Леклер умудрился залететь сразу после получения своего первого титула. Отвратительнее заголовка не придумаешь. Две полоски. Разумеется, они. Мама приготовилась его успокаивать, однако Шарль не психовал. Он застыл, словно парализованный, и принялся кропотливо перебирать в голове мысли. Это не могло происходить с ним прямо сейчас. Не после того, как удачно складывался этот год. Но оно происходило. Почему в его жизни всегда всё вот так? Стоило, пожалуй, сразу позвонить Максу. Но тревожный Шарль позвонил своему начальству. Чего он ожидал? Наверное, поддержки. Хотя бы после того, как принёс команде чемпионство впервые с 2007 года. Что получил? То, что обычно делают Феррари со своими пилотами. Ему дали сутки на то, чтобы принять решение. Либо Шарль делает аборт и возвращается к гонкам в следующем сезоне, либо отказывается от контракта и отправляется на все четыре стороны. Леклер не думал ни секунды, делая выбор. Шарль не мог поверить, что команда с ним так поступила. Команда, которую он искренне любил. Команда, которой он отдал семь лет своей жизни. И что получил взамен? Остался за бортом, словно использованный хлам. Шарль злился на Феррари так сильно, что сил расстраиваться уже не оставалось. Одно Леклер знал наверняка: он скорее руку себе отгрызёт, чем откажется от этого ребёнка. Мысли навязчиво вернулись к Максу. Какова вероятность, что Ред Булл не поступит так же? Какова вероятность, что Макс вообще захочет этого ребёнка? Они ведь друг другу… ну, откровенно никто. То, что между ними было, и то, что могло бы быть в будущем, уже не приносило положительных эмоций. Лишь ворох разочарований и тлеющих надежд. Шарль просто пиздецки устал. Теперь он мечтал провалиться сквозь землю, чтобы никто не трогал его ближайшую вечность. И да, он трусливо сбежал, оставив за собой подожжённые мосты.

