The Hunger of Silence

— ♡ —

«Взгляните на дикую собаку. Она бежит сквозь лес, ведомая своим голодом и инстинктом. Её глаза следят за каждым движением добычи. Она выслеживает жертву, читая её слабость в каждом шаге, в каждом вздохе.

А теперь посмотрите на человека. Его шаги громкие, и он не скрывается. Её легкий ритм шагов, её незащищённость становятся его целью. Собака действует открыто, она не обманывает, не скрывает своей сути. Но человек…его слова обманчивы, его намерения скрыты за маской нормальности. Ибо зверь убивает, потому что должен, а человек — потому что может.

И в этом его величайший грех»

Гермиона, не помня себя, взлетела по лестнице, оставив внизу и призрачный след духов Беллатрикс, и давящую тишину её машины. Дверь номера захлопнулась с оглушительным грохотом, отозвавшимся в пустоте коридора. Она скинула пальто, и оно грудой упало на пол. Ванная комната встретила её слепящей до боли белизной кафеля. Она упёрлась руками в раковину и столкнулась взглядом со своим отражением. Та же усталость на лице, те же морщинки у глаз от недосыпа. Ничего не изменилось. Но под кожей всё было иначе, будто кто-то провёл по её нервной системе смычком, и теперь она вибрировала тревожной мелодией. Весь её мир, такой прочный и логичный, сдвинулся с оси. «Я должна была приехать, раскрыть дело и уехать. Составить отчёт. Получить благодарность. Всё как по инструкции», — настойчиво твердил внутри её прежний, ясный голос. Но другой, новый и пугающе настойчивый, тут же вопрошал: «Так что, чёрт возьми, произошло?» Это нельзя было назвать влюблённостью. То, что она чувствовала, скорее сродни магнетическому притяжению к обрыву. Беллатрикс казалась не женщиной, а сложнейшим ребусом, завёрнутым в ядовитую, но ослепительно красивую оболочку. И Гермиона, с её вечной жаждой докопаться до сути, не могла перед ней устоять. «Но что, если мне не понравится ответ?» — пронеслось в голове с ледяной ясностью. «Нет, что может пойти не так… надо просто позвонить в отдел и узнать больше информации о ней. Она явно нечто замышляет. Иначе, зачем я ей вообще понадобилась? Мои чувства, доверие? Просто понять, какой я человек? Разве не достаточно уже узнанной информации? А что она вообще знает? Для меня даже это загадка…» Она с силой повернула кран, и ледяная вода с шипением хлынула в раковину. Гермиона с наслаждением погрузила лицо в этот спасительный холод, пытаясь смыть и запах чужого парфюма, и невесомый привкус поцелуя. Нужно было остановить нескончаемый поток мыслей, что роем летали в голове. Обычно в этом помогала работа, но сейчас и она оказалась неразрывно связана с человеком, о котором думать хотелось меньше всего. Но самое страшное было в том, что в тот миг, когда их губы встретились, где-то в самой глубине, под слоем шока и страха, она предательски, необратимо этого хотела. И теперь, когда это случилось, хаос внутри стал почти безграничным. Вернувшись из ванной, Гермиона присела на кровать, раздумывая над идеей сна. Нет, если она ещё и глаза закроет, то остановиться точно уже не сможет. «Так, хватит. Надо на свежий воздух. Сидеть в четырёх стенах после больницы — это худшая идея за весь день», — отрезала она сама себе, срываясь с кровати. Решение было твёрдым, но граничило с отчаянием. Она снова накинула пальто, намеренно оставив на тумбочке мобильный телефон. Пусть хоть на время он перестанет вибрировать, трещать и требовать её внимания. Только ключи, пачка сигарет и немного наличных. Ничего, что связывало бы её с работой и с ней. Выйдя на улицу, Гермиона невольно замедлила шаг. Погода, словно в насмешку над её внутренним ураганом, наладилась. Дождь прекратился, тяжёлые свинцовые тучи разошлись, открыв холодное, ясное небо. Даже ветер стих, и город замер в редкой, хрупкой тишине, нарушаемой лишь гулом машин. Идеальное, почти зловещее спокойствие. Она бродила без цели, позволяя ногам самим выбирать направление. И тут её охватило странное, навязчивое чувство дежавю. Эта улица, этот поворот… будто она уже видела их сквозь пелену усталости или сквозь чью-то призму. Но когда? И с кем? Разум, перегруженный за день, отказывался выдавать чёткие картинки, подсовывая лишь смутные ощущения и обрывки чужих интонаций. Почти час она провела в этом состоянии полусна, пока её не вывел из оцепенения свет, лившийся из окна небольшой кофейни. Она зашла внутрь и поразилась атмосфере, столь чуждой всему остальному городу. Мягкий тёплый свет, приглушённая, меланхоличная музыка, аромат молотых зёрен и горячей сдобы. Это место казалось уютным островком, защищённым от уличной