The Hunger of Silence

— ♡ —

«Сердце человека — Милосердие, Жалость и Печаль — его лицо,

Любовь — его божественное тело, Покой — его бессменная одежда»

Поезд постукивал колёсами о рельсы, отбивая щелчками металла свой неустанный ритм. За мутным стеклом купе проплывали серые поля, поредевшие рощицы, стянутые туманом, и нечастые деревушки, чьи покосившиеся крыши и тёмные провалы окон создавали впечатление глубокой заброшенности. Но Гермиона знала, что люди здесь есть, просто жизнь в этом краю протекает иначе, медленнее и тише, чем в её родном городе. Чем ближе поезд подбирался к конечной станции, тем плотнее становился туман. Он цеплялся за стволы сосен и обвивал их серыми лоскутами, как мокрый бинт, а в груди от этой картины крепло странное ощущение, будто она командирована не на очередное задание, а в какое-то застывшее во времени пространство, где десятилетиями не происходит никаких изменений. Когда состав замер у перрона, отмечая остановку протяжным скрипом тормозов, станционный ветер принёс с собой резкий, металлический запах сырости, угля и ржавого железа. Дождь ещё не начался, но воздух уже был пропитан предчувствием скорых осадков. На платформе кроме Гермионы стояли только двое мужчин в потрёпанных куртках камуфляжного цвета и женщина с плетёной корзиной, прикрытой выцветшим платком. Встречающих её не было, но она этого и не ждала, просто поправила ремень сумки на плече и пошла в сторону обветшалой станционной площади, чтобы поймать такси до гостиницы. Город, в который её так поспешно командировали, не изобиловал яркими вывесками магазинов и кафе, как в мегаполисах, и не показывал привычной глазу спешки в движениях прохожих — здесь всё выглядело усталым, поблекшим, но упорно держащимся за жизнь. Дороги были узкими, прикрытыми старыми заплатами асфальта, дома не выше двух или трёх этажей, с облупившейся краской на фасадах и ржавыми водостоками, с которых лениво стекали капли в грязные лужи. Изредка в окнах жилых зданий мелькали лица: взгляд у них был быстрый, оценивающий, после чего они тенью исчезали за занавесками. Такси довезло её до невысокого, кирпичного здания гостиницы с потускневшей вывеской, на которой когда-то, вероятно, горели неоновые буквы, а теперь от них остались только тёмные контуры. Внутри пахло краской, старыми коврами и чем-то едва уловимо прелым, как в помещениях, где давно не открывали окна. Девушка за стойкой регистрации, худощавая, с мышиными волосами, протянула ей ключ, и, выдавив слабую дежурную улыбку, снова опустила глаза в книгу с потрёпанной обложкой. Гермиона, привыкшая к тому, что современный человек редко когда берёт книгу в руки, была слегка удивлена. Номер оказался маленьким, с пыльной лампой под потолком, покрытыми выцветшими обоями стенами и аккуратно застеленной, но явно дешёвой кроватью. Окно выходило во двор, где старые тополя грузно клонились к кирпичной стене забора, а под ними валялись в забвении несколько игрушек и проржавевший велосипед. Повесив пальто на спинку стула, Гермиона задержала взгляд на густых кронах деревьев, где кренил ветви ветер, шепчущий что-то длинное и холодное, будто предупреждение. В этот вечер она не стала распаковывать все вещи, только достала ноутбук и подготовила для работы на столе тонкую папку с распечатками. Пару раз прошлась по тесному пространству комнаты, прислушиваясь к звукам вокруг — шагам наверху, далёкому жужжанию телевизора в соседнем номере, скрипу дверей внизу. Завтра ей предстоял первый день в незнакомом отделе, и, засыпая в чужой кровати, Гермиона уже знала, что встреча с местными представителями власти будет непростой.

