Свое чужое тело.

Кейл, развалившись в кресле, неторопливо перелистывал страницы какой-то увесистой книги в кабинете Альберу. Атмосфера — как всегда: хозяин кабинета по уши погребён под нескончаемыми кипами документов, будто решил лично конкурировать с государственной архивной системой. Иногда Хенитьюз соизволял выдернуть его из этого бумажного болота, помогая разгрести завалы. Разумеется, не из великодушия, а исключительно за материальное вознаграждение — филантропией Кейл, мягко говоря, не страдал. В комнате царил умиротворяющий фон: ровный, почти медитативный шелест пергамента, едва слышное поскрипывание пера и аппетитный хруст печенья. Печенье, к слову, было неплохим.. если закрыть глаза и забыть вкус кулинарных шедевров Белой Звезды. Но для текущего момента сойдёт. Кейл читал, окружённый уютным теплом, мягким светом и чувством, что мир наконец-то замедлил шаг, перестав требовать от него подвигов. Атмосфера почти идеальная — если, конечно, не считать того, что где-то в углу тяжело вздыхал Альберу, тщетно пытаясь победить очередной бюрократический апокалипсис. Он лениво перевернул очередную страницу, и на его лице тут же проступила тень раздражения. Главный герой произведения, мягко говоря, страдал редким случаем умственной отсталости. Книга держалась исключительно на второстепенных персонажах, которые, казалось, в отчаянии пытались вытянуть сюжет из трясины клише и сюжетных дыр. Читалось это как трагикомедия, где единственный здравомыслящий человек — статист на заднем плане. Вдруг, прямо из книги, будто в издевательской пародии на магическое откровение, выскользнул чужой листок и мягко опустился Кейлу на колени. Альберу, поглощённый своими бесконечными бумагами, краем глаза уловил движение, заметил нахмуренное лицо Кейла и.. на мгновение даже оторвался от своей бумажной каторги. — Что это? — спросил он, с любопытством. Кейл не ответил. Внутренне он уже приготовился к худшему, подозревая, что перед ним очередной самовольный «сюрприз» от одного очень навязчивого божественного пидараса. На листке чётким, почти нарочито пафосным почерком было выведено: «Здравствуй, дитя моё! Если ты это читаешь, то отсчёт времени уже начался! Ким Рок Су внезапно запросил это тело, так как в Корее внезапно понадобилась кровь последнего представителя Темз.. Ты сейчас вернёшься в своё прежнее тело, но это скоро закончится и ты снова будешь Кейлом Хенитьюзом, обещаю! С любовью, Бог Смерти». Как только Кейл дочитал последнюю строчку, бумага вспыхнула, превратившись в тёплый пепел. В тот же миг его окутал яркий, ослепительный свет, такой интенсивный, что у него возникло неприятное чувство, будто его собираются выбросить из реальности в спешке и без предупреждения. Когда он открыл глаза, его тело ощущалось иначе. Оно было чуть больше, и, возможно, даже сильнее, чем он помнил.. однако в каждом движении чувствовалась чужая, непривычная тяжесть, словно он надел доспехи, выкованные не для него. Взгляд непроизвольно опустился на руки — и в ту же секунду он пожалел, что вообще смотрел. Кожа была изрезана сетью уродливых, перекрещивающихся шрамов, словно чьи-то жестокие пальцы нарисовали на ней карту боли. Он не видел этого зрелища уже несколько лет.. и был уверен, что больше никогда не увидит. Но прошлое не спрашивает разрешения, чтобы вернуться. Когда он хоть немного свыкся с непривычными ощущениями, взгляд сам собой скользнул к Альберу. Тот выглядел.. мягко говоря, странно. Будто одновременно пытался что-то понять и притвориться, что всё в порядке. — Альберу? — голос Кейла прозвучал с осторожной ноткой, но без явного удивления. Хозяин кабинета моргнул, словно возвращаясь из глубоких раздумий, и неуверенно ответил: — Кейл..? Кейл невозмутимо перевёл взгляд на Кроссмана, кивнул, словно подтвердив очевидный факт: «Да, это я». Затем уже привычным холодным спокойствием внутри начал выстраивать новый план. В нём, разумеется, присутствовало парочка, а то и тройка храмов Бога Смерти — в качестве дымящихся руин. — Ты сведёшь меня с ума.. — выдохнул Альберу, и в голосе прозвучала усталость, вперемешку с лёгким отчаянием. Когда он снова поднял глаза, Кейл уловил деталь, которую не заметил раньше: всё это время Альберу упорно избегал прямого взгляда. «Ах да..» — холодной мыслью пронеслось в голове. Он вспомнил, каким было его прежнее тело — не самое приятное зрелище, мягко говоря. В груди неприятно сжалось. Хотелось спрятаться, исчезнуть, хоть в щель между страницами книги. Любимый человек.. считал его уродливым. Не смотрел с той теплотой, к которой Кейл успел привыкнуть. Чёрт, на него вообще не смотрели. И это жгло куда сильнее, чем любые шрамы. — Это.. твоё настоящее тело? — осторожно