серости, будто принадлежало другому измерению. Сделав заказ, она опустилась в кресло у панорамного окна, готовая просто смотреть на улицу и ни о чём не думать. Спустя несколько минут к её столику подошёл молодой официант. — Ваш латте с ореховым сиропом, — вежливо произнёс он, ставя перед ней высокий стеклянный бокал, в котором слои кофе и молока переплетались, как мрамор. — Спасибо, — поблагодарила Гермиона, на миг оторвавшись от созерцания улицы, и вежливо, почти машинально улыбнулась. Официант ответил такой же безмятежной улыбкой и удалился. Гермиона обхватила ладонями горячий бокал, позволив ароматному пару окутать лицо, и снова погрузилась в оцепенение, под аккомпанемент тихой мелодии. Она так глубоко ушла в себя, что не услышала приближения шагов. — Мисс Грейнджер, вы не против, если я присяду? Голос был низким, бархатным, не оставляющим пространства для возражений. Гермиона вздрогнула от неожиданности и резко подняла голову. Перед её столиком стояла высокая, худая женщина. Беглый взгляд по залу подтвердил догадку — свободных мест в кофейне предостаточно. Это был целенаправленный выбор. — Откуда вам известно, как меня зовут? — спросила Гермиона, и её голос прозвучал резче, чем она планировала. Незнакомка лишь томно улыбнулась. В этой улыбке было что-то до боли знакомое — та же уверенность, то же скрытое наслаждение от собственного превосходства, что и у Беллатрикс. Её светлые, короткостриженые волосы лежали безупречными прядями, подчёркивая острые линии скул и спокойные серо-голубые глаза. — О, бросьте, у нас маленький городок, — пренебрежительно мотнула она головой, будто отмахиваясь от надоедливой мошки. — Когда к нам заглядывают столичные гости, это не остаётся незамеченным. — Допустим, — парировала Гермиона, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Она ненавидела, когда ею манипулировали и водили за нос, как ребёнка. — Но вы ведь пришли сюда не ради кофе. — Вы проницательны, мисс Грейнджер. Что ж, в этом есть доля правды. Я здесь по несколько иному поводу. С этими словами женщина плавно опустилась в кресло напротив, изящно закинув ногу на ногу. И только теперь Гермиона позволила себе рассмотреть её детальнее. Белоснежный костюм безупречного кроя, под которым виднелась чёрная шёлковая блуза. На указательном пальце изысканное кольцо из тёмного металла. На левой руке тонкие, но безошибочно дорогие часы, сверкнувшие в свете люстры. Вся её фигура источала безмолвную, неоспоримую власть. «Она явно не из полиции. Судя по дорогостоящим вещам и властной позе — сфера политики.» — Позвольте представиться, Кэтрин Торн, мэр этого города. «А вот и разгадка, но не ответ» — Очень приятно, — Гермиона кивнула, сохраняя маску вежливой отстранённости. — Моё имя вам уже известно. Так что же может понадобиться такому высокопоставленному лицу от простого следователя? Неужели я успела что-то нарушить? Кэтрин сделала небольшой глоток воды, которую ей споро, без лишней суеты, принёс тот же официант. Её движения были до странности экономны. — Нет-нет, совсем напротив, мисс Грейнджер. Я здесь, чтобы предостеречь вас. — Предостеречь? — Гермиона невольно повысила голос от удивления. — От чего же? От местного маньяка, который рыщет по городу? Увольте, я здесь как раз для его поимки, — закончила она уже тише и спокойнее. Уголки губ Кэтрин дрогнули в слабой, почти сочувственной улыбке. Она поправила манжету своей жакетки, хотя необходимости в этом никакой не было. — О, нет, мисс Грейнджер, вы меня неправильно поняли, — она наклонилась чуть вперёд, и её голос стал интимнее, отчего слова прозвучали ещё весомее. — В нашем городе есть куда более искусный охотник, чем этот жалкий убийца-эстет. — О чём это вы? Кэтрин выдержала паузу, давая своим словам повиснуть в воздухе, а после продолжила: — Впрочем, скоро вы сами всё поймёте. Как мне известно, в нашем маленьком городке у вас уже появились друзья. Вернее подруга, — она произнесла это слово с лёгким, язвительным укором. — Будьте, однако, осторожны в своих новых… увлечениях. С этими словами она поднялась и улыбнулась. — Хорошего вечера, мисс Грейнджер. Накинув чёрное пальто, мэр вышла из кафе, не оглянувшись. У тротуара её уже ждал сурового вида водитель, распахнувший дверь белого седана с тонированными стёклами. «Удивительно, — подумала Гермиона, глядя вслед удаляющейся машине. — Та же хищная грация, тот же гипнотический взгляд. Но разница колоссальная». Она медленно выдохнула, оставшись наедине со своим латте и навязчивым вопросом, от которого холодело внутри: «И что, чёрт возьми, это сейчас было?»

