Полярность

      В воздухе витает напряжение, когда с темнеющих небес, искрясь, спускается электрический разряд. Тяжёлые облака, медленно сталкиваясь друг с другом, доносят до ушей Шуичи нарастающий грохот. Пока что они не проливают слёзы, но неприятная липкость, появляющаяся на его коже, говорит ему о том, что скоро это произойдет.       Он ускоряет шаг, надеясь, что дождь пойдет только после того, как он сядет в автобус и поедет домой. Обряд экзорцизма прошел не так гладко, как он ожидал, и сейчас ему меньше всего хотелось столкнуться с погодой, к которой он не был готов. Но конечно же, именно это и происходит.       Дождь начинается не с мелкой мороси, которая постепенно переходит в непрекращающийся ливень, сопровождающий грозу. Нет, отнюдь: гнев облаков изливается внезапно, сразу же собираясь в потоки, которые озаряются вспышками молний и мгновенно затопляют сельские холмы. Раскаты грома достигают слуха экзорциста и продолжают реветь над ним, отдаваясь даже в костях. На мгновение Натори кажется, будто он попал в ловушку, оказавшись запертым в этом звуке.       Он использует свои руки в качестве жалкого подобия зонтика, но это не приносит никаких результатов. Дождь скользит по его коже, жадно впитываясь в одежду и оттягивая шляпу. Земля тут же раскисает, отчего грязь и вода попадают на его ноги, пока он бежит сломя голову к тому месту, где должна быть автобусная остановка.       Из-за потока дождя сельский пейзаж становится похож на расплывчатую картину, и Шуичи слепо бежит по хлюпающей тропе, проклиная своё невезение. Вскоре он замечает старую деревянную постройку с облупившейся краской, как никогда обрадовавшись долгожданному укрытию. Однако его радость тут же сходит на нет, когда он понимает, что деревянная крыша насквозь прогнила, из-за чего дождь лился внутрь, собираясь в лужи на металлической скамейке. Не в состоянии ни сидеть, ни стоять так, чтобы на него не попадала вода, Натори ёрзает на месте, крепко скрестив руки на груди. Капли воды на его очках искажают видимый мир, и вскоре их линзы покрываются паром от дождя: так исчезает тепло, которое земля удерживала в себе в течение дня. С шумом выдохнув, Шуичи смотрит поверх линз, чувствуя, как тело охватывает дрожь.       «Поскорее бы пришёл автобус», — думает он, потирая руки.       Хоть он и надеется поскорее попасть домой, но уже особо в это не верит. Из-за наводнения дорогу могут перекрыть, а автобусный маршрут, в свою очередь, полностью приостановить. Может, ему стоит вернуться в поместье, где он проводил экзорцизм? Человек, который его нанял, наверняка мог бы приютить его на ночь в такую погоду.       Вот только что бы тогда написали газеты? «Натори Шуичи проводит ночь в обветшалом особняке незамужней женщины»? Натори вздыхает, понимая, что ему придётся остаться здесь. Рано или поздно автобус приедет.       Натори слышит ещё один гремящий звук, но для раската грома тот раздается слишком близко и отчетливо. Его сопровождает желтовато-белая вспышка на низком горизонте, тусклость которого только усиливается, и вскоре на дороге появляются два мечущихся пучка света. Элегантное транспортное средство не похоже на автобус, но Шуичи всё равно выходит из укрытия. Ледяные капли хлестают его по лицу, и он начинает махать рукой, прося незнакомца подвести его. Всё равно ему нечего терять. Да и людям в машине это может пойти на руку, ведь потом они смогут рассказать о том, как помогли актёру, застрявшему во время шторма.       Из-за лишённого света неба Шуичи не может понять, находится ли перед ним чёрный автомобиль, или же пространство вокруг темнеет вместе с облаками. Однако он определённо может догадаться, кому принадлежит возникший перед ним зонт.       — Судя по всему, ты попал в довольно неприятную ситуацию, — с холодной улыбкой произносит Сэйдзи, выходя из своей машины и раскрывая зонт, чтобы укрыть их обоих. Зона досягаемости зонта ограничена, и от совместной близости Шуичи становится неуютно. Он может пересчитать нити на дорогом костюме Сэйдзи и рассмотреть каждую ресницу напротив.       Дождь барабанит по зонту, меняя ритм бессловесной песни, в то время как ни Шуичи, ни Сэйдзи не выражают никаких эмоций.       Шуичи издает неопределенный звук, заставляя себя посмотреть в другую сторону: на дерево вдалеке, потемневшее от дождя, и на ветви с листвой, качающиеся на ветру. Правда в том, что ему хотелось бы побыстрее выбраться из этой ситуации. Точнее, ему это необходимо, и мрачная машина Сэйдзи предстала перед ним словно спасение вместо автобуса, который теперь определённо опоздает. Очевидное приглашение экзорциста поехать вместе с ним маячит перед Натори так же ясно и безмолвно, как свет горящих фар.       Вот только это Сэйдзи. Его искривленная улыбка и единственный глаз дают Шуичи увидеть ситуацию, в которой он оказался, с точки зрения самого Матобы: сейчас он беспомощен и полностью находится в его власти. Готовность Сэйдзи оказать доброту основана на том, что Шуичи придётся забыть о прошлом и отбросить свою гордость, попросив о помощи.       Шуичи щелкает зубами, опуская руки поглубже в карманы. Корень его гордости уходит глубоко, и сломанные ветви их вчерашних с Сэйдзи дней сейчас царапают его, выделяя сок, который может заманить его в ловушку, если он не будет осторожным. Станет ли он искать помощь в своем уязвимом положении, будучи придавленным ногой экзорциста к сырой земле? Или же он сумеет смело противостоять дождю, не желая просить того, чего так жаждет услышать Сэйдзи?       На размытый от дождя горизонт бесполезно смотреть, но именно это Шуичи и делает, открывая рот и пробормотав сквозь зубы:       — Ты не мог бы отвезти меня домой?       — Я не могу, однако мой водитель - вполне.       Шуичи бросает сердитый взгляд на Сэйдзи, осознавая, к чему приведёт его следующий вопрос.       — Может ли твой водитель отвезти меня домой?       Улыбка брюнета не исчезает, но он выжидающе приподнимает левую бровь.       — Пожалуйста? — добавляет Шуичи, догадываясь, что именно этого добивался Сэйдзи. Договорив, он сжимает челюсти, чтобы не застучать зубами и не произнести едкое оскорбление — или, что ещё хуже, раздраженный отказ от собственных слов.       — Конечно.       Сэйдзи подходит ближе к Шуичи и заводит руку ему за локоть, слегка коснувшись его пальцем.       — После тебя.       Прикосновение заставляет Шуичи вздрогнуть от ощущения и от того, что оно вообще происходит, и лёгкий испуг подталкивает его к открытой двери автомобиля, интерьер которого ещё темнее грозового неба над головой.       Зонт Сэйдзи защищает его от дождя, когда он садится внутрь, после чего сам брюнет следует за ним и стряхивает капли с зонта перед тем, как закрыть дверь, тем самым запирая Шуичи в строгой и элегантной тьме. Шум дождя заглушается чем-то, что очень напоминает стук сердца, звенящий в ушах.       — Можете трогаться, — говорит Сэйдзи водителю, и тот заводит машину.       Они едут сквозь дождь почти в полной тишине. Если бы не проносящийся мимо проливной пейзаж за окном, Шуичи и не подозревал бы о ненастной погоде. Его взгляд перемещается на Сэйдзи, сидящего напротив так, словно он находится на обложке журнала, и, который несмотря на свое невозмутимое поведение, может быть ещё более суровым, чем бушующий на улице шторм. Сэйдзи складывает руки на коленях и с улыбкой смотрит на Шуичи.       Актёр снимает очки, чтобы потереть оставшиеся от них следы на переносице — предлог, чтобы не смотреть на Сэйдзи, и не быть замеченным им.       — Экзорцизм? — мягко спрашивает брюнет, словно предлагая ему чай.       Шуичи надевает очки обратно и опирается рукой на окно, выглядывая наружу.       — А ради чего ещё мне здесь находиться?       — Съёмки.       Шуичи усмехается над этим предположением.       — Если бы мне позволили остаться одному в такую погоду, то я бы не хотел иметь ничего общего с подобной компанией.       — Справедливо.       Он не хотел ловить взгляд Сэйдзи в своём призрачном отражении на тонированном окне, но ему это не удалось.       — А ты? Что привело тебя в эту деревню?       — Тоже экзорцизм, — с улыбкой ответил он, — Действительно, что же ещё здесь делать?       Шуичи заставляет себя сосредоточиться на далеких холмах и нависающих над ними облаках.       Тишина оказывается ещё худшим вариантом, чем их жалкие попытки завязать разговор. Даже тихий шум мотора машины не может перенять на себя внимание. Они едут внутри этой черной коробки, и Шуичи узнает её по сиденьям, в которые он когда-то вдавливал Сэйдзи. Сиденья выглядят чистыми, но если бы они только могли говорить…       — С тебя капает, — вдруг замечает Матоба.       — Чего ты ожидал? Я промок под дождём.       Экзорцист накручивает прядь своих длинных волос на палец.       — Но из-за тебя у меня намокли сиденья.       Шуичи чуть не выпаливает, что эти сиденья уже были свидетелями кое-каких отношений, но сдерживается, игнорируя стройную фигуру Сэйдзи, сидящего в кресле напротив, и костюм, скрывающий хорошо знакомое ему тело. Между ними ничего нет.       — Я попал под дождь, — повторяет он. — Во всяком случае, меня подобрал именно ты. Поэтому позволить мне испортить сиденья было твоим собственным выбором.       Сэйдзи выдыхает что-то, похожее на смех.       — Что? — нахмурившись, спрашивает Натори.       — Ты становишься менее веселым, когда тебя не выводят из себя мои комментарии. Как будто эти сиденья не видели от нас чего похуже.       Актёр приоткрывает рот, не издавая ни звука. Однако на кончиках его ушей ощущается тёплое покалывание.       — Ах, а вот и нравственно безупречный Натори Шуичи, который появляется только тогда, когда оскорбляют его собственную добродетель. Пусть он и ошеломлен до глубины души, но это делает его только более очаровательным, хотя и лицемерным.       Актёр скрещивает руки на груди, из-за чего мокрая одежда еще сильнее прилипает к телу, вызывая дискомфорт. Но он остается в том же закрытом положении и намеренно прислоняется к двери, прикусив язык, чтобы тот послушно оставался на своём месте.       — По крайней мере, — говорит Матоба спустя пару секунд, — Сними свою шляпу.       Проходит ещё несколько мгновений. Шуичи бросает на него настороженный взгляд.       — Я не собираюсь заниматься с тобой сексом. Если ты подобрал меня именно по этой причине, то я готов выйти прямо сейчас.       Видимая бровь Сэйдзи приподнимается, давая получше рассмотреть тёмную радужную оболочку, полностью окруженную белком. Затем раздается его смех, похожий на чистый звук разбитого стекла.       — Прости, что разочаровываю, но это не входило в мои планы. Твоя шляпа промокла. Тебе, должно быть, неудобно в ней сидеть.       Он прав. Натори кривит рот, не желая поддаваться чему-то, что предложил Матоба, но ему действительно хотелось бы её снять. С неохотой он протягивает руку и кладёт шляпу вниз. Он проводит ладонью по влажным волосам, которые успели спутаться на голове.       — Прошу прощения, что не могу предложить тебе полотенце или что-то в этом роде. Обычно я не ношу их с собой.       — Ничего страшного.       Шуичи снова выглядывает в окно, думая, что разговор окончен, но какой-то мягкий предмет, брошенный ему на колени, заставляет его обернуться.       — Можешь использовать его как одеяло, — говорит Сэйдзи, сняв пиджак. — Это, конечно, плохая замена, но всё же лучше, чем ничего.       Рука Шуичи задерживается на пиджаке, и он замечает иностранный бренд на его бирке.       — Этот пиджак явно был дорогим. Я не могу так дёшево его использовать!       — Это всего лишь одежда. При необходимости я всегда могу купить новую. Да и не думаю, что химчистка не сможет справиться со слегка намоченным пиджаком.       Его рубашка такая же белая, как и повязка на глазу, но если повязка образует складки вдоль контуров лица, то рубашка остаётся безупречно гладкой, застегнутой на все пуговицы до самого основания кадыка.       Шуичи оттягивает воротник пальцем, чувствуя, как приятная прохлада кондиционера в машине освежает влажную кожу. Его взгляд устремляется в угол окна.       — Спасибо, — бормочет он, натягивая пиджак на себя. Ткань все ещё хранит тепло чужого тела, и когда актёр поправляет её, то случайно касается носом воротника, осознавая, что тот впитал запах Сэйдзи. Его веки закрываются на мгновение дольше, чем следовало, после чего он резко поднимает голову, размышляя о том, заметил ли брюнет его промах.       Воспитание Сэйдзи заставляло его демонстрировать лучшие манеры и следовать строгому этикету. Правда, со стороны так никогда не казалось: его резкость сквозила во всех словах и действиях, но по крайней мере он оттачивал их, каким бы неискренним ни казалось его поведение. Даже по отношению к Шуичи. Но сейчас он ничего ему не предлагает. Ни «пожалуйста», ни улыбки, ни небрежнего пожимания плеч. Он лишь пристально изучает актёра, действуя тому на нервы, а затем сосредотачивается на том, что происходит за окном.       Тишина должна отлично им подходить. Кажется, они не могут долго обходиться без шипов, возникающих от их слов, а потому молчание должно сохранить их кожу невредимой. Но Натори понимает, что возникшее «должно» не соответствует реальности, которая сгущалась между ними. Это молчание усугубляет ту неразбериху, которой они позволили разрастаться, и которая стала ещё тяжелее из-за того, что они оказались здесь, в ловушке старой встречи, которая была какой угодно, но только не безмолвной.       Холмы постепенно превращаются в поля, которые, в свою очередь, уступают место окраинам города. Шуичи мог провести в машине как час, так и целый год — он не знает, насколько здесь правдиво время. Нахождение рядом с Сэйдзи искривляет его восприятие.       Сиденье под актёром скрипит при малейшем движении. Он смотрит на город за окном так, словно это самое интересное зрелище, которое он когда-либо видел. Неожиданно перед его глазами проносится улица, которую он узнаёт. В удушающей темноте раздаётся очередной скрип, когда он поворачивает голову и смотрит Сэйдзи в глаза.       — Можешь высадить меня здесь. Я доеду домой на автобусе, отсюда они ходят быстрее.       — Я не могу этого допустить. Я отвезу тебя прямо до дома.       Натори опирается на дверь машины. Он не уверен, что об этом думать: это обычное проявление вежливости или какой-то хитрый план?       — Как хочешь.       Внезапное осознание вдруг проносится в голове:       — Я никогда не говорил тебе, где я живу.       Сэйдзи похож на змею, поймавшую свою жертву.       — Ты думал, что я не знаю?       Он скользит к месту, которое занимает Натори, держась справа от него на дразнящем расстоянии. Однако его внимание направлено не на Шуичи. Его шея вытягивается, а мышцы с маленькими впадинками напрягаются, когда он тянется к раздвижному окну, отделяющее пассажиров от водителя. Матоба открывает окно и называет водителю адрес актёра, после чего возвращается на свое место, садясь по диагонали от Шуичи. Его скользкая улыбка напоминает мокрый от дождя асфальт, по которому они едут.       В Натори бурлят противоречивые эмоции, первой из которых является дискомфорт от того, что Сэйдзи известен его адрес. Шуичи трогает, что он хотел его узнать и сделал это, но в то же время его охватывает злость: тот знал и до сих пор ничего не предпринимал. Вот только сама мысль о том, что Сэйдзи мог бы зайти к нему домой, смехотворна и немыслима. Может быть, в другой жизни это и произошло бы. В этой же они хранят секреты друг от друга, идут параллельными путями, где каждый может видеть другого, но ни один из них не может пересечь дорогу, не наступая в разделяющую их грязь.       Однако они часто готовы в неё вступить. Ради того, чтобы выплеснуть острую неприязнь в адрес другого, чтобы лучше всмотреться в непоколебимое между ними несогласие, чтобы, в конце концов, схватиться друг за друга и позже, в оглушающей тишине, задуматься о том, что же именно пошло не так.       Машина плавно останавливается, и водитель открывает окно.       — Матоба-сама, — произносит он, — Дорога спереди перекрыта. Из-за дождя видимость также становится всё хуже.       — Вы можете поехать другим маршрутом?       — Могу, но боюсь, что если заблокирована эта дорога, то тогда то же самое произошло и с другими.       — Всё в порядке, я могу дойти до дома пешком, — встревает Шуичи, и Сэйдзи ухмыляется ему в ответ.       — Из всех глупостей, которые ты когда-либо говорил, эта занимает первое место.       — Ты и так уже достаточно помог, — настаивает Шуичи, но все же плотнее прижимает к себе пиджак.       — Если позволите… — говорит водитель, — Неподалёку отсюда находится ваша резиденция, Матоба-сама.       Брюнет обхватывает свой подбородок изящной рукой.       — И в самом деле…       Мелкие детали, которые всё чаще складываются воедино, заставляют Шуичи передёрнуться. Неужели Сэйдзи всё это спланировал? Вероятность мала, но у этого человека есть дар воплощать всё невозможное в реальность.       — Не станешь ли ты моим гостем на ночь? — спрашивает Сэйдзи, и Шуичи не сразу понимает, что тот обращается к нему.       