— ♡ —

Утро встретило её серостью за не задернутыми полами занавесок. И небо, и город под ним были накрыты пеленой слабого света, такого ровного и блеклого, что трудно было понять — солнце уже поднялось или всё ещё прячется за облаками. Казалось, что город не пробуждается, а медленно стряхивает с себя паутину застарелого вязкого сна. По оконному стеклу стекали прозрачные капли. Дождь начался ночью, тихий, без дробного стука по крыше и подоконникам, и теперь мир казался слегка размытым, как старая зернистая фотография. Гермиона проснулась раньше будильника, по привычке, выработанной за годы работы, когда полчаса тишины до начала дня могли стать дороже любого сна. Несколько минут она лежала, прислушиваясь к разнообразным звукам: где-то вдалеке проехала машина, захлестывая шинами лужи посреди проезжей части, этажом ниже несколько раз хлопнула скрипучая дверь, а в коридоре кто-то торопливо крался на цыпочках в свой номер. В ванной стоял запах сырости с железистыми нотками, а вода оказалась холодной, как только что вычерпанная со дна колодца. Она умылась, собрала волосы в гладкий пучок, надела тёмно-серый костюм, в котором всегда чувствовала себя наиболее собранной и защищённой, и застегнула часы на запястье, как финальный штрих обмундирования. На гостиничный завтрак Гермиона идти желания не испытывала, ограничившись кофе в привезённом из дома термосе. Дорога до отдела заняла не больше десяти минут — такси пробиралось по узким улицам, где асфальт местами уходил под воду, а тротуары были пусты, за исключением редких прохожих, сутулящихся под тяжестью мокрых капюшонов. У входа в следственный отдел, расположенного в массивном здании старой постройки с облупившейся краской на колоннах, курили трое мужчин. Они замолчали, когда машина остановилась, и из неё уверенно вышла незнакомая им женщина, только проводили её оценивающими взглядами. Внутри стоял запах старых бумаг, кофе и едва уловимой смеси табака с формалином — характерные ноты которого всегда витали в стенах зданий, где закон и бумажная работа шли рука об руку. Коридоры были узкими, с потемневшими от времени стенами, и каждое слово отдавалось в них глухими отголосками. Начальник — мужчина лет пятидесяти с густыми усами и взглядом, в котором читалась привычка оценивать людей по первому же жесту, встретил Гермиону с чисто формальной вежливостью, без лишней теплоты в сухом тоне. Представляя сотрудникам временную коллегу, он говорил отрывисто и по-военному чётко: — Гермиона Грейнджер, столичный следователь. Будет работать с нами по последнему делу, — и почти сразу отошёл к телефонному звонку, предоставив вести разговор другим. Пауза, в которую, казалось, можно было поставить точку, не продлилась долго. Из дальнего конца кабинета, от стола, заставленного кипами документов и многочисленными кружками с кофе, поднялся мужчина лет тридцати, худощавый, с копной рыжих волос и слишком уж самоуверенной улыбкой. — Ну, это мы всегда новым следователям рады, — протянул он, поднимаясь и проходя мимо коллег, — Я Рон, кстати, могу даже вечером вам город показать. Тут, знаете, только коренные жители в курсе, где можно интересно провести время, — он скосил на Гермиону многозначительный взгляд, как бы между делом роняя намёки, — а то в гостинице быстро заскучаете. Кто-то хмыкнул, не поднимая головы, и уже другой мужчина — коренастый, с коротко остриженными висками и тяжёлым взглядом — негромко добавил: — Да какое тут «интересно»? У местных одно развлечение — пиво да шашлыки за гаражами, — он усмехнулся, и усмешка эта была начисто лишена дружелюбия. — А я не о пиве, Нильсон, — не унимался первый, сохраняя раздражающую улыбку, — хотя это тоже можно, если захотите. Гермиона выслушала их спокойно, не меняя невозмутимого выражения лица. Сняла перчатки, аккуратно сложила их и положила перед собой на стол, за который не стала садиться, а потом так же ровно, твёрдо очерчивая каждое слово, произнесла: — Благодарю за предложение, но я приехала работать. И начнём мы с осмотра места, где было обнаружено последнее тело жертвы. Кто-то тихо прыснул, будто от неожиданности, кто-то отвёл взгляд. Рон неловко ухмыльнулся, чуть опуская плечи, слишком быстро Грейнджер обломала его «флирт». — Так тело уже в морге, — попытался возразить названный Нильсоном, явно не желая