— ♡ —

— Поехали, — распорядилась Кэтрин, едва дверь автомобиля закрылась, отсекая шум улицы. Салон наполнился тихим гулом двигателя. — Куда прикажете, мадам мэр? — спросил водитель с невозмутимым лицом и взглядом, устремлённым в зеркало заднего вида. Кэтрин откинулась на спинку сиденья, её аристократично бледные пальцы провели по запотевшему стеклу несколько линий. — К нашей маленькой любительнице мёртвых тел. Думаю, она соскучилась по моим визитам. — Как прикажете, мадам мэр. Белый седан тронулся с места с приглушённым, кошачьим рычанием, бесшумно вливаясь в вечерний поток машин. Кэтрин смотрела в окно, но видела не проплывающие мимо дома, а отражение собственной, едва уловимой улыбки. Предвкушение назревающей бури всегда доставляло ей особое, сладкое удовольствие. Ровно через пятнадцать минут, отмеренных ходом швейцарских часов на её запястье, автомобиль плавно свернул с асфальтированной дороги на гравийную подъездную аллею, ведущую к невысокому, но основательному частному дому. Строение, скрытое в глубине участка на самой границе с темнеющим лесом, выглядело как миниатюрная крепость — уединённое, молчаливое и хранящее свои секреты. Идеальное логово для её Беллатрикс. Дверь открылась, прежде чем Кэтрин успела поднести руку к звонку. Перед ней стояла Беллатрикс в тёмном шёлковом халате. Её взгляд скользнул по фигуре Кэтрин с ленивым, почти скучающим любопытством. — Кэт? Неожиданно, — в голосе Блэк прозвучала лёгкая, ядовитая усмешка. — Зачем пришла? Кэтрин ответила безупречной, холодной улыбкой. — Подумала, что ты соскучилась, и решила навестить старую подругу. Она вошла, не спрашивая разрешения, цепко окинув взглядом холл. Вокруг царил хаос, дышащий своей жизнью. Книги и журналы россыпью лежали на низком столике, рядом стояла кофейная чашка и микроскоп. На полках среди медицинской литературы расположились кристаллы минералов, сухие травы и пара изящных, заточенных ножей неизвестного назначения. На консоли, среди кипы бумаг, лежал атлас, раскрытый на иллюстрации анатомии сердца. Кэтрин, не сводя с Беллатрикс насмешливого взгляда, протянула руку и взяла с полки тёмный аметист. — Мило. Сувенир с места преступления или подарок поклонника? — Положи на место, — голос Беллатрикс был ровным, но в нём слышалась сталь. Кэтрин, улыбаясь, медленно вернула кристалл точно на оставленный им в пыли круг. — Прости. Забыла, что у тебя здесь царит… своеобразная гармония. Я только что наслаждалась кофе с твоей новой пассией. Очаровательная девушка. Прямая, наивная, легко читается. Беллатрикс не дрогнула, лишь прикрыла дверь. — Не вмешивай её. Она просто следователь. — Ах, «просто», — Кэтрин томно вздохнула, подходя к камину. — Какое скромное слово для той, чьё присутствие в городе ты охраняешь, как свою территорию. Я пришла узнать из чистого любопытства. Зачем она тебе? Я ведь предупреждала тебя насчёт чувств, — она повернулась, и её взгляд стал тяжёлым и пронзительным, — Они твоя слабость, а слабость — это мишень для других. Беллатрикс медленно подошла к мини-бару, наливая себе виски. Она чувствовала, как по спине пробежал холодный пот, смешанный с адреналином давней ярости. Лёд звенел о хрусталь, нарушая тишину. — Не понимаю о чём вы, госпожа мэр. — Беллатрикс сделала акцент на обращении, нарочно взяв язвительный тон. — Я просто не хочу, чтобы твои… — мэр улыбнулась, подходя ближе, — увлечения создали новые проблемы. Убедись в том, стоит ли она того, чтобы снова сломаться. Беллатрикс замерла с бокалом в руке. Воздух наэлектризовался. — Всего доброго, Кэтрин. Мэр улыбнулась ослепительной, но пустой улыбкой. — Ты всегда знаешь, что можешь на меня положиться. — Разве? — Беллатрикс элегантно приподняла одну бровь. — Впрочем, не