***

Ницца. Невероятно красивый город, который даже понравился бы Ферстаппену, если бы не контекст его посещения. На часах 06:21. Макс мог бы подождать до нормального времени, но… Блять, о каком ожидании вообще идёт речь? Ферстаппен стучится громко и настойчиво, чтобы у обитателя квартиры не было и шанса его проигнорировать. Дверь открывается ровно через восемьдесят секунд. Макс считал. На пороге бесшумно материализуется Шарль, чей внешний вид буквально кричит о том, что Леклер не в порядке. Волосы спутались до гнездоподобного состояния, кожа кажется почти прозрачной, обнажая синие сплетения вен, щёки укрыла явно многодневная щетина, а под глазами залегли синяки. Несмотря на всё это, проблеск жизни в удивлённых глазах делает Шарля самым прекрасным человеком на свете. — Какого ёбаного хуя происходит? — не размениваясь на приветствия, чеканит Ферстаппен и тут же тушуется, осознавая, что звучит слишком резко. Омега перед ним напрягается, разом становясь будто крошечным, хотя их разница в росте едва ли составляет пару сантиметров. Макс мысленно даёт себе пощёчину. — Чарли, я идиот, — произносит своим самым жалобным голосом, делая шаг навстречу Леклеру, и продолжает, когда монегаск не двигается с места: — Прости меня, я не хотел тебя пугать. Макс осторожно, словно контактируя с одичавшей кошкой, берёт чужое лицо в свои ладони и, не встречая сопротивления, оглаживает большими пальцами очертившиеся скулы. Кажется, за время их разлуки Леклер успел исхудать, хотя прошло не так много времени. И осознавать это Ферстаппену больно абсолютно физически. — Можно зайти? — настойчивым шёпотом интересуется Макс, глядя Шарлю прямо в глаза. Леклер стоит неподвижно несколько долгих секунд, прежде чем отступить вглубь квартиры, вынуждая альфу следовать за собой. Макс захлопывает входную дверь и нагоняет Шарля быстрыми шагами, почему-то боясь упустить его из виду. Словно Леклер может вновь испариться у него из-под носа, как какой-то бестелесный дух. Вскоре Ферстаппен попадает на светлую, но необжитую кухню. Неловко садится за стол, повинуясь указанию чужой руки. Шарль всё ещё молчит, только методично заваривает чай, ничего не уточняя. Себе с сахаром, Максу почему-то без, но Макс и не собирается пить грёбаный чай, так что какая нахрен разница? Перед Ферстаппеном ставят дымящуюся чашку с ароматным напитком, которую тот принимает, стремясь занять руки хоть чем-нибудь. Шарль садится напротив. Они молчат. Терпение никогда не было сильной стороной Макса, поэтому тишину нарушает именно он. — Чарли. Да какого, блять, хера? — Как ты узнал, где я? — вопросом на вопрос отвечает Леклер, заставляя Макса мигом ощетиниться. — Какое это имеет… — уже закипая, начинает Ферстаппен, но обрывает себя на полуслове, когда Шарль хмурит брови, всем своим видом намекая, что не продолжит разговор, если Макс не ответит. — Господи. Твоя мама мне рассказала. — Конечно, — закатывает глаза Леклер. — И? — торопит омегу Ферстаппен. — Я беременный, — совершенно не меняясь в лице, будто не происходит ничего необычного, раскрывает все карты Леклер. Макс деревенеет. — Что? — Ты слышал, — произносит уже твёрже, глядя на Ферстаппена волком, готовым по локоть откусить ему руку. От этого взгляда Максу становится не по себе. — От… кого? — голос подводит, но Ферстаппен упрямо заставляет себя говорить. Шарль вскидывается, очевидно оскорблённый бестактным вопросом, и уже открывает рот, собираясь, наверное, покрыть Макса трёхэтажным матом, но Ферстаппен его останавливает: — Чёрт, прости! Прости меня, Чарли… Идиотский вопрос, — торопливо извиняется голландец и успокаивается только тогда, когда лицо Шарля смягчается, возвращаясь к обречённо-усталому выражению. — Ты поэтому ушёл из Феррари? — Это не было моим решением, — равнодушно жмёт плечами Леклер. — Мне поставили ультиматум: либо карьера, либо ребёнок. Как видишь, я выбрал. — Они… что? — Макс давится воздухом, когда до него доходит услышанное. — Что они сделали? Грёбаная конюшня не имела права так с тобой поступать! — Может, и не имела. Только какая теперь уже разница? — Господи, Чарли… мне так жаль, — брови Макса надламываются, придавая его лицу совершенно скорбящее выражение, когда он тянется к ладони Леклера, накрывая его руку своей. — Не волнуйся, мы со всем разберёмся. Шарль вздрагивает. И смотрит на Макса так загнанно, словно боится, что тот вот-вот начнёт орать. Ферстаппен мрачнеет. — Ты не собирался мне рассказывать, да? — осторожно предполагает Макс, не сводя с поникшего Шарля взгляд, и чужое молчание становится для него вполне однозначным ответом. — Ты не хочешь, чтобы я был отцом этого ребёнка? В этом дело? — Нет, — не задумываясь, возражает Леклер и поднимает на Макса глаза. — Тогда в чём? — Я боялся, что твоя команда выкинет что-то похожее. Не хотел заставлять тебя выбирать между спортом и семьёй. И вообще не хотел возлагать на тебя ответственность за ребёнка, которого ты, может быть, и не хо… — Шарль обрывается свою речь, когда тёплая ладонь Ферстаппена закрывает ему рот. — Даже не смей произносить это вслух. Я останусь с тобой, Чарли. — Тебе вовсе не обяза… — Послушай меня внимательно, пожалуйста, — предельно серьёзно произносит Ферстаппен, одним своим тоном заставляя Леклера мгновенно притихнуть. — Это наш ребёнок. Не только твой. И ответственность тоже наша. Общая, — категорично подчёркивает Макс, гипнотизируя смущённого Шарля голубыми глазами. — Но я собираюсь быть отцом этого ребёнка, потому что хочу им быть, а не потому что должен. Я хочу быть рядом, Чарли. С тобой, с ним. Гонки подождут. — Что ты имеешь в виду? — недоумённо хмурится Леклер. — Собираешься уйти из команды? — Да. — Макс, нет. — Чарли… — Макс, гонки — это твоя жизнь. Твоя страсть, твоё призвание, — разгорячившийся Леклер повышает голос, глядя на Ферстаппена так, как на неразумных детей обычно смотрят их родители. — Ты не должен от этого отказываться. Ну, я имею в виду… не ты же тут беременный, да? — В этом и проблема, — упрямо качает головой Макс. — Это несправедливо. Ты тоже гонщик, это твоя карьера в той же степени, что и моя. Но ты без колебаний отказался от неё в пользу нашего ребёнка, значит, я сделаю то же самое. Чтобы быть рядом каждую секунду, пока ты проходишь этот путь. Понимаешь? — Ты жесток к себе, — старательно игнорируя жжение в носу, возражает Леклер. — Это честно, — невозмутимо парирует Макс. — Кроме того, я собираюсь переговорить с Кристианом. Уверен, он предложит что-нибудь дельное, а не вышвырнет меня на улицу, как наскучившего котёнка. Может, пропущу пару-тройку сезонов и вернусь в строй. Если нет, то и ладно. Мало ли в мире автоспорта работы для двух чемпионов Формулы-1, а? Ферстаппен улыбается своей невозможной улыбкой, и Шарль не может не улыбнуться в ответ. — Макс, это… слишком, — не в силах выразить эмоции более корректно, устало роняет Леклер. Макс поднимается из-за стола, разводя руки в приглашающем жесте. Шарль мигом огибает стол и падает в надёжные объятия, сулящие поддержку и защиту от всего на свете. — Мы справимся, Чарли. Я тебе обещаю.