проводить рабочий день в лесу под дождём, разыскивая неведомо что. — Я в курсе, — перебила она, — через два дня место может многое потерять, но кое-что всё ещё можно заметить. Поехали. В этой паузе начальник, всё ещё занятый телефоном, бросил на неё короткий, но внимательный взгляд, будто впервые оценил, что перед ним человек, который не станет тратить время на привычные местным церемонии. Её проводили к служебной машине, и уже через несколько мгновений за окнами потянулись ленты мокрых улиц. Лес, ожидавший их впереди, с каждым километром становился всё гуще и темнее. Машина затормозила на обочине, и водитель, заглушив мотор, вытер ладонью запотевшее стекло. Кромка леса начиналась сразу за низким откосом. Продолжение его было таким же тёмным и влажным, с подлеском, который в такую промозглую погоду выглядел особенно колючим и неприветливым. Следственная лента висела, перекинутая между двух тонких берёз, лениво шурша на слабом ветру. — Вот тут её и нашли, — сказал оперативник, выбираясь следом из машины. — Грибники шли тропой к трассе, заметили что-то странное в кустах, подошли, а там тело девушки. Ну, мы приехали, осмотрели, протокол, фото… всё как положено. Гермиона, не отвечая, уже шагала вперёд, осторожно ступая по мокрой траве. Она достала блокнот, сделала пару пометок, и, присев у кромки кустарника, приступила к осмотру земли. — Чьи следы от ботинок? — кивнула она на едва заметные вмятины в мягком грунте. — Наших, — пожал плечами Нильсон, натягивая поглубже капюшон. — Тут всё уже вытоптано, ничего толкового не найдём. — Ничего толкового для вас, — уточнение сухим уколом кольнуло мужчин, и так не испытывавших радости от повторного осмотра, в котором они не видели никакого смысла. Гермиона же прошла чуть дальше, вглядываясь в нижние ветки деревьев. На одном сучке зацепилась тонкая, почти прозрачная нить ткани — мокрая, но всё ещё цепко держащаяся за шероховатую веточку. Достав пинцет, она аккуратно сняла её и вложила в пакетик. Первая незамеченная другими оперативниками улика. «Что ещё могли они проглядеть?» Группа двигалась медленно, методично прочёсывая участок, останавливаясь у каждого необычного следа: тут трава примята в другую от остальной сторону, тут мох оторван, а вот здесь сломана ветка. — Такое чувство, что убийца возвращался сюда, — пробормотала Гермиона больше себе, чем остальным. — Зачем? — полный удивления возглас встревожил лесной покой, заставив Гермиону обернуться к напарникам. — Чтобы убедиться, что тело лежит так, как он его оставил, — во взгляде Грейнджер скользнуло что-то неприятно холодное. Мужчины переглянулись, но смолчали. Ещё минут десять она проверяла подлесок, отмечая в блокноте всё, что могло вызвать хоть малейший интерес. Наконец, спрятав ручку, вынесла решение: — Поехали в морг. — Ну, наконец-то, — она не разобрала, кто из них это сказал, но в негромком бормотании уже не осталось ни удивления, ни насмешек. Морг оказался невысоким, серым зданием на краю города, с латунной табличкой у входа. Внутри пахло антисептиком и чем-то едва уловимо сладковатым, что всегда присутствует в помещениях, где мёртвое соседствует с живым. В коридоре свет был тусклый и стерильно-холодный. — Беллатрикс Блэк, патологоанатом, — сказал оперативник, представившийся Орионом, когда согласился сопровождать Гермиону в морг — напарников они оставили по их же просьбе неподалёку от участка, те после леса мечтали только о кофе и крыше над головой. Коротким знакомством с Орионом беседа в машине и ограничилась, а сейчас он отчего-то решил предупредить её, задержав у самого входа. — Она… своеобразная. Но своё дело знает. Массивная дверь тяжело поддалась нажатию, открывшись вовнутрь, и Гермиона впервые увидела её. Высокая, в белом халате, с тёмными, чуть растрёпанными волосами, которые будто специально не были убраны в пучок полностью, чтобы выбившиеся пряди завивались у висков. На руках — медицинские перчатки, на губах — лёгкая улыбка, которая скорее дразнила, чем приветствовала вошедшую. — Вы и есть столичная звезда? — спросила Беллатрикс, скользнув по ней взглядом, в котором смешались любопытство и едва уловимое презрение. — Гермиона Грейнджер, следователь по особо важным делам, — ответила она ровно. — Вы работаете по этому делу? — Не только по этому, — Беллатрикс обошла стол