важно. Я не против твоей новой игрушки, но будь аккуратна. Или тётушка Кэт найдёт, чем тебя занять. В моём городе всегда есть работа для твоего уникального… набора навыков. С этими словами Кэтрин развернулась и направилась к выходу. — Ещё увидимся, little Trixie. И с твоей подружкой тоже, — сказала она на прощание. Дверь закрылась, а Беллатрикс осталась стоять с бокалом в руке, глядя в пустоту. Лёд в виски начал таять, а в глазах застыла холодная ярость, сквозь которую внезапно пробился всплеск обжигающего, запретного тепла. Тёплый, спёртый воздух чужой комнаты. Сладковато-горький запах дыма и духов, шорох страниц. А затем исследующие пальцы, медленно проводящие по её коже. Пульсация крови в висках, оглушающая тишина, в которой слышно только общее дыхание. Чужая ладонь, поднимающая подбородок. И тёмный, неотрывный взгляд, полный абсолютной власти. Губы на щеке, у виска, на её губах. Вкус табака и чего-то сладкого. Сильная рука в её волосах, сжимающая и не дающая отстраниться. Тело Кэтрин, прижимающее её к стене. Чувство падения и растворения в густом, дурманящем тумане. Горячие, влажные губы сковали разум, когда ей было семнадцать, и она готова была отдать всё своей милой Cat. Беллатрикс не двигалась несколько секунд, слушая, как удаляется гул двигателя машины, и сливается с оглушительной тишиной, наступившей после слов Кэт в день выпускного из университета. Её голос был приглушённым, будто доносился сквозь толщу воды. Беллатрикс почти не помнила конкретных фраз. Осталось лишь общее впечатление. Было что-то о глупостях, о том, что чувства — это просто грязь, а операционная всегда должна блестеть. Поэтому она — Кэтрин, вычистила её, чтобы подготовить для других пациентов. Можно сказать, создала идеального врача. — Ты должна быть благодарна, моя маленькая Трикси. И всё это она говорила с лёгким оттенком гордости, глядя на неё, как на удачный эксперимент. Мир, такой яркий и осмысленный всего час назад, испарился. Не осталось ни обломков, ни звука. Только абсолютная, леденящая пустота и всепроникающий, едкий стыд, въевшийся в кости глубже, чем любая память. Тело дёрнулось, как от удара током. Из её груди вырвался низкий, сдавленный звук, больше похожий на рычание раненого зверя. Рука взметнулась и с силой провела по полке, сбрасывая на пол книги, пробирки, кристаллы. Грохот падающих предметов оглушительно прозвучал в тишине. Аметист, который трогала Кэтрин, разбился о каменный пол, рассыпавшись фиолетовыми осколками, как те остатки иллюзий в день избрания Торн мэром. Площадь была залита солнечным светом. Вокруг шумела оживлённая толпа, предвкушая дальнейшие изменения в городе. В центре, конечно, Кэтрин в превосходно сидящем на ней белом костюме, её улыбка сияла, как сверкающий под лампами скальпель. Она повернулась, пожимая руку седовласому политику, о котором пару лет назад, в дыму своей комнаты, говорила со скучающим презрением: «Пустая оболочка в дорогом костюме». Беллатрикс стояла в толпе, не пытаясь встретиться с ней глазами. Она наблюдала. Видела, как каждый жест, улыбка и слово были частью того же спектакля и манипуляций, которым Кэтрин учила её. Только масштаб увеличился — площадкой для игр стал уже целый город. Кэтрин двинулась к новым вершинам, уверенная, что первый шедевр останется навеки в её коллекции — идеальный и предсказуемый. Беллатрикс смотрела на эту безупречную фигуру и чувствовала тихое, раскалённое добела стремление. Стремление уничтожить своего создателя. Беллатрикс швырнула бокал с недопитым виски в камин. Хрусталь со звоном разлетелся, жидкость, шипя, вспыхнула на углях синим пламенем. Она дышала часто и неглубоко, грудь болезненно вздымалась под шёлком халата. Она опустилась на колени среди