Невзгоды по соседству с призраком

Иногда я ловлю себя на мысли: с чего все началось? Может с того дня, когда пришли результаты или когда я соврал. Нет все началось раньше. Гораздо раньше. Наверное, с того самого воскресного ужина у нас дома. Когда все еще казалось прочным и ясным, как стекло, но в последствии оказалось хрупким. Кухня гудела, как улей перед грозой. Воздух был густым от запахов: маминого фирменного бефстроганова, только что вынутого из духовки пирога с вишней и дорогих духов тети Ларисы. Я нарезал хлеб ровными ломтями, стараясь не смотреть на Женю, которая с изящной легкостью расставляла фарфоровые тарелки по столу, покрытому белоснежной скатертью. Ее движения были точными, отточенными каждый столовый прибор ложился безупречно, каждый бокал сверкал на своем месте. Она ловила мой взгляд и улыбалась. – Вась, не кромсай хлеб, как дровосек, – ее голос был мягким, но инструктивным. Она поправила уже идеально лежащую вилку возле моей тарелки. – И поправь салфетки, уголок завернулся. Сегодня все должно быть безупречно. Совсем скоро дверь звенела колокольчиком снова и снова. Родня приехала. Бабушка Нина крепко обняла меня, прошептав на ухо: – Ты у нас умница, Васечка, все сдашь! Дядя Миша с тетей Ирой – их сын Антон, мой двоюродный брат, шел следом, ссутулившись, стараясь быть незаметным. Антон… пересдает в этом году. Провалил прошлой весной. Я видел, как его взгляд скользнул по столу, по Жене, по мне – и потух. Он знал, что его здесь ждет. Дедушка Николай, папин отец, степенный, с орденской планкой на пиджаке, пожал мне руку крепко, по-мужски: –Соберись, внук. Главное – не подвести имя. Имя. Заветное слово в нашей семье. «Не подвести Тюктюковых». Мама, Ольга Петровна, царила на кухне. Ее светлые волосы были уложены в каре, строгий костюм-двойка выглядел так, будто с него только что сняли бирку. Она распределяла гостей, проверяла, все ли на местах. Женя мгновенно подхватывала ее команды, поднося салат, улыбаясь гостям. Они работали как слаженный механизм. Я ловил на себе их взгляды оценивающие, ожидающие. Символ надежды семьи. Вася Тюктюк, который не подведет. Наконец все расселись. Стол ломился от еды. Вино разлили. Первые тосты за нас, «выпускников», за наш «блистательный старт». Антон сидел рядом со мной, ковыряя вилкой салат. Он казался меньше, чем был, втягивал голову в плечи. – Ну что, Антон, – голос мамы разрезал общий гул. – Год прошел. Готов ? Или снова надеешься на авось и снисхождение экзаменаторов? Антон покраснел, пробормотал что-то невнятное про «стараюсь». – Старание – это хорошо, – продолжила мама, ее голос стал звонче, режущим. – Но знаешь, что главное? Результат. Не «стараюсь», а «сделал». Если бы ты был моим сыном, – она сделала паузу, давая словам время настояться, – после прошлогоднего позора… тебя бы в этом доме уже не было. – Она отхлебнула вина, ее взгляд скользнул по мне. Предупреждение. Ясно как день. Смотри, Вася, вот что тебя ждёт в случае провала. Женя под столом положила свою прохладную ладонь мне на колено. Успокаивающе? Или напоминающе? Не будь как он. Ее взгляд, встретившийся с моим, был полон понимания… и твердой уверенности. Она бы не терпела балласта рядом с собой. Я знал это. Она говорила об этом прямо: «Ты либо на вершине со мной, Вася, либо я найду того, кто там будет». Раньше это казалось стимулом. Сейчас, под ледяным взглядом матери и видя униженного Антона, это ощущалось как удавка на шее. Я сделал вид что не понял или не обратил внимание. Улыбался. Поднял бокал за «успех всех выпускников за этим столом». Внутри что-то мелко дрожало. Уверенность? Или первый, почти незаметный страх? Страх стать Антоном. Страх перестать быть достойным любви этого дома, этой женщины рядом, этого имени. Любви, которая, как я начинал смутно понимать, была не безусловным даром, а наградой за безупречность. Наградой, которую в любой момент могли отобрать. Гости зашумели, начали есть. Стол наполнился звоном приборов и разговорами. Я ловил обрывки фраз, смех, вопросы о планах. Антон сидел, согнувшись над тарелкой, стараясь стать невидимкой. Мама переключилась на расспросы Жени о ее подготовке, ее голос снова стал теплым, одобряющим. Женя отвечала четко, уверенно, с