Сломанная судьба

Ши Цинсюань с трудом разлепил глаза. Тело ощущалось воздушным, словно кто-то нарочно набил его пушистыми облаками, и оттого — совершенно чужим. Он попытался вспомнить, что же произошло, но в голове гудело как после бурного веселья на Террасе цветущего лотоса. Окружающая обстановка ясности тоже не вносила. Вместо холодных возвышающихся стен дворца Повелителя Вод его окружали слегка обшарпанные временем, но с заботой залатанные стены небольшой комнаты. Под пальцами Ши Цинсюань ощущал жесткую ткань, — похожую принёс ему брат, когда они ютились в том заброшенном доме у подножья горы. С трудом Ши Цинсюань ощупал себя: на нем всё ещё было его мягкое ханьфу — но когда дотронулся до шеи и не ощутил привычной нити, тут же рывком вскочил с кровати. Мир перед глазами покачнулся, и Ши Цинсюань завалился на бок. Он почти упал, но его придержала пара крепких, к его удивлению, женских рук, сухих и покрытых множеством морщин. — Какой энергичный молодой господин, — проворчала женщина, помогая Ши Цинсюаню медленно сесть на кровать, и тут же крикнула в сторону: — Мяо-эр, спустись вниз, скажи, что наш гость очнулся. Ши Цинсюань с трудом поднял голову и едва успел заметить, как в проёме исчезла длинная коса, а затем перевел взгляд на женщину рядом. — Сильно же вам досталось, молодой господин, — обеспокоено сказала та, и Ши Цинсюань заметил, как на её лице промелькнула тень облегчения. — Я… да… Он хотел было рассмеяться, но сдержался, опасаясь, что голова разболится только сильнее. — Спасибо, — невнятно пробормотал он и поклонился. — Тётушка, спасибо, что позаботились обо мне. Я отплачу вам однажды. От этого жеста в голове словно бушующие воды взметнулись, и Ши Цинсюань от их тяжести склонялся всё ниже, разбитая голова явно намеревалась соприкоснуться с полом. Женщина едва успела подхватить его под выставленные в поклоне руки: — Не стоит, молодой господин. Мой сын с невесткой нашли вас у реки. — Тогда… как я могу отблагодарить их? — Лучше прилягте и отдохните. — Она помогла ему лечь назад, а затем, прежде чем уйти, спросила: — Что же произошло с вами? — Упал, наверное, — выдохнул Ши Цинсюань. К собственному сожалению, он совсем не помнил ни реки, ни чтобы его кто-то спасал. В его груди что-то неприятно заныло, а в голове отозвался неприятный голос. Ши Цинсюаню вообще не нужно было ничьё спасение, может, всем было бы только лучше без него. Он не хотел быть ни для кого обузой: ни случайным добрым людям, что нашли и позаботились о нём, ни тем более старшему брату! Воспоминания тягучим маслом заполняли его голову. Не столь давно его брат вознёсся на Небеса, оставив Ши Цинсюаня совсем одного накануне его шестнадцатилетия. Не зная, горевать или радоваться, Ши Цинсюань проводил душный вечер в террасе Цветущего лотоса, распивая самое крепкое вино, какое только смог найти, и не желая возвращаться на гору к учителю в одиночестве. Каждый глоток обжигал горло, а сердце всё сильнее щемило от тоски. Осознание произошедшего терзало его юную душу, заставляя мысли бессвязно блуждать где-то далеко. Старший брат был для Ши Цинсюаня всем, во всей Поднебесной для него не было никого ближе. Они столько трудились вместе, всегда держались друг за друга, и Ши Цинсюань никак не мог поверить, что больше никогда не встретится со старшим братом, не сможет обнять его, не увидит, как хмурый взгляд постепенно теплеет, а грозные нотации сменяются мягким ворчанием. Ведь небожителям нельзя постоянно являться своим близким и друзьям из былой земной жизни! И совершенно ничего не предвещало столь неоднозначного события. Пылал жарой самый обычный летний день. Ши Цинсюань всячески забалтывал старшего брата, желая в очередной раз избежать тренировок и медитаций. Они ведь могли выделить хотя бы день на совместную прогулку по городу — тут совсем недалеко, особенно если долететь на мече — не всю же жизнь прятаться да медитировать, в конце-то концов! Ши Цинсюань болтал без умолку, избегая упоминания того, кто не давал им жить в спокойствии последние годы. Почти каждый месяц