хаоса, который сама же и создала. Её трясло, руки, сжимавшие собранные осколки аметиста, дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью. Острый край вонзился в ладонь, и физическая боль, наконец, прорезала густой туман бури в её голове. Разжала кулак и наблюдала, как алая, почти чёрная в полумраке кровь медленно стекает по линиям судьбы на ладони и падает на пыльный пол, впитываясь в дерево. Тихо, почти шёпотом, но с такой концентрацией ненависти, что воздух в комнате казался едким, Беллатрикс выдавила сквозь стиснутые зубы: — Пусть только попробует тронуть моё. Это был закон территории, вбитый в неё с детства. Не отдавай своего. Никогда. Голос отца звучал в этих словах, холодный и неоспоримый, как сталь ружья. В глубине её глаз уже разгоралось знакомое пламя азарта. И ставкой в этой игре была не только её территория, но и чужая, не покоренная ещё душа. Жажда поднялась из груди следом за яростью, вытесняя её. Ей было необходимо действие, разрядка, тот единственный ритуал, который всегда возвращал контроль. Дрожь в руках утихла, сменившись знакомым, тягучим напряжением в мышцах. Чувства сфокусировались, ровно настолько, чтобы перестать крушить дальше обстановку в доме отца. Который, будь он жив, одобрил бы её выбор. Выбор лучшего выхода для эмоций, возможности выпустить пар и никому не навредить при этом. Ну, почти. В кладовой под своё хобби Беллатрикс отвела отдельную полку, под замком. Она всегда так поступала со своими увлечениями, подходя к ним с должным уважением, трепетной, почти религиозной любовью. Коллекция отца, пополненная ею. Охотничьи ножи, арбалет, несколько ружей. Каждое с историей, с памятью в полированной древесине и пахнущей маслом стали. Вот и сейчас она почти с материнской или, вернее, отцовской лаской провела не пораненной ладонью по оружию, выбирая, что больше откликнется именно сегодня. Не ножи — их остроты ей хватало и на работе, в морге, за тем же столом, где когда-то работал он. Но и не арбалет с его почти бесшумным выстрелом — для птиц сегодня настроение было не то, слишком мелко. Ей нужен был вес. Жертва покрупнее, почти равновеликая, чтобы можно было, прищурившись, наложить на её силуэт другой — двуногий. Чтобы в момент выстрела слить воедино образ животного, пробирающегося через чащу, и её, в белом костюме, с ледяной улыбкой. Охотясь на одного, убивать другого. Это было честнее любой терапии. Если не повезёт с хищником, сойдёт и олень. Важен сам ритуал: поиск, умиротворяющий шепот леса под шум в собственной голове, влажный мох под сапогами, и этот приятный, утверждающий вес ружья за плечом. Он не тяготил. Он придавал её расплывчатому бешенству чёткую, неоспоримую форму. Обещание катарсиса. Гладкое дерево, надёжная сталь, щелчок затвора и тугой спуск курка — то, что ей сейчас необходимо больше воздуха. Её пальцы сами нашли любимое ружьё с оптическим прицелом. На прикладе была вырезана гравировка — строгие инициалы «С.Б.» Подарок на шестнадцатилетие, который оказался единственным, что стоило сохранить из той жизни. «Чтобы помнила, чья кровь в твоих жилах», — сказал он тогда. С этим чувством, с холодным зарядом уверенности в мышцах, она развернулась и направилась к заднему выходу. Тяжёлая дверь скрипнула, выпуская её в вечернюю сырость двора. Воздух резко меняется — пахнет мокрой землёй, прелыми листьями и далёким, холодным дымом из чьей-то трубы. Её зрачки уже расширены после темноты кладовой, и теперь они жадно впитывают скупые оттенки серого. Чаща за покосившимся забором дышит медленно и влажно. Она переступает порог леса, и мир мгновенно сдвигается. Городской шум, отзвуки собственной ярости — всё отсекается. Наступает тишина живого мира. И в ней медленно начинают прорастать