легким, покоряющим смущением. Ужин тянулся долго. Тосты сменялись тостами, бефстроганов остывал, вино разливалось снова и снова. Шум голосов сливался в монотонный гул – обсуждение курса валют, здоровье бабушки Нины, карьера дяди Миши, туманные перспективы Антона. Я кивал, поддакивал, вставлял нужные реплики, чувствуя, как маска уверенности на лице становится тяжелее с каждым бокалом. Вино разливалось теплой волной по телу. Женя сидела рядом, ее рука иногда ложилась на мою, холодноватая и властная. Она продолжала беседу с мамой и тетей Ирой о лучших районах Москвы для молодых специалистов, ее голос звенел четко и уверенно. Только когда дедушка Николай начал клевать носом, а тетя Лариса неуверенно потянулась за сумочкой, стало ясно, что вечер подходит к концу. Гости начали прощаться – шумно, с объятиями, напутствиями и обещаниями встретиться после экзаменов. Я встал, чуть качнувшись, чувствуя, как пол уплывает из-под ног. Голова гудела приятной тяжестью. – Спасибо всем… за поддержку, – произнес я, стараясь не запнуться и выдавить хотя бы подобие улыбки, но создавалось ощущение, что мои губы оттянули и зажали прищепками. Я повернулся и пошел по коридору к лестнице на второй этаж, слыша, как Женя легко следует за мной. Шум гостей остался внизу, сменившись тишиной верхнего этажа. Я толкнул дверь в свою комнату. Мы молча переоделись. Яв просторную футболку и шорты, Женя вынула из шкафа свою пижаму. Мы залезли под невесомое одеяло, утонув в подушках. Я повернулся к ней, ощущая тепло ее тела сквозь тонкую ткань ночной рубашки. Вино приятно туманило сознание, снимая напряжение дня. Я запустил пальцы в ее волосы густые, тяжелые, цвета горького шоколада. Всегда хотелось в них зарыться лицом, ощутить их прохладу и шелковистость, даже попробовать на вкус, окружить себя этим легким, чистым ароматом ее шампуня что-то фруктовое с ноткой миндаля. – Вась… – ее голос был тихим, задумчивым. Она потянула на себя мою футболку. – А ты вообще… планируешь делать мне предложение? Когда-нибудь? Вопрос повис в тишине комнаты. Пьяный разум медленно переваривал слова. Предложение? Свадьба? Далекое будущее, туманное, как сейчас все вокруг. – М-м? – промычал я, продолжая перебирать ее волосы, наслаждаясь их текстурой. – Конечно… Планирую. – А как? – она приподнялась на локте, ее глаза в полумраке комнаты ловили отблеск уличного фонаря. – Как ты это представишь? Романтично? При всех? Тайно? С кольцом? Каким кольцом? Вопросы сыпались, как горох. Мой мозг отказывался фокусироваться. Я поймал аромат шампуня сильнее – миндаль и… абрикос? Или персик? Неважно все равно приятный. Очень. Глаза предательски слипались. Облако подушки мягко затягивало. – Как… как захочешь, Жень, – пробормотал я. – Все… как ты скажешь. – Знаешь, какую свадьбу я хочу? – она продолжила, не обращая внимания на мою вялость. Ее голос зазвучал оживленнее, она начала рисовать картины: – Обязательно за границей. У моря. Белый шатер, весь в цветах… таких, знаешь, воздушных… пионы, ранункулюсы… Платье – только от известного дизайнера, с длинным-предлинным шлейфом… И фотограф – обязательно топовый, из Питера, он делает такие кадры… И музыка… живая скрипка и виолончель… А потом фейерверк над морем… Ее слова плыли где-то далеко, обволакивая, как теплая вода. Я улавливал обрывки: «…шампанское только французское…», «…гостей не больше ста…», «…тамада – никаких пошлых конкурсов…». Но смысл ускользал. Мое внимание целиком захватили ее волосы, скользящие между пальцев, и этот гипнотический, сладковатый запах. Дыхание становилось глубже, ровнее. – …и торт должен быть… Вась? Ты слушаешь? – ее голос прозвучал чуть громче, с ноткой раздражения. – М-м… да… торт… – я попытался открыть глаза, но мир поплыл. – Красивый… Как ты хочешь… Больше я не слышал. Темнота и тепло вина окончательно накрыли меня. Я провалился в сон, так и не узнав, каким должен быть торт на свадьбе ее мечты. Последним осознанным ощущением было легкое движение рядом – Женя вздохнула, поцеловала меня в уголок губ, проникла глубже в мои объятия, прижалась всем телом и тоже затихла, ее дыхание вскоре стало размеренным. Думаю сегодня ей приснилась свадьба не мечты. Нет нашей мечты. --- Голова... Боже, какая же