тёмная тварь внезапно появлялась и доводила его до смертельного испуга. Расставляла подножки, хлестала своими предсказаниями больнее случайного удара мечом. И если Ши Цинсюаню было суждено всю жизнь так мучиться и прятаться в надежде, что демон его не найдёт, то хотя бы один день ему можно было попробовать развеяться и провести вместе с братом. Ши Цинсюаню ведь совсем ничего не нужно — ни подарков, ни сладких булочек. Лишь совместная прогулка со старшим братом. Ши Уду никогда не мог отказать ему, и на лице Ши Цинсюаня расцвела широкая улыбка, стоило услышать положительный ответ. Солнце только поднималось, а в городе уже было невероятно оживлённо. Сюда стекались толпы с близлежащих деревень, чтобы насладиться ярким праздником, отведать пряные блюда да утолить жажду вином. Небольшие лавчонки на первых этажах наполнялись хрустом и шварканьем, а улица уже пропиталась сладкими ароматами клейкого риса. В одной из лавок Ши Уду купил себе и брату парочку больших цзунцзы, перевязанных красной лентой, а заодно и несколько амулетов, пестревших в ряд на каждом углу. Яркий зелёный мешочек, заполненный полынью, он подвязал Цинсюаню на поясе, а разноцветную шёлковую нить — вокруг запястья. Ши Цинсюань хотел было возмутиться, что уже не ребёнок, ведь такие амулеты родители обычно повязывали своим детям, чтобы отпугивать злых духов, но стоило ему увидеть лёгкую улыбку на губах старшего брата, как все возражения исчезли сами собой. В столь невыносимо жаркий день люди не задерживались у пёстрых лавочек на улице, да и сами владельцы предпочитали укрыться в тени разноцветных зонтиков, передвинув небольшие торговые тележки поближе к прохладной реке, рассекающей собой городок пополам. И Ши Цинсюань потянул брата туда же. Главным событием в городе сегодня было предстоящее состязание лодок. Длинные каноэ, словно затаившиеся в воде драконы, размеренно покачивались под тяжестью гребцов в ожидании своего часа. Барабанщики гулко отбивали ритм, развлекая подходящую к берегам толпу. Ши Цинсюань как раз разговорился с одним крепко сбитым старичком, расхваливающим лучшие виды, открывающиеся на праздник с реки. Слово за слово, и вот уже Ши Цинсюань договорился за умеренную плату на пару отличных мест и с хорошей вестью поспешил к брату. Вот только Божок-Пустослов неустанно следовал за ними по пятам, и в этот раз тихонько нашептывал Ши Цинсюаню на ухо, перекрикивая гудящую толпу, что, мол, пусть тот повеселится в последний раз. От услышанных слов мороз пробежал по коже, противно въедаясь в самое сердце. «Не увидитесь больше никогда!» — твердил Пустослов, и Ши Цинсюань надеялся, что это лишь пустые слова. Но и в этот раз пророчество Божка-Пустослова вскоре сбылось. Небесная кара настигла Ши Уду как гром среди ясного неба. Когда они поднимались в лодку, маленький мальчишка рядом соскользнул и полетел в воду. Стоило Ши Уду схватить его и вытащить на твёрдую землю, как он сам оступился и тут же исчез. О таком вознесении даже красивой легенды не сложишь. Ещё труднее об этом говорить, когда всё произошло на твоих глазах. А в ушах звенел неприятный смех Божка-Пустослова, что приговаривал: «А я ведь говорил, Сюань-эр! Совершенно меня не слушаешь!» Сердце Ши Цинсюаня сжималось от горького страха. Ведь в какой-то мере эта страшная тварь была права. Каким бы старательным ни был Ши Цинсюань, ему не хватало той стойкости, силы духа, что была у Ши Уду, так что и прогресс в его самосовершенствовании был невелик. Словно и не суждено ему было хоть чего-то достичь в этой жизни, как бы он этого не хотел. Что уж говорить о том, чтобы из одной семьи вознеслись сразу двое. Не было никогда такого, да и не будет! Чем больше Ши Цинсюань пил, тем сильнее понимал, что самосовершенствование никогда особо не интересовало его. Он занимался тренировками только ради брата, чтобы тот поменьше волновался. Нередко он не мог удержаться от того, чтобы под очередным предлогом не улизнуть от медитаций и провести время за праздными чтениями, прогулками, а теперь вот и болтовню Пустослова заглушал