Поблизости может находиться какой-нибудь отель, который будет куда безопаснее для его сердца. Но у него нет сменной одежды, да и в отеле её тоже не дадут. Дома клана Матоба довольно просторные, и пусть в них не всегда кто-то живет, но они содержатся в чистоте. Они останутся в разных комнатах и будут держать дистанцию, словно звери, чьим территориям приходится пересекаться. Но если они всё же встретятся…       Шуичи закрывает глаза и массирует виски, возвращаясь в текущий момент из потенциального будущего, рождённого от их неопровержимого прошлого.       — Если ты не против, — сдаётся он, обращаясь скорее к полу машины, чем к экзорцисту.       В ответ Сэйдзи загадочно улыбается. Водитель разворачивает автомобиль, продолжая движение. Затопленные дороги загромождаются машинами, которые пытаются добраться домой другим путем, занимая больше места на шоссе, чем обычно. Красные и оранжевые фары, размытые дождем, сверкают, смотря на Шуичи. Движение застопорилось, и он барабанит пальцами по ноге, ткань на которой постепенно высыхает.       — Терпение — это добродетель, — обращается к нему Сэйдзи.       Шуичи закатывает глаза и в следующую секунду чихает.       — Тебе включить обогреватель?       — Я в порядке, — отвечает он, упрямо отвернувшись к окну, и решив больше ничего не говорить и не делать, пока они не доберутся до поместья клана.       — Как хочешь. Но если ты заболеешь, то у меня прибавится ещё больше забот.       Эта реплика определенно должна заставить его огрызнуться, чтобы продемонстрировать, что Шуичи все ещё может подвергаться влиянию Сэйдзи. Он знает, что так оно и есть. И ему до ужаса легко поддаться на провокацию. Шуичи поджимает губы и прислоняется к двери, чувствуя, как у него начинает дергаться глаз.       Матобе определённо есть что сказать, да и когда не было? Но он, на удивление, держит слова при себе, и неловкое молчание, самодовольно возвращаясь, затягивается вновь. Могильная тишина и призраки воспоминаний окружают их, похоронив невысказанные слова, словно трупы, под их языками. Натори кажется, что даже атмосфера в машине становится похожей на содержимое катафалка. Подходяще, что тут ещё сказать.       Движение через пробку медленно продвигается, и спустя неопределённый промежуток, который кажется актёру вечностью, машина наконец останавливается перед типичным загородным домом: сжатым между соседними строениями, но высоким, выдержанным в нейтральных тонах. Дом, с которым уж точно не вяжется эта машина и семья. Шуичи рассмеялся бы, если бы ему так отчаянно не хотелось оказаться внутри теплого здания, независимо от его внешнего вида и владельца.       Водитель выходит со своим зонтом, а Сэйдзи, в свою очередь, тянется за тем, которым пользовался раньше.       — Идём? — спрашивает он, и уголок его рта приподнимается.       Водитель открывает им дверцу, и шум дождя заглушает тишину. Сэйдзи, открывая зонт, выходит первым. Он поворачивается к Шуичи и протягивает ему руку, приподнимая вверх другой уголок рта.       Что из происходящего является случайностью? А что было спланировано заранее? Натори бросает взгляд на руку Сэйдзи и на его глаз.       Он поднимает с пола свою шляпу и берет экзорциста за руку, поджав губы. Кожа на ней прохладная и огрубевшая от жизни, посвященной стрельбе из лука. Хоть просторный зонт вмещает их обоих, расстояние между ними совсем небольшое. Каждый из них придерживается противоположной стороны стального стержня зонта. Внезапное прикосновение холодного металла к руке Шуичи дает ему понять, что он подошел слишком близко к пространству брюнета, и он поспешно отступает в сторону, шлепая обувью по растущим лужам на пути к двери.       Водитель открывает дверь дома и помогает им зайти внутрь. С зонтов, словно с промокших собак, падают капли, и трое мужчин снимают свои ботинки, переобуваясь в мягкие сухие тапочки. Дверь закрывается, и дождь остается на улице, снова запирая их изнутри. Сэйдзи передает водителю свой зонт и приказывает убедиться, что персонал в их главном поместье знает, где он находится и что произошло. Мужчина, который судя по объёму выполняемой работы, больше является слугой, исчезает, чтобы совершить звонок.       — Ты к этому привык, не так ли? — вполголоса бормочет Шуичи.       Но Сэйдзи, включающий свет у входа, слышит его.       — К чему именно? Отдавать приказы?       Его улыбка такая легкая, что кажется более похожей на насмешку над актёром и, возможно, даже над самим собой.       — Конечно, привык. Я должен.       Его глаза скользят по Шуичи, словно дождь, промочивший того насквозь, однако чужой взор прилипает к коже куда сильнее, чем влажная одежда. Он быстро перемещает взгляд вверх, останавливаясь на…       — Твой пиджак.       Шуичи моргает и бросает на него взгляд, ослабляя хватку.       — Ты имеешь в виду твой пиджак.       — Да. Я могу забрать его, — говорит он, но не дожидается разрешения Шуичи. Матоба забирает пиджак обратно, и актёра окутывает необычный холод. Сэйдзи перекидывает его через руку.       — Я найду тебе сменную одежду. Оставайся здесь.       Учитывая место, где он находится, слова Матобы вызывают у него недовольство, несмотря на их рациональность.       — Я не тот, кем ты можешь командовать.       Сэйдзи смотрит на него пустым, словно бумага, взглядом.       — Ты прав.       Сэйдзи разворачивается, и его волосы скользят по спине, словно кисть для рисования. Единственное, что Натори успевает заметить, — это то, как Сэйдзи заворачивает за угол.       Актёр прерывисто выдыхает, обхватывая себя за локоть и, несмотря на слова экзорциста и сдержанность собственного любопытства, отправляется исследовать дом.       Он включает свет в гостиной, предполагая, что мебель в ней ни разу не использовали.       «И кто я такой, чтобы осуждать это?» — думает он, позволяя темноте вновь завладеть комнатой.       Он бредёт по коридору, следуя за шагами Сэйдзи. Бежевые стены дома пусты. Любая другая, нормальная семья уже давно украсила бы их памятными вещами. Он нерешительно убирает руку со своего локтя. Сэйдзи бы не хотел о чем-либо помнить. Он прижимает кончики пальцев к стене, как будто сможет услышать от неё хоть какую-нибудь информацию из жизни брюнета, раз уж сам он не хочет ей делиться. В ответ — тишина. Натори выдыхает воздух через нос, издавая смешок. Естественно.       Он направляется в противоположный коридор, в котором есть несколько комнат, и заглядывает в ближайшую, придерживая дверь ногой. Она беззвучно распахивается, открывая взору комнату, которая, несмотря на темноту, выглядит как картинка из каталога: чистая, красивая, и необжитая.       Шуичи закрывает дверь и возвращается в прихожую, в которой ему было велено остаться. И похоже, вовремя: вскоре раздаётся мягкий звук шагов. Сэйдзи, держа в руках одежду, отдает её актеру, который благодарит его.       — Ванная находится в том коридоре, — говорит Сэйдзи, указывая головой. — Вторая комната слева от тебя.       Шуичи старается идти не слишком быстро, хотя ему этого хочется. Его одежда, которая в одних местах высохла, а в других влажно прилипла к телу, доставляет ему ещё больше неудобств, чем сейчас. Он снимает её и берёт то, что дал ему Матоба. В его руках оказывается синяя, как ночь, юката, поверх которой лежит ещё более темный пояс оби.       «Кто бы сомневался, что у него лежит именно такая одежда», — думает Натори, рассматривая ткань.       Надевал ли её Сэйдзи?       Этот вопрос приходит ему в голову только в тот момент, когда он уже полностью надел юкату. К щекам быстро приливает жар, и Натори в спешке завязывает пояс, неуклюже выбираясь из ванной и сталкиваясь с Сэйдзи. Актёр сразу же отступает назад, извиняясь и избегая пристальных глаз брюнета. В комнате, может, и темно, но он, словно моряк, читающий путь по звёздам, предугадывает, куда будет направлен чужой взгляд. Именно так Шуичи и существовал в пространстве экзорциста — зная, куда и когда тот посмотрит.       Воцарившаяся тишина делает дом ещё более пустым, но к счастью, её вскоре прерывает другой голос. Водитель возвращается к ним и докладывает Сэйдзи о совершенном звонке, сообщая, что завтра их ждут в главном поместье к восьми утра.       — Боюсь, что для того чтобы Матоба-сама прибыл вовремя, мне придется отвезти вас домой довольно рано, Натори-доно, — заканчивает он, виновато склонив голову.        — Нет, не беспокойтесь, — говорит Шуичи, борясь с желанием спрятать свои вещи за спину, будто присутствие его одежды, пока сам он носит юкату Сэйдзи, представляет собой какой-то проступок. Тем не менее, он всё же отходит от брюнета подальше.       — Я могу дойти до дома самостоятельно.       — Да? — говорит Матоба. — А если дороги все ещё будут затоплены?       — Тогда вызову такси.       — Что ж, если у тебя не получится, то можешь оставаться здесь столько, сколько пожелаешь.       Шуичи должен быть благодарен за щедрость Матобы. Однако он не может не подозревать его намерения, пытаясь изучить их до мельчайших подробностей. В каждом его действии, будь оно произнесено вслух или сделано безмолвно, есть что-то скрытое. Он не благодарит Сэйдзи и даже не кивает ему, отводя взгляд подальше.       Сэйдзи не подает виду, что он обижен отсутствием ответа и лишь поворачивается к водителю.       — Кажется, в этом доме четыре спальни. Я прав?       — Да, Матоба-сама. Я проверил их: одна находится внизу, а остальные — на втором этаже. Недавно здесь была горничная, поэтому я уверен, что все помещения находятся в отличном состоянии, несмотря на то, что ими не пользовались. На кухне также осталась еда, но к сожалению, среди продуктов есть только нескоропортящиеся.       — Еда есть еда, — говорит Матоба, улыбаясь актёру. — Приносим извинения гостю за наше скудное меню.       Шуичи пожимает плечами, подавляя влияние целенаправленной услужливости Сэйдзи.       — Мне всё равно.       — Я постараюсь что-нибудь приготовить, — продолжает водитель. — И я также заберу вашу одежду, Натори-доно. Благодарю. Прошу меня извинить.       Поклонившись, мужчина выходит из комнаты.       Сэйдзи поворачивается к Шуичи, и тени на его лице подстраиваются под новый ракурс, притупляя его резкую дерзость.       — Я провожу тебя до комнаты, — говорит он и проходит мимо актёра, направляясь к лестнице.       Лестница на второй этаж не слишком длинная, но учитывая неторопливый темп Сэйдзи, подъем наверх затягивается, и никто из них не говорит ни слова.       — Не могу поверить, что это один из твоих домов, — внезапно произносит Шуичи, кладя руку на перила и оглядывая голые стены.       В ответ раздается смешок.       — Мы живем в двадцать первом веке. И моей первостепенной обязанностью было убедиться, что клан это понимает. В таком древнем ремесле, как наше, неспособность принять этот факт приведёт к падению.       Они задерживаются на верхней площадке лестницы.       — В то время как естественное вырождение других кланов принесло мне их собственность, в некоторых других домах - определённо тех, которые ты ассоциируешь со мной, - изначальные семьи были слишком упрямы, чтобы измениться, и поэтому каждая из них, в конце концов, по-своему погибла.       Матоба отводит от него взгляд и ленивым жестом указывает на ближайшую спальню.       — Она твоя на ночь.       Шуити сглатывает, чувствуя на языке горьковато-радостный вкус одновременно. Сэйдзи говорит, что он может измениться. По крайней мере, его клан. Но что касается его самого…       — Однако, — продолжает брюнет, — Этот дом мы купили. Он находится недалеко от города, где мы выполняем более профессиональную работу.       — Ты имеешь в виду обряды экзорцизма для политиков и служащих, а не стариков в кимоно?       Веселый смех Сэйдзи доносится до него, когда тот уходит в свою спальню. И только когда коридор поглощает последний изданный звук, Шуичи идет в свою комнату и включает лампу у кровати.       Это не совсем та комната, которую он видел в первый раз, поскольку её наполнение изменилось, но она была выполнена в прежнем дизайне и обставлена похожей мебелью. Это место для ночлега, а не для жизни. Прямо как отель — как для него, так и для Сэйдзи. Он снимает с кровати заправленные покрывала. Белое постельное белье лежит на кровати без единой складки, и подушки у её основания взбиты совсем как новые. Ему почти не хочется здесь спать и портить безупречный вид.       Его внимание привлекает какое-то движение. Он поворачивает голову, ожидая увидеть длинные волосы и острую улыбку, но сталкивается лишь с собственным отражением.       Натори присаживается на кровать, но матрас на ней настолько жесткий, что он не прогибается под его весом. Он снимает очки, кладет их на тумбочку и позволяет себе лечь на спину. Потолок, как и пол, сделан из дерева. Он гладко отшлифован, и на нём нет никаких вырезов или фигур, в которых можно было бы поискать смысл.       Актёр садится на кровати и тут же вскрикивает, когда вдруг замечает в глубине дверного проёма длинные волосы и пронзительную улыбку.       Сэйдзи, одетый в одежду, подходящую к наряду Шуичи, беззаботно складывает руки на груди.       — Неужели я представляю собой настолько ужасное зрелище? — говорит он с мягкой улыбкой, которая может скрывать под собой как один, так и пару сотен секретов.       — Ты мог постучать!       — Твоя дверь была открыта. Возможно, тебе не стоит теряться в своих мыслях и настолько легко поддаваться панике. Для экзорциста это неподобающее поведение.       Ответ Шуичи, каким бы невдумчивым и резким он ни был, остается невысказанным, когда он вспоминает, что именно этого Сэйдзи и ждёт от него. Однако Натори находится в его доме, и к нему проявляют почтительную доброжелательность. Если её можно так назвать.       — В любом случае, — продолжает Сэйдзи, — Я пришел сказать, что еда готова. Она, конечно, не будет соответствовать тому, что мы обычно подаем гостям, но для ужина её должно хватить.       — Ты уже извинялся за это, — говорит Шуичи, вставая и проходя мимо экзорциста.       Если Сэйдзи и сказал что-то в ответ, то он этого не услышал.       На столе в столовой уже лежат два накрытых блюда.       — Хацуда-сан сказал, что он чувствовал бы себя не в своей тарелке, ужиная вместе с нами, — объясняет Сэйдзи. Его взгляд скользит к Шуичи. — Он сделал это из уважения к нашим рангам. Он не знает.       Нет необходимости уточнять, чего именно не знает водитель.       Шуичи хотелось, чтобы мужчина был вместе с ними, дабы ему было легче игнорировать колючие лозы, обвивающие их с Сэйдзи.       — Я не против, если он поест с нами.       — Как и я, но он был непреклонен.       — Где он?       — Ты мне не веришь?       Тон Матобы не меняется, будто у него уточнили, идет ли ещё дождь за окном.       — Я…       — Он в гостиной, — говорит Матоба, спасая Шуичи от необходимости отвечать на его вопрос. — Если хочешь, можешь пригласить его присоединиться к нам, но я уже пробовал.       Шуичи действительно пытается, но в ответ получает лишь очень вежливый и добродушный отказ.       — Будь проклят твой клан и его упрямое следование традициям, — бормочет он, возвращаясь в столовую.       Сэйдзи уже приступил к пище. Он поднимает на актёра взгляд, поднося палочки к лицу, и кладет ломтик овоща в свой изогнутый рот.       Стул Шуичи находится прямо напротив экзорциста, и он отодвигает его, поморщившись от громкого скрипа. Он быстро садится, не решаясь придвинуть стул еще ближе, опасаясь, что тот снова заскрипит, и бормочет слова благодарности перед тем, как начать есть.       Щёлканье палочек, которыми они поднимают еду, прерывается небольшими паузами между глотанием пищи, и едва слышное совместное пережевывание продуктов кажется Шуичи ещё худшей пыткой, чем скрежет ногтей по доске. Ни один из них не заводит разговор. Они здесь, чтобы поесть и притвориться, что не сидят друг напротив друга в доме клана Матоба. Даже когда они оказываются вместе из-за рабочих обстоятельств или для получения удовольствия, Шуичи не знает, кем они являются друг для друга.       «Нет, не так».       Его палочки для еды цепляются за маринованный дайкон.       «Я никогда этого не понимал».       Они не разговаривают, ведь попытка завязать беседу была бы просто фарсом. Но он был бы хоть немного лучше, чем их добровольное молчание.       На вкус еда оказывается совсем неплохой, особенно если учесть, что её приготовили из консервированных и маринованных продуктов. Шуичи убеждает себя, что именно поэтому он так быстро ест. Он моет свою посуду, чувствуя себя неловко из-за того, что с такой легкостью принимает образ жизни Сэйдзи, и поднимается по лестнице к своей временной кровати, перешагивая через две ступеньки подряд.       Актёр понимает, что заснул, только когда просыпается с ощущением дезориентации спустя пару часов. На его щеке виден красный след, оставшийся от отпечатанных простыней. Шуичи вспоминает, что его разбудило что-то, похожее на шелест, и действительно: под закрытой дверью лежит листок бумаги. Он подходит, чтобы поднять его.       Я нашел бутылку сакэ. Присоединяйся ко мне внизу, если хочешь.       