она тяжелая. Не раскалывается от боли, нет, просто каждый удар сердца глухо отдается в висках, навязчиво и тупо. Я щурюсь, даже не открывая глаз, но настырный луч солнца все равно пробивается сквозь веки, просочившись между шторами. Пространство рядом пусто, только вмятина на подушке напоминает, что Женя, как всегда, встала раньше, оставив меня досыпать. Со стоном, будто преодолевая сопротивление собственного тела, отрываю веки и сползаю с кровати. Ноги сами несут в ванную, ещё не пробудившийся разум. Я открываю кран на максимум, пытаюсь смыть туман, но он внутри. Наконец разлепив глаза я смотрю на себя. Бледное лицо. Мешки под глазами. Рыжие кудри безнадежно спутанны. И это Вася Тюктюк? Будущий студент МГУ. Сегодня это лицо кажется чужим, но чтобы я про себя не думал начинаю чистить зубы и получается слишком энергично, будто пытаюсь стереть не только налет. Волосы приглаживаю бесполезно, кудри все равно выбиваются. Одеваюсь на автомате: чистая белая рубашка, тщательно отглаженные черные брюки, темно-синий пиджак не парадный, но строгий. Спускаюсь вниз. Кухня пуста, родители уже ушли в на работу. На столе завтрак, оставленный мамой: омлет, пара тостов, стакан свежевыжатого сока. Уже холодный. Ем стоя, у окна, не чувствуя вкуса, просто поглощая топливо. Глотаю слишком большие куски, запиваю соком. Голова чуть проясняется, но к тяжести в черепе добавляется неприятная тяжесть в желудке. Рюкзак ждет у двери, собранный с вечера с военной точностью. Перепроверяю на ощупь: паспорт, пропуск, две новые черные гелевые ручки, вода, шоколадка. Содержимое основного кармана: конспекты и шпаргалки на использование которых я все равно не решусь, но их физическое присутствие дает призрачное ощущение контроля, ложное спокойствие. Наконец Женя тоже появляется в прихожей. Она как картинка из глянца: строгое платье-футляр, макияж легкий нюд, только губы чуть ярче обычного, волосы гладкие, собранные в тугой пучок. В руках такая же, как у меня, папка с документами. Ее взгляд скользит по мне быстрая оценка. И видимо я получаю высший бал, ведь на ее лице удовлетворение. – Готов? – Ее голос бодрый, собранный, без намека на вчерашний вечер. – Готов, а ты? – Всегда. Выходим. Утро прохладное, но свежее после душной квартиры. Солнце уже припекает, обещая дневной зной. Идем молча. Наши шаги отбивают четкий, почти маршевый ритм по асфальту. Школа. Знакомый запах мела, пыли и чего-то неуловимого, вечно школьного, въевшегося в стены. Коридоры полны, гул голосов смешивается с нервным смешком и навязчивым шуршанием бумаг. Лица вокруг бледные, сосредоточенные, некоторые с натянутыми, неестественными улыбками. Наша очередь. Женя стоит передо мной, прямая и негнущаяся, как струна. Вижу напряжение в мышцах ее затылка. Сдаю телефон, сумку. Следую за потоком в длинный, ярко освещенный, почти стерильный коридор. Кабинеты с табличками сливаются в одно. Нахожу свой. Вхожу. Прохладный воздух бьет в лицо. Тишина, нарушаемая только приглушенным шорохом шагов и скрипом стульев. Парты стоят далеко друг от друга, как острова. Лица наблюдателей – незнакомые, серьезные, непроницаемые маски. Сажусь. Место по центру. Кладу паспорт на угол стола. Две черные ручки передо мной – выстраиваю их параллельно, как солдат на плацу. Ладони влажные. Вытираю о брюки. Глубоко вдыхаю, выдыхаю. Вдох. Выдох. Свинцовая тяжесть в голове сгущается, фокусируясь на чистом, пугающе белом бланке на столе. 10:00 Тишина становится абсолютной, звенящей. Слышу только собственное прерывистое дыхание и бешеный стук сердца, будто бьющегося прямо в горле. Наблюдатель начинает печатать бланки. Шорох бумаги кажется оглушительным в этой тишине. Листы с заданиями кладут передо мной. Первый экзамен. Рука сама тянется развернуть лист. Знакомые слова, знакомые задачи плывут перед глазами. Но что-то не так. Как будто вижу их сквозь мутное, запотевшее стекло. Пальцы сжимают ручку так, что костяшки белеют, выступая под кожей. Началось. Экзамены... Пронеслись как ураган. Дни слились в один сплошной нервный поток. Когда последний бланк сдали, наступила странная, звенящая пустота. Казалось, все прошло... нормально? Надеюсь? Задачи решались, формулы всплывали в памяти, тексты писались. Я