Улики не лгут, а мы?

Боль от разреза расплывалась по всей руке, не давая забыть о ней. Может это был сон или обморок, но он не заметил как впал в него. Очнулся он только когда, приближался вечер, было очень больно и хреново, на лбу выступил холодный пот, а тело трясло. Он оглянулся. Боков сидел рядом за рабочим столом, перебирая бумаги. Над столом были развешаны фотографии с уликами и подписями. Боков сидел спиной к Ване и тот не стал его отвлекать. Осмотрев еще раз комнату и вернулся взглядом к Бокову. Его мускулистая спина была напряжена, он держал голову руками и явно был озадачен. Но вдруг голос заставил Злобина вздрогнуть. — Как чувствуешь себя? — не дожидаясь ответа он добавил— тебя ждут сегодня в участке вечером. Тетя Наташа волнуется. Сказала если я тебя не приведу и не покажу тебя, то головы всем открутит— усмехнулся Боков. Ваня сидел на кровати в недоумении. Боков посмеялся— я всегда чувствую взгляд сзади, а чтобы удостовериться у меня весит на столом маленькое зеркало  Ваня поднял свой взгляд чуть выше и встретился с отражением взгляда Жени у того были чуть прищурены глаза.  — Все же хорошо? —Спросил еще раз Боков.  — Все нормально— кинул коротко Ваня. Боков повернулся к нему, Злобин смотрел в пол.  — Как давно ты это делаешь?  Ваня молчал, обдумывая надо ли ему это знать,но продолжал смотреть в туже точку.  Собравшись он выходнул: — Девять лет. — Девять лет назад? В пятнадцать то есть?  — Нет.. Жень в девять лет.— его голос стал хриплее и уставшим. У Бокова чуть округлились глаза. — Жень не надо во мне копаться, ты много не знаешь, и не проймешь.  — Хорошо но имей в виду что я буду готов всегда тебя выслушать. И подержать. Боков отвернулся  — Собирайся нам пора в отдел. _____ Надя первой заметила их. Ваня вошёл чуть позже Бокова, в свитере с не приметными длинными рукавами. Движения у него были сдержанные, плечо напряжено. — О, герой вернулся, — протянул Козырев, хлопнув его по спине. — Чего вчера так поздно задержался, что тебя с утра не было.  Ваня дернулся, но только выдавил натянутую улыбку. — Документы доделывал. Боков бросил на Козырева короткий холодный взгляд, мол отстань от него. Тот  сразу же осёкся и замолчал, хотя обычно мог поддевать без остановки. В отделе царило обычный вечер: гулкий звон телефонов, шелест бумаг, запах дешёвого кофе. Но Ваня чувствовал, что всё это — как тонкая плёнка на поверхности. Под ней кипело нечто недосказанное. Надя, скрестив руки, посмотрела внимательнее: под глазами Вани синяки, взгляд уставший. Она перевела глаза на Бокова — тот будто нарочно не смотрел в её сторону, занятый бумагами. Слишком занятый. — у нас новое убийство, Вань. Улики на столе.  Ваня машинально оглянулся  — и замер. На лямке старого рюкзака тускло поблёскивал значок: красная пятиконечная звезда. Он узнал её сразу. Таких тогда почти не было. Обычные ребята носили дешёвые пластмассовые. А у него… у него был металлический, настоящий, с иголкой на закрутке. Папа привёз из командировки, гордый, протянул: — Смотри, Ванька, редкость. Береги. И он берег. Прицепил на свой потрёпанный портфель — и впервые чувствовал, что у него есть что-то особенное. Но в школе всё пошло иначе. Одноклассники сразу заметили. — Ого, звезда! — тянулись руками. — Дай потрогать! Где взял? Ваня смущённо улыбался, но быстро прятал портфель, не любил, когда трогают. А больше всех сверлил взглядом Саша. Главарь класса. Сильный, наглый, всегда окружённый парнями. Он подошёл к Ване и сказал почти ласково: — Красивый значок. Дай мне. — Это… папа привёз, — тихо ответил Ваня. — Я не могу. Саша улыбнулся шире, но в глазах была сталь. — Я сказал, дай. Ваня сжал ремень портфеля так, что побелели пальцы. Хотелось закричать, но голос застрял. Смех одноклассников, толчки в спину. Кто-то схватил за плечо, кто-то пнул по ноге. Ваня держался изо всех сил, но в груди уже распирало отчаяние: он понимал, что один против всех. И значок, и гордость отца, и всё его «особенное» — исчезало под этим давлением. Тогда он впервые почувствовал полное бессилие. Что бы он ни сделал, всё равно проиграет. *** Боков держал его рядом. Не отпускал ни в курилку, ни в архив, ни даже к автомату за чаем. Для остальных это выглядело как «наставничество». Для Вани — как жёсткая привязка.  