вином. Слегка опьянев, Ши Цинсюань даже успел ненадолго обрадоваться вознесению брата. Ведь последние шесть лет они жили в постоянном страхе, сковывающим и дурманящим с каждым днем всё сильнее и сильнее. Ши Цинсюань боялся, что из-за него что-то может случиться с братом, но теперь эта тварь вряд ли осмелится столкнуться с ним. Ши Уду будет в безопасности, рассуждал Ши Цинсюань, а он сам уж как-нибудь справится. Разберётся. Как бы он ни тосковал по брату, но нужно продолжать жить дальше, убеждал себя Цинсюань. В мире ещё столько интересного, а с братом они обязательно встретятся. Да, он будет заходить каждое утро в храм брата и передавать ему самые лучшие пожелания. Он не станет ничего просить, даже наоборот, будет ставить несколько палочек с благовониями для него. Чем больше — тем лучше! Ведь для брата Ши Цинсюаню никогда и ничего не было жалко. Вино быстро исчезало из чарки, и молодой господин, преисполненный уверенности в собственном будущем, лёгкой рукой пополнял её. Хмельные мысли роем крутились в его голове, а под окнами высокой башни всё сильнее нарастал шум. — Мерзавец! — донеслась до него чужая брань. Низкий голос прозвучал так громко, словно разозленный человек сидел напротив, так что Ши Цинсюань решил взглянуть, что же творится внизу. Из собравшейся внизу толпы особенно выделялся мужчина в дорогих одеждах с проступающей на затылке залысиной, за его спиной стояла пара стражников, а напротив — пара молодых людей в простых одеждах, девушка и парень едва ли старше самого Цинсюаня. — Кто это там кричит? — спросил Цинсюань у мужчин за соседним столиком. — Тот ещё самодур, — проворчал один из них, покачав головой. — Ах, говорите потише, — приглушенно отозвался официант, принёсший новый кувшин вина. — Это господин Пань, магистрат из города Богу́. — Дурная голова ногам покоя не даёт, — продолжал захмелевший мужчина. — А если у этой головы ещё и немалая власть в руках, то и другим жить не даст. В нескольких словах Ши Цинсюаню рассказали об этом человеке, местном самодуре, что частенько мучил народ своими деяниями, брал взятки, а с теми, кто переходил ему дорогу, легко расправлялся, пользуясь собственной властью и безнаказанностью. Направленный из самой столицы управлять делами магистрат Пань, казалось, совсем не знал, что такое справедливость и чувство меры. Он слыл жадным человеком, который вёл себя так, словно хотел быть чуть ли не наравне с Императором. За последние несколько лет он обзавёлся небольшим гаремом, наряды для себя заказывал самые дорогие и, не дай бог, что-то не понравится — не оплатит, ещё и виноватым выставит. В столице он бы не смог себе такого позволить, но в богом забытом городе на юге он мог творить всё, что вздумается. Пока поместье магистрата Паня процветало и купалось в роскоши, весь город задыхался под его гнётом в нищете и преступности. — Жаль этих бедняг, — выдохнул официант, посматривая вместе с Ши Цинсюанем вниз на продолжающуюся перебранку; казалось магистрат Пань готов был вытрясти из простого парнишки не только деньги, но и всю душу. — Если не склонят голов перед магистратом, он легко может оборвать их дальнейшую судьбу. Жалко… Официант поджал губы, наполнив пиалу гостя и поспешил удалиться. Ши Цинсюань же не на шутку рассердился на самодура. Он не смог стерпеть несправедливость, развернувшуюся на его глазах. Сжав в покалывающих пальцах пиалу, он будто невзначай наклонил её, выплеснув за окно вино. Тяжёлый напиток, наполненный Ци, стремительно летел вниз и стукнул магистрата ровно по макушке. Мужчина покачнулся и осел на землю. Казалось весь мир стих — пролитое вино глухим камнем прибило к земле самодура, заставив его замолчать. Ши Цинсюань же, со всей присущей ему невинностью, крикнул оглушенному: — Какая жалость, господин, от ваших криков скисло такое замечательное вино! Как неловко получилось, — и, хмыкнув себе под нос, отставил в сторону пиалу, захватил с собой бутыль с вином и направился вниз. Видевшие произошедшее отреагировали по-разному: кто-то охнул, кто-то похихикал в рукав, а сам