звуки. Её слух моментально становится хирургическим инструментом, рассекающим пространство. Шорох полёвки под валежником в двадцати шагах левее. Тонкий писк летучей мыши где-то выше, в кронах. Капля влаги, сорвавшаяся с листа и упавшая в лужу. Её уши улавливают текстуру звуков, расстояние до них. И обострённое обоняние… Лес для неё — это совокупность запахов разной концентрации. Она различает аромат грибницы, прячущейся под корой старой сосны, сладковатую гниль упавшего дуба и терпкость клюквы. Её ноздри слегка расширяются, фильтруя воздух, выискивая нужную ноту. Она двигается бесшумно, тело само помнит нужные шаги, перенесённый вес, мягкую постановку ноги с пятки на носок. Ружьё часть её, естественное продолжение линии руки и взгляда. Она слушает, принюхивается. И находит. Ветерок доносит едва уловимый тёплый, мускусный запах с оттенком разжеванной хвои и земли. Кабан. Самец, судя по силе запаха. Она замирает, превращаясь в часть пейзажа. Медленно, плавно снимает ружьё с плеча. Звук скользящей по ткани лямки единственное, что нарушает тишину, и он приглушён её движением. Тяжёлое сопение, чавканье, разгребание подстилки могучей головой. Она приседает на корточки, сливаясь с подлеском. Палец на предохранительной скобе. Она ещё не видит его, но уже знает. По звуку перемалываемых кореньев, по хрусту веток под его весом, по тому, как запах стал гуще. Мир сужается. Теперь в нём нет ни Кэтрин, ни белого кабинета, ни чужих губ. Есть только коридор между её глазами и темным пятном, которое медленно выплывает из-за зарослей папоротника. Есть гладкое дерево приклада, холодящее щёку. Есть перекрестие прицела, дрожащее в такт её замедленному сердцебиению. Она задерживает дыхание. Шум в ушах стихает, оставляя только лёгкий свист ветра в верхушках сосен и тяжёлое дыхание зверя. Она не моргает. Разум очищается, становится кристально ясным, пустым и безжалостным. Всё её существо концентрируется в кончике указательного пальца, в точке, где он встречается с холодной сталью курка. На охоте либо ты, либо тебя. Белла слегка прищуривает левый глаз. Крестик прицела ложится чуть ниже лопатки, туда, где под грубой щетиной бьётся горячее, дикое сердце. Она нажимает на курок. Грохот выстрела рвёт тишину, одновременно с ним она выдыхает. Долго и сдавленно, выпуская вместе с воздухом всю сжатую внутри ярость и боль. Отдача бьёт ей в плечо. Пуля летит по невидимой, смертоносной дуге. Она почти чувствует её полёт, эту микросекунду между выстрелом и попаданием. Слышит глухой, мокрый удар, когда свинец разрывает шкуру, вгрызается в тугую, сопротивляющуюся плоть. Зверь издаёт короткий, удивлённый хрип, полный животной боли и непонимания. Он дёргается всем телом, пытаясь развернуться, убежать, но ноги уже подкашиваются. Тяжёлое тело с грохотом валится на бок, судорожно взбрыкивая копытами. Она встаёт и медленно подходит, ружьё опущено, но палец всё ещё на курке. Запах теперь другой. Резкий, медный, тёплый. Запах крови. Он пьяняще бьёт в нос, перекрывая все лесные ароматы. Она смотрит, как алая струя хлещет из раны на пожухлую, утоптанную копытами траву. Кровь тёплая, пульсирующая, дышащая паром в холодном воздухе. Ветер подхватывает последний, булькающий выдох умирающего зверя и разносит его по лесу, как предупреждение. Сегодня здесь хозяйничает она. Тишина, которую нарушил выстрел, теперь возвращается, но уже иная. Беллатрикс стоит над добычей, и внутри неё наступает безмолвная, ледяная ясность, в которой уже зреет новый, более изощрённый план. Опустившись на одно колено, она кладёт руку на ещё тёплый бок кабана, чувствуя последние судороги жизни под ладонью. «Спасибо, отец», — мысленно шепчет она тому, кто научил её этому языку силы и освобождения.