выходил из аудиторий с ощущением... не победителя, нет. Скорее, с облегчением, что кошмар закончился. Женя рядом все повторяла и повторя. – Сотки будут, Вась, я чувствую! – говорила она, и я кивал, стараясь в это поверить. Но внутри, под этим тонким слоем облегчения, копошилось что-то липкое и холодное. Сомнение. Как червяк. Разрастался изнутри. А вдруг... Вдруг где-то закралась ошибка? Вдруг нервы сдали в самый ответственный момент? Вспоминал свои ответы и находил места, где мог ошибиться. Малейшая описка, недописанная цифра, не до конца раскрытая мысль... Каждая такая вспышка памяти заставляла сердце сжиматься. "А что, если...?" Этот червяк сомнения прогрыз во мне дыру к вечеру семейного ужина. Родители были в хорошем настроении. Мама была на редкость в хорошем расположении духа. Она приготовила что-то изысканное, пахнущее травами и дорогим маслом. Папа расстегнул воротник рубашки, налил себе красного вина. Атмосфера была теплой, предпраздничной. Мы сидели за столом. Свет от люстры мягко падал на белоснежную скатерть, на хрустальные бокалы. Я ковырял вилкой кусочек рыбы. Ком в горле мешал глотать. Я все думал может все таки спросить, но мысленно уже понимал нужно промолчать. Мне так хотелось получить хоть слово поддержки. Я откашлялся, положил вилку. Голос прозвучал тише, чем хотелось, чуть хрипловато: – Пап, мам... а... а что будет, если... ну, вдруг... я все-таки провалюсь? Не поступлю? – Выдавил я, стараясь, чтобы это прозвучало как нелепая гипотеза, а не крик души. Наступила секундная пауза. Мама замерла с бокалом воды на полпути ко рту. Папа перестал жевать. Они переглянулись. И вдруг... раздался смех. Сначала тихий, сдержанный у отца, потом громче, почти истеричный у матери. – Ох, Вася! – Мама отставила бокал, вытирая мнимую слезинку смеха с уголка глаза. – Хорошая шутка! Да ты же наш золотой мальчик! – Действительно, сынок, – папа отхлебнул вина, все еще улыбаясь, но в его глазах промелькнуло что-то жесткое. – Не трави душу такими глупостями. Это не смешно. Я сидел, чувствуя, как кровь приливает к лицу, а потом отливает. Они подумали, что я шучу. Шучу. Мне хотелось крикнуть: "Да я не шучу! Мне страшно! Помогите!" Но горло сжалось. Я попытался улыбнуться в ответ, изобразить "да, шутка", но губы не слушались. – Ну серьезно, – пробормотал я, цепляясь за последнюю соломинку, пытаясь повернуть разговор в серьезное русло. – Представим гипотетически... Вдруг что-то пойдет не так? Не наберу баллов... Что тогда? Улыбки на их лицах исчезли мгновенно. Мамин взгляд стал острым, как скальпель. Она отодвинула тарелку. – Что тогда? – ее голос понизился. – Тогда, Вася, ты можешь даже не думать о возвращении в этот дом. Понял? – Каждое слово било по лицу. Я почувствовал, как холодеют кончики пальцев. Папа тяжело вздохнул, поставил бокал. – Твоя мать, конечно, резковата, – начал он, его голос был спокойнее, но в нем не было ни капли тепла. – Но суть верна. Мы с детства вкладывали в тебя все: лучшие школы, репетиторы, спорт. Вложили не для того, чтобы ты споткнулся на пороге. – Он посмотрел на меня прямо, его светлые глаза, такие же, как у меня, были холодными и непроницаемыми. – Если гипотетически что-то пойдет не так – это твоя проблема, Вася. Твоя и только твоя. Мы не воспитывали тебя тряпкой. Настоящий мужчина решает свои проблемы сам. Находит выход. Без скидок и нытья. Я понял. Понял окончательно. Ком в горле стал размером с яблоко. Я не мог глотать. Не мог дышать. Я кивнул, опустив глаза в свою тарелку. Рыба казалась теперь чем-то безвкусным и мерзким. Поддержки не будет. Никакой. Ни любви, ни понимания. Только условия. Только ультиматум. Только холодный расчет и ожидание безупречного результата. И если я упаду... меня вычеркнут. Как балласт. – Понял, – выдавил я, глядя на разводы соуса на белом фарфоре. – Гипотетически. Я разберусь. Сам. Тишина за столом повисла тяжелым, неловким покрывалом. Мама резко встала, пошла на кухню, громко хлопнув дверцей посудомойки. Папа снова взялся за вилку, его челюсти напряженно двигались. Я сидел, застывший, с ложкой в остывшем супе, чувствуя, как последняя тонкая ниточка, связывающая меня с этим домом, с этими людьми, натягивается до предела, готовая лопнуть.