спросил Альберу, словно каждое слово могло задеть. Взгляд его всё так же метался куда угодно, только не на Кейла. — А.. да, — рассеянно отозвался тот, мельком глянув на свои руки. — Оно немного больше, чем я помню. Полагаю, Рок Су тренируется, ест нормально.. в отличие от меня тогда. Он прекрасно помнил, что для выживания нужно сильное и хотя бы относительно здоровое тело. Тренировался, сколько мог, но недоедание и вечный стресс оставили глубокий след. Да, мышцы были — сухие, жёсткие, натренированные нуждой. Но по меркам нормального здорового человека он всё равно оставался худым, будто тень самого себя. Альберу тяжело вздохнул, будто сам воздух давил на него сильнее обычного. На этот раз терпеть приходилось не бумаги и отчёты, а собственные навязчивые мысли, которые путались и не находили выхода. — Я.. не знал, что ты выглядишь.. так, — проговорил он тихо, слова давались с трудом, словно боялся произнести их слишком громко. Кейл мрачно отметил про себя: отлично, растерянный Кроссман. Не смотрит в глаза, не пытается понять — идеальная позиция для наблюдения. — И что, разочарован? — спросил Кейл ровно, с привычной холодной насмешкой, которая служила щитом от любого лишнего волнения. Кейл не мог скрыть разочарования. Но он понимал Альберу — тело, которое когда-то было его собственным, действительно оставляло желать лучшего. Теперь он стоял перед Альберу не как образ идеала, а как его тень, несовершенная копия. И это было особенно больно осознавать: для него самого, для того, кем Альберу привык восхищаться, он больше не соответствовал идеалу. Его идеальному мужчине. С лёгкой горькой усмешкой Кейл заметил про себя: «Ну что ж, Бог Смерти явно имел чувство юмора». И в этой иронии пряталась вся непростая правда: иногда быть сильным — значит научиться принимать собственную несовершенность. Кейл мог смириться с собой. Со всеми шрамами, странными пропорциями, непривычными ощущениями нового тела. Это было его бремя — и он принял его. Но он не мог смириться с тем, что его мужчина вынужден смотреть на прошлую версию Кейла. На того, кто был лишь тенью идеала, и пытался изо всех сил не причинить ему боль взглядом или словом. Внутри что-то щемило, словно острый камень, оставшийся после всех прежних сражений. И Кейл едва сдерживал горькую усмешку. Альберу дернулся, словно пойманный на месте преступления. — Нет! — слишком резко, слишком резко. — Просто.. не ожидал. Кейл приподнял бровь, скепсис на лице читал лучше всяких слов: «Да-да, рассказывай дальше, я весь внимание». — Ты.. стал другим, — попытался выкрутиться Альберу, уткнувшись взглядом в бумаги, будто там можно спрятаться от самой правды. — Браво, — хмыкнул Кейл. — Гениальное наблюдение. На этот раз Кроссман всё-таки поднял глаза. Щёки его выдавали: слишком красные, чтобы свалить всё на «духоту в кабинете». — Ты.. слишком.. — замялся он, сжав губы и замолчав, будто пытался выбрать слова осторожнее живой бомбы. Кейл лишь усмехнулся уголком рта, голос ровный, но с едкой ноткой: — Слишком что? Слишком шрамирован? Слишком уродлив? Да, Кейл понимал, что слишком наседает. Понимал, что всё это лишнее, что каждое его слово — до безобразия лишнее. Божественный ублюдок говорил, что это ненадолго, что всё скоро закончится. Но что он мог поделать? Хрупкая психика дала сбой ровно в тот момент, когда тело сменилось. И, словно кинолента воспоминаний, он снова оказался там, в Корее: платит жизнью за каждого погибшего Хёна, за каждого, кто умер из-за его слабости. Страх, вина и безысходность сжимали грудь сильнее любых мускулов. Он сумел остановить себя прежде, чем «запись» прошлого окончательно затянула его в бездну. Кейлу нужно было успокоиться, иначе собственные мысли превратятся в ещё одного врага. Встревоженный Альберу, позабыв на миг о своём смущении, поднялся и подошёл ближе. Его взгляд, полный тревоги, пытался поймать лицо возлюбленного, прочитать в нём хоть какое-то объяснение. Молчание, словно плотная завеса, окутало их двоих. Время замерло, позволив лишь слышать тихие удары сердца и еле уловимое дыхание друг друга. Альберу молчал, Кейл молчал — и в этом молчании звучало куда больше, чем в любой длинной речи. Наконец Кейл поднял голову — и столкнулся взглядом с глубокими, до неприличия яркими голубыми глазами. На миг ему показалось, что эти омуты способны затянуть любого, даже того, кто до смерти держится за свои стены и принципы. "Чёрт.." — с горечью и лёгкой усмешкой подумал Кейл. Он и правда почти успел забыть, насколько его муж прекрасен. Прекрасен до раздражения, до бессилия, до того состояния, когда слова становятся ненужными. Конечно, его собственные предрассудки и привычная ненависть к себе продолжали точить