самодур продолжал глупо хлопать глазами, словно вместе с вином у него отшибло всю память. Стоило Ши Цинсюаню решительно спуститься, чтобы как следует проучить самодура, как праздный дворик перед глазами исчез, а горный пейзаж сменился белёсыми облаками да огромными дворцами, величественно раскинувшимися до самого горизонта. Ши Уду забрал его к себе в Небесную столицу, даровав титул чиновника Средних Небес в надежде, что это убережёт его от Божка-Пустослова. И это должно было стать радостным событием, ведь братья были снова вместе. Но, к сожалению Ши Цинсюаня, брат первым же делом запретил ему спускаться в мир людей. Дни напролёт Ши Цинсюань проводил в Небесной столице. Сперва он не решался покинуть довольно скромный дворец брата, но позже, немного осмелев, стал слоняться без дела меж величественных дворцов, с любопытством заглядывая во все уголки, и, не то от скуки, не то от интереса, знакомился с каждым на своём пути. Пустослов тем временем больше не беспокоил его, и жизнь, казалось, должна была наладиться, и Цинсюань понемногу начал забывать о постоянном чувстве страха. Но вскоре даже прогулки по столице стали казаться Ши Цинсюаню чем-то невыносимым. И хоть ему нельзя спускаться в мир людей, он всё равно нашёл лазейку. Ши Уду не забывал напоминать, чтобы Цинсюань усердно трудился и самосовершенствовался, а помимо медитаций изучал все те горы свитков, что ему удалось достать. И в одном из них нашлось решение, как незаметно сбегать в мир людей. Ши Цинсюань брал свою метёлку и меч, надевал амулеты, которые дал брат, использовал немного сил для того, чтобы сменить себе облик, и спрыгивал с небес. А в мире людей было хорошо! Здесь кипела жизнь, не такая, как в небесных чертогах, настоящая. Ши Цинсюаню хотелось вечность бродить по городским улочкам, по бескрайним дорогам, а к вечеру забираться в башню и пить вино. Однако не прошло и пары месяцев, как над его ухом снова раздалось скрипучее: «Не будет твоему брату покоя на небесах, и в этом всём лишь твоя вина, Сюань-эр!» Заслышав его, Ши Цинсюань разбил хрупкую чашу в руках и с испугу ринулся на поиски старшего брата. Сердце стучало в горле, а перед глазами все плыло. Лишь когда он нашёл брата и убедился, что с тем всё хорошо, то смог ненадолго успокоиться. А что было дальше… Ши Цинсюань не мог вспомнить совершенно ничего. Он лишь на миг закрыл глаза, а когда открыл, то оказался в чужом доме. В голове нещадно пульсировало, отчего ему хотелось только забыться крепким сном. Но возня в комнате и чьи-то тихие голоса вытягивали его из полудрёмы. — Он опять спит? — раздался мужской голос, ещё совсем юный, но звучавший с каким-то глухим недовольством. — Не стоит мешать ему, пойдём, — протянул женский голос и тут же возмущённо повысился: — Сюань-эр! Ши Цинсюань едва удержался, чтобы не открыть глаза. И лишь когда молодые люди ушли, он похлопал себя по щекам, пытаясь не заснуть. За окном уже успело стемнеть, а комнату едва освещал свет догорающей свечи, возле которой стояла чаша с ещё горячим ароматным супом. Живот неприятно заурчал, но Ши Цинсюань глухо вздохнул, так и не осмелившись притронуться к еде. Потирая уставшее лицо руками, он размышлял, что же ему делать дальше. И дальше оставаться в чужом доме — нельзя. Ши Цинсюаню было неловко пользоваться добротой людей, которые вытащили его из воды. Ему не хотелось доставлять им ещё больше неудобств. Ведь если Божок-Пустослов не оставил его в покое, то своим присутствием Ши Цинсюань может навлечь беду и на эту, ни в чём не повинную семью. Не придумав ничего лучше, Ши Цинсюань выбрался через окно, скатился по небольшому соломенному навесу и, едва держась на ногах, ушёл вверх по дороге. Перед глазами плыло не то от сильного удара головой, не то от разрастающегося дождя, а назойливый голос следовал по пятам, предрекая погибель тем, кто по-доброму отнёсся к Цинсюаню и не дал утонуть в озере. «Не видать всем вам хорошего конца!» — верещал Пустослов, заливаясь мерзким хохотом, и Цинсюань готов был сжаться от страха, зная, что беда неминуемо грядёт.