и подошла к металлическому каталогу. — Но это, признаюсь, одно из самых…эстетичных за последнее время. В помещении было тихо, только ровное гудение холодильных камер и далёкое капание воды из неисправного крана нарушали тишину этого места. На центральном столе под белой простыней угадывались очертания человеческого тела. — Это она? — уточнила Гермиона, подходя ближе, не дожидаясь разрешения. — Если вы не собирались провести этот день с кем-то другим, то да, — бросила Беллатрикс, откинув ткань. — Около двадцати лет, личность пока не установлена. Гермиона склонилась над телом, вглядываясь в бледное, чуть распухшее лицо, изучая тонкую царапину у виска, расплывшийся на шее синяк, не пропуская ни одной мелочи. — Сердце — оно её? — задала она вопрос, не отрывая взгляда от грудной клетки, аккуратно разрезанной медицинским скальпелем. — Судя по физиологическим признакам, оно не человеческое. Чьё, узнаем позже. Кровь уже на проверке, — отчеканила Беллатрикс, чуть раздражённо, словно этот вопрос уже звучал не первый раз и успел порядком ей надоесть. — Следы борьбы? — спокойно, но твёрдо продолжила задавать вопросы Гермиона, обводя взглядом руки погибшей, задержавшись подольше на обломанном ногте. — Никаких явных. Остальное сможете прочесть в отчёте по вскрытию, который я подготовлю к завтрашнему утру, — Беллатрикс подняла бровь, почти вызывающе, будто предлагая закончить разговор. Гермиона не отвела взгляда, и в этой тишине капание крана становилось всё отчётливее, как будто набухшие капли с каждой секундой становились всё тяжелее. — Хорошо, — наконец произнесла она и выпрямилась. — Тогда завтра утром я хочу получить всё — и отчёт о вскрытии, и лабораторные анализы. — Какая нетерпеливость, — с тенью усмешки отозвалась Беллатрикс, снова прикрывая тело простынёй. — Буду ждать результат. — Гермиона поправила воротник плаща, показывая, что более задерживаться в морге не видит смысла. Беллатрикс криво улыбнулась и щёлкнула выключателем, оставляя помещение в полумраке. Гермиона вышла из прохладного, пропитанного формалиновым духом помещения морга, ощущая, как влажный, тяжёлый воздух снаружи тут же прилип к коже, словно пытаясь смыть с неё этот стерильный холод, но не справляясь. Орион, ожидавший её неподалёку от лестницы, разблокировал машину и, устроившись на водительском сиденье, на мгновение задержал взгляд на ней — не как на начальнице или гостье из столицы, а скорее с любопытством, которое обычно прячут. — Ну и…как она вам? — спросил он, трогая пальцами ворот рубашки, будто ему стало душно или неуютно при упоминании Беллатрикс Блэк. — Пока что не успела составить мнение, — Гермиона чуть пожала плечами, в её голосе не было ни легкомыслия, ни неопределённости, только отчёт профессионала. — Она давно здесь работает? Мужчина хмыкнул, будто давая себе время подумать о том, что можно сказать новой коллеге. — Давно, — кивнул он, глядя перед собой. — Родилась тут, в городе. И… ну, знаете, некоторые отсюда уезжают при первой же возможности. Она же город покидать не стала. Её отец тоже был патологоанатомом, говорят, одним из лучших. Так что можно сказать, у них это семейное. Гермиона чуть приподняла бровь, впрочем, не перебивая, позволяя ему продолжать. — Мать умерла, когда Беллатрикс была ребёнком, — на полтона тише продолжил Орион, словно упоминание этой детали требовало вороватой тишины, — несчастный случай, по крайней мере, так все считают. Ну, или предпочитают считать. — А семья? — спросила Гермиона, будто между прочим, хотя её тон оставался цепким. — Не было у неё семьи, — ответ сопровождался отрицательным покачиванием головы, как будто этот факт требовал дополнительного утверждения. — Да и, кажется, она не собирается её заводить. Блэк всё время в работе. Она одна из тех, кто ночью может приехать в морг, если нужно, и остаться до утра, чтобы закончить вскрытие. — Понятно, — протянула Гермиона так, что сложно было угадать, действительно ли ей всё стало ясно или же, наоборот, вопросов стало только больше. — Ладно, — она сжала в руке ежедневник с собственными заметками, — поехали в отдел, пора начинать работать. Водитель коротко кивнул, и до самого конца пути больше не проронил ни слова. Солнце, разорвавшее-таки плотную вязь облаков, на секунду ослепило её, словно выталкивая из серо-белой