На бумаге нет ни имени, ни подписи. В конце концов, её мог оставить только один человек. Шуичи сжимает бумажку в кулаке, обдумывая свои варианты. Он мог бы остаться здесь, попробовать вновь лечь в кровать и проснуться в таком же дискомфорте, в каком находится сейчас. Или же он может, стиснув зубы, всего один раз выпить вместе с Сэйдзи, чтобы ему было легче заснуть — придти к своеобразному перемирию. Однако попытки заглянуть в мысли Сэйдзи изматывают его до глубины души. Как будто он играет извращенную актерскую роль, на которую он никогда не проходил прослушивание, но которая будет продолжаться до тех пор, пока…       Пока один из них не извинится, не скажет что-нибудь, отрезав болезненные шипы. Но это так же маловероятно, как падение луны с ночного неба.       «Пока один из нас не умрет», — думает Шуичи, ощущая пустоту в животе. В горле у него тоже пересохло, и пожалуй, в таком случае выпивка не повредит. Для этого им даже не нужно разговаривать.       Он представляет себе одинокую фигуру Сэйдзи, сидящего в темноте за длинным белым столом спиной к мебели. Единственная лампочка мерцает над блестящей бутылкой сакэ и над нетронутой чашкой, поднесенной к опущенным губам. Он представляет себе эту картину, принимая её за истину, и чувствует, как его пустота заполняется чем-то маленьким.       Когда он оказывается на лестнице достаточно низко, чтобы заглянуть за дверной проём столовой, он останавливается и смотрит на Сэйдзи. Представшее взору зрелище не совсем соответствует тому, что он представлял: на столе нет чашечки для сакэ, поэтому Сэйдзи проводит пальцем по горлышку зеленой бутылки. Его прикрытый глаз устремлен в сторону Шуичи, оставляя выражение его лица неразгаданным. Хотя даже если бы Шуичи мог полностью увидеть лицо Сэйдзи, то не был бы уверен, что смог бы понять его намерения.       Спустившись ещё на восемь ступенек вниз, он направляется в столовую, наблюдая за Матобой, который не замечает его. Шуичи подходит к стулу напротив — на этот раз осторожнее, чтобы скрип не нарушил тишину, — и садится, сложив руки на столе. Сэйдзи смотрит на бутылку и проводит пальцем по её горлышку, издавая глухой звук.       — Где Хацуда-сан? — спрашивает Шуичи.       Сэйдзи поднимает глаза. Он улыбается, убрав палец, но низкая вибрация до сих пор отдаётся в зубах Шуичи.       — Ты будто проводишь допрос.       Брюнет сидит напротив него и ждёт ответной реакции. Флуоресцентные лампы ярко освещают его кожу. Он сидит за почти пустым столом, и Шуичи действительно появляется перед ним только после того, как оставил Сэйдзи томиться в одиночестве.       Актёр не хочет признавать правоту слов Сэйдзи, но ему и не нужно этого делать, поскольку тот подает голос первым.       — Хацуда-сан, — наконец отвечает он, — Лёг спать. Можно ли его винить? У нас выдался довольно насыщенный день.       Натори слышит фразу по мере того, как она произносится, и потом прокручивает её в голове ещё раз.       — Ты сказал «у нас».       — Да, — говорит брюнет и поднимает бутылку, криво улыбаясь. — Вот только мне захотелось отдохнуть от сегодняшнего дня немного иначе. Ты пришел сюда, чтобы составить мне компанию, или, как всегда, очаровательно на меня дуться?       — Я не дуюсь, — говорит Шуичи, прикладывая руку к щеке, которая быстро становится тёплой.       Сэйдзи тихо усмехается.       С быстротой молнии Шуичи хватает бутылку сакэ и поспешно делает глоток, чувствуя такую же жгучую разгоряченность. При этом он не отрывает взгляд от Сэйдзи, который, в свою очередь, тоже не сводит с него глаз. Он ставит бутылку на стол с деликатным звоном, контрастирующим с неприятным гулом в ушах.       — Значит, всё это на самом деле не было изощренным способом затащить меня к себе в постель? — спрашивает Шуичи, вдруг удивляясь собственным словам.       — Нет, — говорит Сэйдзи после непродолжительного молчания.       — …К чему была пауза?       Сэйдзи аккуратно тянется к бутылке, делает небольшой глоток и ставит её на стол с ещё большей осторожностью. Его халат шуршит, когда он закидывает ногу на ногу.       — Потому что… Хотя сегодня я ничего не предвидел и не планировал насчет тебя, я не могу отрицать, что такая мысль не приходила мне в голову.       Сакэ стоит прямо перед Шуичи, но из-за внезапного головокружения ему кажется, что он уже выпил целую бутылку.       Они никогда не были вместе. Не обменивались такими нужными словами ни в подростковом, ни в юношеском возрасте. Однажды они были нежны друг с другом. А потом — нет. Всё было настолько просто.       Или должно было быть простым, но в итоге они никогда полностью не прекращали проявление близости, какой бы отстраненной она ни была. Они не говорили об этом: если они спали вместе, то принимали это, а после эйфории отчаянной ночи, которая не должна была закончиться провалом, они снова расходились по своим путям.       Сэйдзи вновь проводит пальцем по горлышку бутылки и вскоре убирает его, замечая на его кончике дрожащую каплю. Он смотрит на нее.       — Но, очевидно, я не собирался предлагать это тебе, — продолжает он, переводя взгляд на актёра. — Кажется, тебе никогда не было настолько некомфортно со мной, как сегодня.       — Гм, — немного неуверенно произносит Шуичи.       — Я не злодей твоей истории. Это то, что ты придумал сам, чтобы оправдать наши продолжающиеся отношения, какими бы искажёнными они ни стали. Наши жизни диаметрально противоположны, но я не испытываю к тебе ненависти, Шуичи-сан.       Он произносит его имя так, словно между деревьями проносится дуновение ветерка. Имя, которое в последний раз было у него на устах много лет назад.       «Это из-за алкоголя», — думает Шуичи, надеясь, что он ошибается.       — Ты сегодня разговорчивый, — говорит он, желая превратить их разговор в старую насмешку, похожую на корку от раны, которую постоянно чешут и не позволяют ей зажить.       — А ты меня слушаешь.       Он прикусывает губу, ощущая давление в том месте, где зубы впиваются в мягкую кожу. Актёр хватает бутылку, не отрывая взгляда от стены в темноте. Он неаккуратно глотает алкоголь, и немного жидкости стекает по уголку его рта. Он вытирает его, ставит бутылку на стол и протягивает её Сэйдзи, который сразу же делает глоток. Так они передают её три раза подряд, беспорядочно обмениваясь непрямыми поцелуями через стеклянную перегородку, и с каждым разом ободок бутылки становится все влажнее и теплее.       Перед своим четвертым глотком Шуичи хмурится, глядя сначала на стол, а затем на своего собеседника.       — Почему мы не используем чашки?       К счастью, его язык ещё не заплетается. Это хорошо. Напиваться вместе с Сэйдзи было бы уже слишком, поскольку это привело бы к довольно непредсказуемым последствиям.       — С твоей стороны это на удивление неаккуратно.       — Хочешь - верь, хочешь - нет, но я не смог найти ни одной.       — Вот тебе и утонченность вашего клана.       Смех Сэйдзи раздается чистым и опьяняющим, словно сакэ, звуком.       — Позорно, не правда ли?       Он берёт бутылку и наклоняет её так, чтобы алкоголь лился в ней горизонтально, не проливаясь. Жидкость становится похожа на зеленое озеро, заточенное в стекле.       — Но, — продолжает он, наблюдая, как сакэ плещется и рябит, а затем затихает, — Такой способ тоже не самый плохой.       Он подносит бутылку к тонким губам, и на кончик его языка падает несколько капель. Затем он протягивает её Шуичи с самодовольным удовлетворением, притупленным алкоголем.       Шуичи, внезапно ощутивший прикосновение юкаты к своей коже, смотрит на сакэ так, словно это испытание. Возможно, оно им и является. Оно никогда не закончится. Он хочет опровергнуть этот факт, хочет принять вызов и победить, в конце концов, он просто чертовски хочет напиться.       Он выбирает последний вариант, подавляя все сомнения крепким напитком, текущим по языку и попадающим в горло. В отличие от Сэйдзи, он ставит бутылку на стол довольно неосторожно, и она рискует вот-вот опрокинуться. Он ловит её, чтобы поставить на место, что делает и Сэйдзи. Ладонь Шуичи накрывает его бледную, словно луна, руку, и в следующий момент они оба отстраняются. Рука Сэйдзи скользит к собственным коленям, в то время как Шуичи кладёт свою ладонь на бедро.       Актёр не уверен, как долго он сидит там, не зная, что сказать. Полностью погруженный в себя, он забывает о происходящей реальности, но в конце концов его разум возвращается в тело, когда его челюсть со скрипом открывается, чтобы спросить:       — Ты помнишь, когда мы были моложе?       — В какой конкретно период?       Он выпускает поток воздуха через нос.       — В общих чертах.       — Помню.       То, как Сэйдзи произносит это, настолько отличается от стеклянных осколков, которыми он обычно усеивает свою речь и действия, что взгляд Шуичи невольно поднимается вверх. Выражение лица Сэйдзи отстраненное: он видит то, чего на самом деле нет — и даже не ёкаев. Призраки их прошлого — это нечто совершенно иное. Его странная задумчивость вскоре исчезает, и перед ним снова, словно высеченный из камня, сидит Сэйдзи.       — Почему ты спросил?       Шуичи пожимает плечом. Сэйдзи смеется, прикрыв рот рукой, и суставы тонких пальцев напоминают маленькие возвышения на его теле, которые Шуичи, как и сейчас, уже видел, и которых касался в свое время.       — Шуичи-сан, неужели ты становишься сентиментальным, когда выпиваешь?       Его уши звенят от собственного имени, напоминающем о более счастливых временах.       — Нет.       — Жаль. А я был уверен, что ты перейдешь к грустным риторическим вопросам.       — Каким именно? Вроде «Был ли ты тогда счастлив?»       Вопрос вырывается из него слишком легко, чтобы быть спонтанным.       Сэйдзи берет бутылку, задумчиво делая глоток.       — Да, — говорит он, допивая. — Что-то вроде такого.       — Или «Что было бы, если бы мы никогда не встретились?»       — Хм, — Сэйдзи постукивает указательным пальцем по бутылке, и в комнате раздается глухой звон, который испугал бы более трезвого Шуичи. — Вот теперь есть над чем подумать.       Дзинь.       — Думаю, что независимо от того, какой выбор мы бы сделали в прошлом, мы бы встретились.       Звень.       — Возможно, это произошло бы не так… Непосредственно, как это получилось у нас.       Звяк.       — Но наш мир слишком мал, а гордость слишком велика. Мы бы встретились.       Дзынь.       — Мы не смогли бы предотвратить это так же, как не смогли бы остановить надвигающийся шторм.       Шуичи прикусывает кончик языка, вскоре отпуская его.       — Кажется, теперь мы знаем, кто из нас сентиментальный пьяница.       Сэйдзи перестает постукивать по бутылке, и его взгляд, вспыхивая, останавливается на Шуичи.       — Я не сентиментален. Я всего лишь говорил истину. Ты правда думаешь, что есть хоть какая-то вероятность того, что мы бы никогда не встретились?       Несмотря на все гипотетические ситуации, которые Шуичи обдумывал, каждый раз меняя причину, по которой он бы никогда не встречался бы с Сэйдзи, он никогда не верил, что какая-либо из них могла произойти. Экзорцист прав. Нити их жизней переплелись так сильно ещё с момента их рождения, когда они начали видеть то, что не удавалось другим.       Он молча поднимает бутылку, желая выпить по крайней мере половину её содержимого, но делает лишь несколько глотков, пока на дне не остаются жалкие капли. Он смотрит на них с неприязнью и недоверием.        — Мы уже закончили?       — Я начал пить еще до того, как ты пришел.       Его охватывает беспокойство. Он изучает лицо Сэйдзи, как книгу, вглядываясь в складку между его бровями, в безрадостный изгиб губ, в бледность щек.       — Ты не выглядишь пьяным.       — Я не пьян. Конечно, не совсем и трезв, но я не собираюсь напиваться на глазах у гостя.       — Что ж, — говорит Шуичи, выпрямляясь, — Я тоже.       — Отнесись к этому проще, — Матоба удерживает локоть одной из ладонью и вскоре опирается на другую. — Кто же тогда составит мне компанию?       — В твоем распоряжении целый клан.       Сэйдзи говорит, что он не совсем трезв, но выражение его лица говорит об обратном, когда оно, проясняясь, вдруг прячет его истинные мысли.       — Ты знаешь не хуже меня, — говорит он спокойным и низким голосом, — Что кровные узы ничего не значат.       Рука Шуичи, которую он держал под ногой, ползет к затылку, бездумно пропуская мягкие волосы сквозь пальцы, пока он сам, чтобы хоть как-то отвлечься, рассматривает потолок. Тяжесть во рту лишает его возможности говорить.       И всё же он пытается, вспоминая мысль, возникшую от совершенной пустоты деревянного потолка.       — Ты не ответил на мой первый вопрос. Был ли ты счастлив тогда.       — Ты хотел, чтобы я ответил? Мне казалось, что ты просто потакал моим размышлениям.       — Ты ответил на другой вопрос, — отвечает актёр, чувствуя, как его шея начинает нагреваться.       Взгляд и губы Сэйдзи опускаются. Слегка сжавшись, его пальцы обхватывают щеку. Так проходит достаточно времени, отчего Шуичи кажется, что он уже не ответит, что это его безмолвный отказ, будто он говорит: «Я уже повеселился, так что, пожалуйста, уходи», ведь именно такими были все его прошлые встречи с Сэйдзи. Как только он собирается встать, полагая, что это и было намерением Сэйдзи, тишина прерывается коротким словом:       — Да.       Он моргает, глядя на него, и связывая это единственное запоздалое слово с ранее заданным, почти забытым вопросом. «Да». Тогда он был счастлив. Когда они были молодыми, глупыми, и представляли собой нечто более ощутимое, чем сейчас.       Тяжесть во рту опускается к груди, борясь за свободное пространство между ребрами и легкими. Она выдавливает из него воздух, но оставляет достаточное количество, чтобы напоследок он мог пробормотать:       — Я тоже.       Шуичи задвигает стул и направляется наверх, вскоре падая на матрас, как на старого возлюбленного, забыв, насколько он жесткий. В какой-то степени он даже заслуживает дискомфорт, который ему доставляет краткость падения. Он переворачивается на бок, чтобы потереть ушибленное место на спине, но боль отзывается глухим эхом где-то далеко в голове, несмотря на то, что он только что её почувствовал. Он не может перестать думать о Сэйдзи, расслабившегося от сакэ и разговоров о лучших днях. Такое поведение было настолько редким, что могло оказаться выдумкой, отрепетированной ролью, созданной для успокоения Шуичи. Но это не так. Просто кокон, которому экзорцист позволил себя окружить за последние годы, стал гораздо толще. Но под многочисленными слоями, борясь за право вздохнуть, находился тот Сэйдзи, которого он когда-то знал. Сэйдзи, который возник после ночной попойки, вышедшей из-под контроля, со всеми возможными поворотами судьбы, полными иронии. Сэйдзи, который когда-то был счастлив; Сэйдзи, который признался в похотливых желаниях и ранее поддавался им в других эмоциональных ситуациях.       Натори бормочет проклятие, присущее не экзорцисту, а обычному молодому человеку, сердитому на самого себя, на Матобу, на то, что неотвратимо связывает их вместе, — и, спотыкаясь, встает с кровати, в несколько шагов достигает двери, распахивает её и сталкивается лицом к лицу с Сэйдзи, который выглядит еще более потрясенным, чем Натори.       Они не обмениваются словами, лишь разделяют удивление от взаимной покорности, когда Шуичи притягивает Сэйдзи к себе, а тот позволяет ему это.       Шуичи впивается в его губы с жадностью солдата, вернувшегося с поля боя, вот только сам фронт, на котором он проливал кровь, — это человек, которого он прижимает к себе. Ногти Сэйдзи вонзаются ему в спину, причиняя приятную боль и моля о большем. Кровать находится слишком далеко, а потребность Шуичи чересчур велика, поэтому он подтаскивает Сэйдзи к стене, прижимая его к ней так, будто он хочет, чтобы они провалились сквозь неё. Какая-то его часть готова поддаться этому желанию. Но та часть, которая сейчас контролирует ситуацию, вместо этого запускает руки в волосы Сэйдзи (когда только он успел их так отрастить?) и использует язык, чтобы вспомнить, каков он на вкус (разве раньше он не был слаще?). Его самосознание отбрасывает всё, что могло и может быть, и вдыхает исковерканную реальность, к которой они возвращаются подобно мотылькам, летящим на пламя.       Он вжимает колено между ног Сэйдзи не применяя силу, просто напоминая: он здесь, Сэйдзи здесь, и это то, что они собой представляют.       — Шуичи-сан, — выдыхает Сэйдзи, и все сложности, которые им приходится терпеть, сконцентрированы в его имени.       Он сглатывает, не давая Сэйдзи произнести ни слова, кроме бессмысленных мягких звуков, после чего высвобождает руку из-под спутанных волос и запускает ладонь под юкату, пытаясь найти нетронутую кожу и желая услышать мягкий зов своего имени.       Его рука скользит от груди брюнета к его бедру, касаясь выступающей кости, и от этого действия Сэйдзи резко прижимается ближе к нему, заставляя Шуичи отстраниться, пока он всё ещё сжимал его губы между своими зубами. Сэйдзи упорствует, и Шуичи, пошатываясь, постепенно уступает ему, пока его колени не упираются в кровать.       «Ты мог бы просто сказать мне, чего хотел», — думает он, разворачиваясь, чтобы прижать Сэйдзи к кровати. Однако возможно, что он произнес это вслух, судя по понимающему блеску в глазах брюнета и изгибу его губ.       Одной рукой он удерживает Сэйдзи на весу, отчего юката притягивается к нему под действием силы тяжести. Другую руку он заводит Сэйдзи за голову, вслепую развязывает ленту и небрежно отбрасывает ее, восхищаясь тем, как красиво волосы обрамляют его лицо и тело, показывая грациозного, но в то же время уязвимого человека.       Сэйдзи берет Шуичи за руку и касается губами места, по которому ползёт его ящерица. Шуичи отдергивает руку назад, словно только что обжегся, и его пульс усиливается в месте, которое поцеловал Сэйдзи.       — Ты боишься моих прикосновений, — тихим голосом спрашивает брюнет, полуприкрыв глаза, — Или того, что твой ёкай перейдёт на мою кожу?       Его беспокойство беспочвенно: за долгие годы общения с другими людьми ящерица всегда оставалась на его теле. Но с духовной силой Сэйдзи в голову Шуичи закрадывается мысль: «А если вдруг?»       — Последнее.       — Этого не случится.       Матоба смахивает прядь волос, упавшую на глазную повязку.       — Даже если бы это произошло, то что поменяется от ещё одного ёкая, который будет меня преследовать?       Сердце Шуичи сжимается.       — Сэйдзи…       — Я целовал его раньше.       Он прикасается указательным пальцем к внутренней стороне правого бедра Шуичи.       — Не то чтобы ты мог это заметить. И, как видишь, ничего не произошло.       При виде иероглифов на повязке Сэйдзи у Шуичи перехватывает дыхание. Их темень настолько загадочна, что сумрак комнаты, отступая, дрожит перед ней. Слабый свет лампы кажется более ярким, чем он есть на самом деле, однако старые чернила на повязке не перестают сверкать как свежая кровь, когда-то стекавшая по тому самому месту, которое она прикрывает.       Не задумываясь, блондин протягивает к ней руку. Сэйдзи неподвижно лежит под ним. Палец Шуичи скользит под повязкой, и когда он наклоняется, закрывая глаза, брюнет поворачивает голову в сторону, отчего губы Шуичи касаются его щеки.       — Натори-сан, у нас ничего не выйдет.       Уважительное обращение к его фамилии вдруг ощущается как пластырь, который резко сорвали с его кожи. Он медленно открывает глаза.       — Что ты имеешь в виду?       — Мы никогда не будем по-настоящему вместе, если не изменимся сами, — говорит Сэйдзи, убирая ладонь Шуичи со своего лица. — Сможешь ли ты измениться?       — А что насчёт тебя? — выпаливает он, пытаясь сказать хоть что-то нибудь, кроме ответа, о котором они оба догадываются. Отсутствие ответа у Сэйдзи даёт им понять то же самое. Напряженность молчания очевидна.       Шуичи слезает с него, поворачивается на бок, и обхватывает голову ладонью. Он бросает взгляд в тёмный угол, где потолок встречается со стеной; слышит, как шуршит одежда экзорциста, когда тот меняет позу, вероятно, пытаясь отдалиться от него. Шуичи поступил бы точно так же, если бы его ноги не отказывались двигаться.       — Мы просто будем продолжать… это, — начинает он, — До тех пор, пока нам не надоест? Пока мы не умрём?       — Или до тех пор, пока кто-то из нас не решит двигаться дальше.       Эти слова не должны ранить. Они — ничто, просто два человека, которые не знают границы между неприязнью и желанием, и у которых больше никого нет. Ему не должно быть больно, но опусти Шуичи глаза, — наверняка бы заметил колотую рану в груди, из который торчит нож, крепко удерживаемый рукой Сэйдзи.       — Ты должен признать, что так проще, — продолжает брюнет, и Шуичи едва не издает сухой смешок недоверия. — Мы ничем не обязаны друг другу. Это вопрос… необходимости и удобства. Все закончится тогда, когда придет врёмя.       Шуичи поворачивается к нему, не зная, что на это ответить. Глядя на экзорциста, он вспоминает, как подписывал контракт, не имеющий ничего общего с их родом деятельности, но который, возможно, накладывал на него даже больше обязанностей. У него вырывается смешок.       — Что? — спрашивает Сэйдзи, приподнимая голову, чтобы взглянуть на актёра.       — В моем контракте, — отвечает он, — Указано, что я не могу ни с кем встречаться. Если бы мое агентство узнало, чем я занимаюсь, то мой менеджер наверняка упал бы в обморок.       Лицо Сэйдзи остаётся неподвижным, за исключением его рта.       — Мы не встречаемся.       — Я знаю, но именно этого нас просят избегать, — Он снова смеётся, но смех выходит ещё более натянутым, чем предполагалось. — Вообще-то, то, что происходит между нами, ещё хуже.       Сэйдзи откидывается назад, закрывая глаза, и опускает голову на подушку.       — Как же зарыдают твои поклонницы, если узнают не только о твоих предпочтениях, но и о том, что ты делал за кулисами.       Шуичи хмурится.       — Ты будешь спать здесь?       — Да. Я уже успел удобно лечь.       Сэйдзи на мгновение открывает глаз, смотря на актёра с более спокойным выражением лица.       — Я уйду утром.       — Но…       — Хацуда-сан меня не заметит.       — Не в этом…       — Спокойной ночи, Натори-сан, — говорит брюнет, быстро поворачиваясь и натягивая одеяло до плеч.       То, что Шуичи хотел сказать, застревает за его сжатыми губами. Он вздыхает, бросая взгляд на затылок Сэйдзи и его черные пряди, разметавшиеся по подушке и простыням.       «Он всегда распускал волосы на ночь?» — думает актёр. Они спали вместе, но ещё ни разу в настолько буквальном смысле этого слова. Шуичи знаком с действиями Сэйдзи когда он находится в нём, а не рядом с ним, поэтому он не имел ни малейшего понятия, как тот заканчивал свой день. Взгляд Натори останавливается на стройной фигуре брюнета, скользя от темных волос до ног, укрытых одеялом. Вот к этому мы и пришли. Эту непрерывную мантру он часто повторял в своем уме. Но сейчас эта истина откликается пустотой, словно приглушенный звон колокола.       Он прижимается как можно ближе к своему углу кровати и поворачивается на бок, укладываясь спиной к Сэйдзи. Между ними остаётся достаточно места, чтобы Шуичи не помешал брюнету, если тот начнёт ворочаться во сне.       «Было бы забавно, если бы он это сделал», — думает Шуичи, закрывая глаза и представляя беспокойного во сне экзорциста. Матоба Сэйдзи, всегда сдержанный и стоящий на пути, который ему не приходилось выбирать, преследуемый решениями, которые он мог не принять или проигнорировать, и о которых думал, когда ложился спать. Как это было бы человечно.       Сэйдзи родился человеком, но в этой жизни, которую он унаследовал и сделал своей собственной, уступки и жертвы сказались на нём, оставив на лице слегка неестественную улыбающуюся маску, которую он никогда не снимал перед другими. Не ёкай, но и не полноценный человек. Он даже одевался так, чтобы больше походить на духов, чтобы лучше слиться с теми, на кого он охотится, чтобы скрыться от взгляда существа, которое преследует его.       У каждого из них что-то пошло не так. Если подумать, то это был не единичный случай. События постепенно накапливались друг за другом, разрастаясь до приливной волны, которая затем выбрасывала их на берег с надрывающимися легкими и нежеланием спрашивать друг друга о том, что же привело их сюда. Возможно, тот факт, что они отдалятся друг от друга, был так же неизбежен, как и их первая встреча.       Шуичи лежит на боку и чувствует, как что-то в его животе болезненно сжимается.