Ваня перевёл взгляд с рюкзака на ремень, аккуратно свернутый в прозрачный пакет. Казалось бы — обычная улика. Но воздух вокруг него сразу стал густым, как перед грозой. Где-то глубоко, в памяти, что-то хрустнуло. Он снова услышал, как лязгнула пряжка. Вспомнил тяжёлое дыхание слишком близко. Запах дешёвого одеколона и табака. Тёмный угол, из которого не было выхода. И Сашин голос — не громкий, но властный, как приговор: — Не дергайся. Тело помнило всё — холодный пол под спиной, слезы, чужие пальцы, безысходность, которая била сильнее боли. В тот момент он понял: кричи — не кричи, никто не услышит. Ваня выдохнул резко, почти со стоном, и отдёрнул взгляд от ремня. Внутри всё клокотало, словно его снова втиснули в тот угол, сделали маленьким, беспомощным. Рука предательски дрогнула и потянулась к запястью и сжал до боли, недавний порез. Боков заметил. Его глаза задержались на нём дольше, чем следовало бы.  Боков закрыл папку и, будто невзначай, бросил: — Злобин, выйди со мной. Ваня дёрнулся, но подчинился. За спиной он услышал шёпот Козырева и тихое фырканье Нади, но у него не было сил реагировать. — Опять с ним? — Надя подняла бровь, когда захлопнулась дверь. — А то, — ухмыльнулся Козырев. — Наш юный Джуниор без него уже и в туалет не ходит. Смех в отделе был неровный. Они вышли в коридор. Лампочка над ними мигала, слышалось эхо шагов где-то далеко.   Сам остановился у окна, закуривать не стал — просто смотрел, как последние листья падают с деревьев. Тишина тянулась долго. Ваня сглатывал, стараясь не встречаться с ним взглядом. — Что это было? — наконец спросил Боков. Голос низкий, глухой, без привычной бравады. — Я… не… — начал Ваня, но слова тут же застряли. — Не ври. — Боков резко повернулся. — Я видел, как ты смотрел на ремень. Я видел, как у тебя руки затряслись. Ваня отступил к стене, уткнулся в холодную штукатурку спиной. В груди снова распирало — будто его поймали. — Я… я не могу… — выдохнул он почти беззвучно. Боков шагнул ближе. Глаза его блеснули. — Если ты тащишь за собой что-то из прошлого — вытаскивай. Или это тебя догонит, понял? Ваня закрыл глаза, будто на секунду снова оказался в том углу, с запахом одеколона и лязгом пряжки. В горле стоял ком, пальцы дрожали. Он не сказал ни слова — только кивнул, коротко, будто признавался в вине. Боков не стал давить дальше. Он просто отступил, снова отвернулся к окну. — Ладно. Но учти, Злобин: я тебя из этого болота вытащу. Сопротивляйся — всё равно вытащу. Жду на улице. — поправляя кожаный бомбер он направился к выходу. И они поехали в номер. Вместе.     В комнате стояла густая тишина. За окном хлестал мелкий дождь, и только редкие машины нарушали её ровным шумом. Боков давно не спал. Он сидел в кресле, с сигаретой, глядя в темноту. И вдруг услышал — тихий, но пронзительный звук. Ваня. Парень дёрнулся на кровати, лицо его исказила гримаса, дыхание сбилось. Он то сжимал одеяло, то отбрасывал его, шептал какие-то обрывки. — Нет… не надо… — сдавленный голос сорвался почти на плач. Боков поднялся, шагнул ближе. Сначала хотел разбудить резко, встряхнуть — но остановился. На лице Вани читалось такое отчаяние, что любое движение могло только сильнее ранить. Ваня застонал во сне, сжал руками одеяло . Хотелось проснуться, но память держала его крепче любого кошмара. — Злобин… — тихо, почти шёпотом. Ваня вздрогнул, дёрнулся ещё сильнее. Пот выступил на лбу. — Проснись.— уже жёстче сказал Боков, наклонившись. Парень вскрикнул и резко сел, хватая воздух, будто вынырнул из-под воды. Глаза расширены, плечи дрожат. Он сразу отвёл взгляд в сторону, лишь бы не встречаться с ним. —Что ты слышал.? — еле слышно выдохнул Ваня. — Всё, — отрезал Боков. Он закурил, хотя сам понимал — жест больше для того, чтобы занять руки. Ваня смотрел в пол, сжимая пальцы так, что побелели костяшки. —Вань, что происходит?— сказал Боков тихо, выпуская дым.— Я видел как ты смотрел на улики, рюкзак, ремень. Что с тобой? Ваня молчал. Губы дрожали, но он не нашёл слов. — Запомни одно, Злобин, — Боков наклонился ближе. — Если ты не хочешь об этом говорить, я не заставляю. И впервые за всё время в голосе его не было приказа. Только усталость и странная твёрдость, будто он обещал то, что не позволит себе нарушить. Ваня кивнул, не поднимая глаз. В груди всё ещё билось воспоминание — чужие руки, шёпот, унижение. Но поверх него лёгло другое: глухой, уверенный голос Бокова, не оставляющий выхода *** Он чувствовал руки. Чужие. Слишком близко. Слишком настойчиво. Они скользили по спине и ягодицам. Сначала он пытался оттолкнуть, но его пальцы дрожали и не слушались. Потом просто застыл, тело будто само предало его. Шёпот в ухо, хриплый, липкий: — Тихо, Ваня… никто не узнает. Грудь сдавило так, что казалось — сердце остановится. Он не мог дышать. Только ощущал, как его тело перестаёт быть его. И снова — запах. Дешёвого табака и одеколона. Сладковатый, мерзкий, въевшийся в кожу. *** Сон разорвался. Но внутри ещё долго отзывалось то чувство: грязные прикосновения, стыд, и вместе с ним — странное облегчение, что теперь он не совсем один.