пустоты обратно в мир, где ещё теплилась жизнь. В отделе стояла тишина, нарушаемая лишь щелканьем клавиатур и шелестом бумаг. Гермиона устроилась за отведённым ей во временное пользование рабочим столом, отодвинув подальше мокрое пальто, и подтянула к себе папку с материалами — аккуратно сложенный массив документов, в котором каждая страница могла стать либо ключом к раскрытию преступления, либо тупиком. Первым делом — протокол осмотра места происшествия. Ход и результаты осмотра выглядели стандартно: В пределах кустарниковой зоны обнаружен труп женщины, предположительно от 18 до 25 лет, лежащий на спине. Голова ориентирована на юго-запад, ноги — на северо-восток. Выделялось расположение трупа — прямо на кусте малины. В области груди имеется разрез, локализованный в проекции сердца. Диаметр разреза — около 10 сантиметров. Края раны ровные, с незначительными следами подсохшей крови. По периметру указанного разреза уложены шесть лепестков жимолости, свежие, без признаков увядания. Одежда на трупе полностью отсутствует. Следов борьбы в непосредственной близости не выявлено. Фототаблица и схема места происшествия прилагались. Гермиона скользила взглядом по номерам маркеров на снимках. Далее — перечень улик. Она машинально делала пометки карандашом на полях, соединяя стрелками отдельные пункты. Следом — предварительное заключение судебно-химической экспертизы по образцам почвы: «Почва в радиусе 1 метра от тела в цвете не изменена. Следов волочения не обнаружено». Гермиона хмурилась, вернувшись взглядом к фототаблице. Рядом кто-то из младших сотрудников что-то тихо пробормотал, листая свой отчёт, но она не обратила на него внимание. Отчёт был почти полным, отсутствовало лишь — заключение по вскрытию, которое ещё не попало в дело. — Вы ищете что-то конкретное? — осторожно спросил Рон из-за соседнего стола. — Не ищу, — не поднимая глаз, ответила Грейнджер, — а систематизирую. Чтобы завтра, когда у нас появится отчёт по вскрытию, мы могли составить полную картину преступления. Она отложила фототаблицу, отметив всё, что хотела, и потянулась за протоколом опроса свидетелей. Показания были следующими: «15 сентября около 09:40, совместно с гражданином Новаком находился в лесном массиве в районе преступления с целью собирательства грибов. Двигаясь в направлении северо-западного сектора леса, на расстоянии ориентировочно 500 метров от автотрассы, заметил участок с малинником. При приближении к кустам обратил внимание на нечто, напоминающее издали человеческое тело. После того как подошёл и убедился в своей догадке, сообщил об этом Новаку. Уже вдвоём свидетели остановились на расстоянии 1–2 метров от кустарника, откуда Новак обратил внимание на следы крови на груди у потерпевшей. Потерпевшая не подавала признаков жизни, после чего свидетели покинули место обнаружения трупа и с мобильного телефона вызвали полицию. На заданные вопросы свидетель пояснил, что иных лиц или следов транспортных средств вблизи не видел. Запах гари, химических веществ или алкоголя не ощущал. Домашних или диких животных рядом не заметил.» Показания свидетеля №2 мало чем отличались от предыдущего — то же отсутствие посторонних и транспортных средств рядом, всё как под копирку. Всё это Гермиона уже мысленно раскладывала на цепочки возможных связей, прикидывая, в каком направлении будет копать. В помещении следственного отдела к вечеру стало тихо до звона в ушах, будто тишина вползла внутрь, заняв пустующие рабочие места, погасив редкие голоса и негромкие звуки работы. Гермиона, сидевшая за столом, склонившись над протоколами, почувствовала, как за спиной захлопнулась дверь, и звук отдался ударом в бетонных стенах. Документы пахли чужими руками, пылью коридоров и холодом металлических шкафов, в которых они хранились. Она медленно перелистывала страницы — протокол осмотра, фотографии, допрос грибников. Закрыв папку, Гермиона поднялась, машинально оглядев пустое помещение, и вышла в прохладный, слабо освещённый коридор. Дежурный на посту был занят своим телефоном, не обращая на неё внимания. Она вышла на улицу, и влажный вечерний воздух, густой от запаха мокрого асфальта, на секунду отрезвил её, но не сбил полностью ту тяжесть, что гнездилась внутри. До гостиницы она предпочла дойти пешком, несмотря на мелкий моросящий