***

Они остались на квартире Шарля в Ницце. Макс предпочёл бы вернуться в собственное жильё, но понимал, что Монако — это консервная банка, где о беременности Шарля прознают быстрее, чем округлится его живот. Было сложно. Не просто очередное испытание, а грёбаная полоса препятствий под перекрёстным огнём. Гораздо тяжелее в эмоциональном плане, чем любой из гоночных уик-эндов. Беременность Шарля протекала ужасно. Как и любой омега в Формуле-1, Леклер круглогодично принимал подавители, чтобы не подвергать риску рабочий сезон. Незапланированная беременность, положенная на гормональные препараты, привела к тому, что организм Шарля взбунтовался. Его тошнило так сильно и часто, что Макс всерьёз переживал, не умрёт ли омега от истощения. На третьем месяце у Шарля случился гипертонический криз, вынудивший новоиспечённую ячейку общества на неделю обосноваться в больнице, чтобы у врачей была возможность контролировать состояние Леклера. Тогда Ферстаппен действительно опасался, что у Шарля случится выкидыш, но всё обошлось. Макс был готов расцеловать всех работников больницы, которые помогли его мальчику восстановиться. Тяжело было и в бытовом плане. Они никогда не жили по-настоящему вместе, поэтому притираться друг к другу приходилось в экстренном порядке. Кроме того, Шарль очень скоро перестал делать что-либо по дому, переложив эту ношу на плечи Макса. Но альфа храбрился, хотя уставал просто адски. Не жаловался, потому что был уверен, что Леклеру сейчас ещё хуже. Впрочем, не ошибался. Близкие друзья, конечно, знали. Пьер, как лучший друг Шарля, Ландо и Даниэль, как лучшие друзья Макса. Риккардо вообще находился в Австралии, однако переживал за всю ситуацию едва ли не больше Ферстаппена. Даже Льюис узнал. И был настолько разочарован поведением Феррари, что покинул команду сразу после завершения сезона. Пилоты молчали, демонстративно игнорируя вопросы о Шарле и Максе, которые сыпались на пресс-конференциях бесконечным потоком, за что Леклер и Ферстаппен были им безмерно благодарны. Однажды вечером, вернувшись домой из продуктового, Макс застал Шарля спящим на диване в гостиной. Плед валялся на полу, а домашняя футболка задралась, обнажая округлившийся живот. На груди у Леклера клубочком свернулся Джимми, пока Сасси оккупировала его бедра. И Ферстаппен завис. Бесшумно подобрался ближе, неловко опустился перед диваном на колени и просто смотрел-смотрел-смотрел, как грудная клетка омеги поднимается в такт размеренному дыханию, качая наглого кота вверх-вниз. Всё это казалось сном, и Макс искренне не хотел просыпаться. Повинуясь какому-то невнятному порыву, Ферстаппен осторожно протянул к Шарлю руку, намереваясь поправить каштановую чёлку, упавшую ему на глаза. Леклер сразу нахмурился, и Макс успел обругать себя нецензурными словами на двух языках, что потревожил чужой чуткий сон. Однако Шарль, едва приоткрыв свои колдовские глаза, лишь улыбнулся краешками губ и, поймав замершую руку Макса прохладными пальцами, прижался к раскрытой ладони губами. Именно тогда Макс чётко осознал, что проведёт с этим мужчиной всю оставшуюся жизнь. Их мальчик появился на свет поздним августовским вечером.

***

2028 год. Макс Ферстаппен вернётся в Ред Булл, разнеся чемпионат в пух и прах, и даже обойдёт легендарного Льюиса Хэмилтона, который завоюет свой восьмой титул в 2027 году в составе Мерседеса. В паддоке Ред Булла также заметят Шарля Леклера, одетого в тёмно-синюю толстовку с логотипом команды. Леклер непринуждённо улыбнётся и подмигнёт многочисленным камерам, представляя всему миру годовалого мальчика, сидящего у него на руках. У мальчика будут пшеничные волосы и лазурно-мятные глаза, так что ни у кого не останется сомнений, кто родители этого ребёнка. Завоевав своё пятое чемпионство, Макс торопливо спустится с подиума и поцелует Шарля у всех на глазах, с гордостью демонстрируя золотой ободок обручального кольца. Точно такое же кольцо будет красоваться на безымянном пальце монегаска. 2029 год. Шарль Леклер присоединится к команде Ред Булл в качестве второго пилота. В этот же год он станет двукратным чемпионом мира, всего на несколько очков обойдя своего мужа. Заметно подросший Лео Ферстаппен-Леклер будет замечен в паддоке Ред Булла и в этом году, сидящий на руках у улыбающегося Льюиса Хэмилтона, завершившего гоночную карьеру и организовавшего компанию в поддержку омег в автоспорте. В 2031 году Шарль и Макс, двукратный и шестикратный чемпионы Формулы-1 соответственно, станут родителями во второй раз, приведя в этот мир очаровательную девочку с зелёными глазами.

Я сгорю дотла

Лишь бы ты могла

Хоть на крупицу быть ещё

Со мной счастливей