***

      Он просыпается, когда его сознание находится на границе реальности и воображаемого пространства, после чего вдруг осознает, что он ощущает самое что ни на есть реальное давление на спину и грудь. Его сердцебиение мгновенно учащается, и он мысленно рассматривает все возможные варианты происходящего. Но когда Шуичи поворачивает голову через плечо и видит незнакомую комнату, в которой находится, а также копну черных волос, прижатых к его спине, то резко вспоминает, что он провел ночь в одном из домов клана Матоба, а сам Сэйдзи лежал рядом с ним, держась за его спину так, словно малейшее ослабление хватки могло их разлучить.       Актёр поворачивает голову обратно, прерывисто выдыхая. На тумбочке нет часов, но по тонкой полоске света из окон становится ясно, что им обоим пора собираться и ехать в необходимые места.       — Сэйдзи, — шипит он в воздух перед собой. Слабый солнечный свет не попадает на него, но его щеки горят.       Брюнет не отвечает, и Шуичи понимает, что он должен говорить ближе к чужому уху. Он опускает подбородок на плечо Сэйдзи, открывая рот и касаясь губами шелковистой макушки.       — Сэйдзи, проснись.       Сэйдзи шевелится, и руки, обхватывающие Шуичи, расслабляются. Экзорцист еще крепче прижимает голову к спине Натори, оставляя отпечаток на его позвонках — знак того, что он там был. Шуичи игнорирует смятение, которое вызывает его сердце, и отстраняется от брюнета, поворачиваясь к нему лицом.       — Матоба-сан, — спокойно и безразлично говорит он, используя свои актёрские способности, — Вам уже пора отправляться.       На лицо Сэйдзи падают его собственные пряди волос, и тот отодвигает их в сторону, сонно моргая. Внезапно до него доходит, где он находится и что делает, и он плавно встает, подбирая с пола свою ленту и без единого слова выскальзывая из комнаты.       Шуичи смотрит на углубление, которое Сэйдзи оставил на кровати, замечая, что оно находится совсем близко к нему. Сэйдзи проспал так большую часть ночи.       Актёр смотрит на дверь, после чего встает, намереваясь найти Сэйдзи и спросить у него, куда ему нужно идти, чтобы забрать свою одежду. Узнать, почему он так крепко держался за него во сне.       Шуичи тихо смеется, качая головой. Естественно, он не будет об этом спрашивать. Если честно, про одежду ему тоже не хочется уточнять: чем быстрее они останутся наедине, тем лучше. В гостиной он видит Хацуду-сана, полностью проснувшегося и одетого, и тот возвращает ему свежую и сухую одежду. Шуичи поднимается обратно в свою комнату, стараясь как можно аккуратнее заправить постель и положить одолженную одежду сверху. Он проверяет свои вещи, и, убедившись, что они при нём, изучает своё отражение. Его волосы растрепаны, но с собой у него нет средств для укладки, да и попытка поправить их пальцами только ухудшит ситуацию.       «Как только вернусь домой - приму душ», — решает он, покидая комнату и бездумно касаясь места на спине, куда прижимался Сэйдзи.       В коридоре за пределами комнаты Натори видит светлый прямоугольник, проникающий через приоткрытую дверь Сэйдзи. Он идет на свет.       Дверь открыта достаточно широко, чтобы он мог увидеть, как Сэйдзи поправляет галстук от вчерашнего костюма. Он еще не завязал волосы, и они струятся по его спине, обрамляя лицо короткими прядями. Актёр входит в комнату.       Сэйдзи бросает на него взгляд.       — Решил войти без стука?       — Твоя дверь была открыта, — говорит Шуичи с легкой улыбкой, граничащей с самодовольством, после чего опирается на дверь. Он улавливает в зеркале мимолетную улыбку Сэйдзи.       Скрученная лента Сэйдзи лежит на столе. Он хватает её за один конец, и лента разворачивается, как змея, готовая к броску.       — Подожди, — выпаливает Шуичи.       Брюнет недоуменно смотрит на него в ответ.       — Позволь мне заплести твои волосы, — говорит Натори, заходя за спину экзорциста до того, как тот успевает согласиться.       — Что ты знаешь о прическах?       — Когда приходится часто работать в сфере, связанной с красотой, то можно научиться довольно многому.       Он берет волосы Сэйдзи в свои ладони и пропускает их сквозь пальцы, словно воду.       — Ты сегодня с кем-нибудь встречаешься?       — После собрания в поместье я должен закончить вчерашнюю работу. К нам обратился один эксцентричный предприниматель.       — То есть он более заурядный, чем ваши стандартные клиенты, не являющиеся экзорцистами, — Шуичи собирает волосы обеими руками, — Думаю, тебе больше подойдёт полупучок.       — Что это?       Шуичи заглядывает через правое плечо Сэидзи, и их взгляды встречаются в зеркале.       — Я тебе покажу.       — Только не затягивай, — небрежно говорит Сэйдзи, но на его лице появляется улыбка.       Шуичи пропускает пальцы сквозь волосы Сэйдзи, от корней до кончиков. Брюнет не мыл их сегодня, однако они сохраняют вчерашнюю шелковистость, и его волосы ровно разделяются, не образуя колтунов. Он оставляет спереди несколько прядей, обрамляющих лицо Сэйдзи, после чего отводит назад более длинные пряди, разделяя их на верхнюю и нижнюю половину. Его пальцы аккуратно и ритмично проводят по волосам экзорциста от корней до кончиков. От этих движений голова Сэйдзи качается из стороны в сторону, будто он плавает в океане. Шуичи замечает, что тот закрыл глаза, отдавшись его прикосновениям и на мгновение обретая покой.       На лице актёра появляется улыбка. Он собирает верхнюю половину тонких волос Сэидзи, удерживает её одной рукой, тянется за лентой другой ладонью и ловко завязывает её вокруг волос.       Шуичи смотрит на результат.       — Хм…       — Что?       — Думаю, так вышло даже лучше, чем с пучком, — говорит он, лениво проводя рукой по волосам Сэйдзи и белым концам ленты, — Волосы немного скроют ленту, но она хорошо сочетается с твоей рубашкой. Тебе очень идёт.       Внезапно осознав, что делает его рука, он быстро убирает её.       Матоба разглядывает свое отражение, наклоняясь то в одну, то в другую сторону, чтобы увидеть, как получилась его прическа.       — И правда.       Он поворачивается к Шуичи, и небольшое изменение, которое придаёт его лицу новая укладка, заставляет сердце актёра на мгновение замереть.       — Спасибо, Шуичи-сан.       Когда Натори слышит свое имя, его сердце вновь замедляется, словно пытаясь удержаться за услышанное.       — Матоба-сама, — вдруг доносится скрипучий голос снизу, — Мне кажется, что нам пора отправляться, если вы хотите успеть на собрание.       Хацуда-сан не поднимался по лестнице, чтобы сказать им об этом, но Шуичи все равно быстро отходит от Сэйдзи, будто боясь, что их застукали за чем угодно, но только не совместными оскорблениями.       Сэйдзи обхватывает свои локти с легким намеком на привычную улыбку.       — Ах, верно. Нам же нужно проводить тебя домой.       Его волосы развеваются, когда он резко поворачивается и выходит.       Шуичи задерживается в ванной, уставившись на безупречно белые линии между синими плитками. Они снова вернулись к этому. Как только Шуичи осмеливается подумать, что у них всё будет хорошо, Сэйдзи упрямо надувает губы, и всё то, что актёр считал восстановленным, снова превращается в прах.       «Такой уж он человек», — думает он про себя, спускаясь по лестнице, — «Я должен был знать».       Но подобное всегда происходит слишком быстро. «Как будто он пытается защитить себя от чего-то большего.»       Шуичи пропускает последнюю ступеньку, глядя на брюнета, чье выражение лица становится доведенным до идеала.       — Как раз вовремя, Натори-сан. Пойдем?       Они снова вернулись к этому.       Натори следует за ними и садится на предложенное сиденье машины с той же неловкостью, что и вчера. Он сидит невероятно неподвижно, не желая слышать, как сиденье скрипит под ним. Впереди его опять ждёт поездка в катафалке, о котором напоминает ему эта машина.       — Нам повезло, что дождь больше не идёт.       Шуичи моргает, и Сэйдзи бесстрастно смотрит на него в ответ. По крыше не барабанят капли. Они проснулись от солнечного света, и поэтому вышли из дома без зонтиков. Однако Шуичи даже не заметил этого.       — Не знаю, достаточно ли прошло времени, чтобы по улицам можно было ездить, — продолжает Матоба, — Но, полагаю, мы сейчас проверим.       Актёр едва заметно кивает в ответ. «Очень на это надеюсь».       Тишина, к которой они стремились, на этот раз сохраняется до тех пор, пока они не подъезжают к жилому комплексу Шуичи. Хацуда-сан открывает ему дверь, и солнечный свет на мгновение ослепляет Натори. Актёр выходит, стараясь не задеть Сэйдзи даже одеждой, и благодарит Хацуду-сана. Его взгляд падает на маслянистую и покрытую мусором лужу у бордюра, над которой припаркована машина.       — До скорого, — с напевом говорит Сэйдзи у него за спиной.       Актёр колеблется, но все же оборачивается к экзорцисту. В чужих глазах мелькает огонек: Матоба осознает, что сказал, подразумевая, что это не последняя их встреча. И он, несомненно, ожидает от Шуичи реакции, которая позволит Сэйдзи укрыть его своей властью, словно зонтом.       Но ведь это вовсе не власть, верно? Это вынужденное безразличие. Единственное, что выросло в них за последние годы - лишь цифры в возрасте. Однако их истинные личности опускались всё ниже с каждой новой встречей. К чёрту ожидания.       — Увидимся, Сэйдзи, — говорит он с ясностью, присущей небу над его головой. Вспышка искреннего удивления на лице Сэйдзи сладка на вкус, как дождь. Шуичи без оглядки протянул ему оливковую ветвь. Они встретятся снова. Сэйдзи был прав: в границах их мира и узких рамках их жизни это попросту неизбежно. Но только от Сэйдзи зависит то, сможет ли он удержать его предложение о примирении.