дождь. Каблуки её ботинок отмеряли звучным стуком расстояние, отдаваясь эхом в тёмных переулках, и каждый поворот будто смыкал за спиной девушки очередную главу сегодняшнего дня. Фонари светили ровными пятнами, оставляя между ними полосы темноты, и в этих разрывах света ей чудилось, что она идёт не одна. В номере пахло сухим деревом и чем-то выветрившимся, как в старой библиотеке. Скинув пальто и бросив сумку на стул, она медленно опустилась на кровать, прислонилась к изголовью и прикрыла глаза, мысленно перебирая всё, что успела прочитать. Малиновый куст был слишком показательным, явно не случайным месторасположением. Выбор, в котором было что-то откровенно демонстративное. Жимолость, аккуратно уложенная вокруг разреза сердца — это не просто издевка, а сообщение, только непонятно кому именно оно адресовано: полиции, обществу, или уже мёртвой жертве. Сочетание всего этого было слишком изысканным и выверенным, чтобы оказаться случайностью, и слишком ироничным, чтобы его мог придумать человек, не одержимый эстетикой. Не просто убийца, а тот, кто вкладывает в смерть смысл, ищет в ней красоту, как в искусстве. Гермиона ощутила смесь холодного уважения к подобной продуманности и глубокого отвращения. Такие люди не ошибаются, не дают полиции зацепки, которые не желают оставить замеченными. Они творят свои преступления, как произведения искусства, и каждая мелочь в них не случайна. Она продолжала смотреть вперёд, но взгляд упирался в пустоту, в которую проваливалась память. «— Держи её! — смех, хруст гравия под чьими-то ботинками, тянущая боль в руках». Моргнув, словно это поможет выкинуть из головы картинку, Гермиона осознала, что та стала только отчётливее и обросла деталями. «Морозный воздух обжигает горло, он будто рвётся внутрь, превращаясь в нож; колени скользят по шершавому бетону, и пальцы старших больно впиваются в шею, оставляя на плоти тёплые кольца боли». Сердце стукнуло дважды и запнулось. «Резкий толчок в спину. Тело уже летит вперёд, щека бьётся о холодный камень, на зубах хрустит песок, горечь мелкой крошки прилипает к нёбу». Она вдохнула глубже, будто могла этим вдохом вытолкнуть всё, что прилипло к сознанию, но память не отпускает свою жертву так просто. «Чьи-то руки рвут варежки, шерсть цепляется за ногти, и теперь кожей чувствуется ледяной металл ограды. Сначала он кажется мёртвым и глухим, потом начинает резать, пока не становится красным. Ледяная сталь вбирает тепло ладоней и жадно держит, как будто сама не желает отпускать». И вдруг вкрапление голоса, резкое, сдавленное, эхом ударяющее изнутри: «— Смотри, как дёргается!» — и визгливый смех, от которого мороз становится гуще, снежинками оседает на лице. Рука в волосах, дёргающая, рвущая пряди; затылок ударяется обо что-то твёрдое, и зрение рассыпается искрами в темноте». Гермиона откинулась на кровать, уставившись неподвижно в потолок, где тёмные линии трещин складывались в узоры, и каждый миг, когда веки смыкались, возвращал её в прошлое — туда, где шёпот и смех становились криками, а чужие пальцы больно вонзались в кожу. Она перевернулась на другой бок, потом ещё раз, натянула одеяло до подбородка, сбросила его снова и поняла, что сна всё равно не будет. Встав, она щёлкнула лампой и потянулась к столу, где лежала аккуратная стопка папок и книг. Бумага встретила её привычным шелестом, и, едва раскрыв первую страницу, она словно почувствовала, как вязкая тяжесть внутри отступает, давая место иной, не менее изматывающей, но более управляемой усталости. Карандаш двигался по строкам сам собой, подчеркивал то, что давно выучено наизусть, исправлял несущественные детали, будто в этом было её спасение. Время текло незаметно. Цифры на часах сместились к рассвету, а глаза уже саднили, будто кто-то посыпал их мелкой стеклянной крошкой, но Гермиона упорно двигалась дальше, будто от этого зависела её жизнь, будто именно этот документ удерживал её от окончательного распада. Минуты и часы текли незаметно, лампа над столом обжигала чувствительное зрение, а пальцы машинально нажимали на клавиши, пока в какой‑то момент она не потеряла нить мысли, не уронила голову на согнутую руку и не заснула прямо за столом, среди кипы бумаг и тусклого света экрана, словно её тело наконец само решило выключиться, не спросив разрешения у хозяйки.