его изнутри, как кислота. Тело уродливо, имя чужое, прошлое изломано судьбой и проклятьем — вряд ли кто-то напишет о нём вдохновляющую балладу. Но правда была в другом: у него теперь было иное тело, иное имя, иная жизнь. Он больше не Ким Рок Су. Больше не Лидер Группы, чьё сердце разрывали чужие смерти и чьи руки были слишком слабыми, чтобы удержать всё, что рушилось. Он — Кейл Хенитьюз. А тот, кто раньше владел этим телом и этим именем, теперь навеки остался Ким Рок Су. Ирония судьбы в том, что Ким Рок Су был откровенно в восторге от своей новой оболочки, как бы пафосно это ни звучало. И что бы ни говорили другие, он жил с этим телом так, словно оно было выигранным джекпотом. Точно так же и Кейл, каким бы язвительным и холодным он ни был, в глубине души оставался доволен собой. И пусть мир с этим поспорит, если осмелится. Он осторожно обнял Альберу. Да, Кейл всегда был человеком тактильным, жадным до прикосновений, но чаще всего старательно скрывал это. Даже тогда, когда самому до боли хотелось. Но ведь его любят таким, какой он есть… верно? И если кто и примет его безоговорочно, так это Альберу. В ответ он почувствовал крепкие руки, обвивающие его тело. В этом движении было и успокоение, и собственная растерянность. Кейл мог поклясться, что слышал биение чужого сердца — слишком громкое, чтобы притворяться. Бояться тут было, по большому счёту, некого. Стресс? Разве что его собственная короткая истерика могла считаться «катастрофой дня». И всё же… что-то было не так. Кейл привычно перебирал в голове возможные причины волнения Альберу и застыл с едва заметной гримасой. О, боги. Он ведь провёл с этим мужчиной бесчисленное количество ночей. Флиртовал до наглости, испытывал терпение, а иногда — и фантазию. Они играли роли, смеялись, проверяли границы дозволенного. Кейл знал каждое выражение лица Кроссмана так же хорошо, как собственные шрамы. Он моргнул, пытаясь подавить внезапное, резкое понимание, будто кто-то ударил молотом прямо в затылок. Смех рвался наружу, но Кейл удержался. Почти. Тихая усмешка всё же выскользнула — короткая, едва заметная, как тень на лице. — Ах вот оно как.. — пробормотал он себе под нос, больше для себя, чем для собеседника. Альберу напрягся мгновенно, словно пружина. Взгляд стал настороженным, резким, в нём читалось всё то же ощущение, будто его застали за чем-то постыдным, почти преступным. — Что? — спросил он резко, но голос дрогнул, выдавая больше, чем ему хотелось. — Ах, мой очаровательный Хён.. — протянул Кейл с интонацией, от которой в воздухе явственно повисло озорство. Он мягко подтолкнул Альберу к креслу, будто ни секунды не сомневался, что тот подчинится этому полушутливому жесту. Кроссман действительно сел, хоть и с видом человека, которого только что переиграли в собственной игре. Кейл же, словно кот, нашедший удобное место для демонстрации характера, устроился на краю стола. — Ты такой милый, — почти промурлыкал он, и в этом мурчании чувствовалась и нежность, и насмешка, и привычная ему игра на грани. Уголки губ дрогнули. На этот раз — не от иронии, не от сарказма, а от настоящей улыбки. Тёплой, искренней, но столь сдержанной, что её легко можно было пропустить, если не знать Кейла так близко. Кейл и не думал уходить. Он остался сидеть на краю стола, лениво покачивая ногой, словно был здесь полноправным хозяином, а вовсе не назойливым гостем. Альберу, напротив, выглядел так, будто срочно решил спрятаться в бумагах. Он яростно зашуршал отчётами, и с каждой новой попыткой спрятаться за страницами его вид становился всё нелепее. Словно ребёнок, решивший, что если закрыть глаза, то его никто не увидит. — Осторожнее, — заметил Кейл с нарочитым спокойствием, лениво опуская взгляд на дрожащие страницы. — Если так дёргать бумаги, придётся писать новые отчёты. Уверен, ты этого страстно желаешь. — Замолчи, — буркнул Альберу, даже не пытаясь поднять глаза. Кейл ухмыльнулся, едва заметно наклонился вперёд и одним уверенным движением отодвинул в сторону аккуратную стопку документов, за которой Альберу так старательно прятался. — Я пришёл тебя отвлекать, — сказал он с ленивым, почти театральным удовольствием. — И, знаешь, у меня это отлично получается. Альберу, застигнутый врасплох, едва поднял глаза. Зря. Кейл сидел слишком близко, слишком нависающе — особенно в этом новом теле, где каждый изгиб мышц и контур лица казался острее и выразительнее. Мягкий свет ламп падал так, что его резкие черты отбрасывали тени на скулах, а Альберу становилось только хуже. Он взглотнул: — Ты.. мешаешь работать, — выдавил Кроссман, с трудом сдерживая предательски дрожащий голос. — О, — Кейл склонил голову набок, притворно удивлённо приподняв бровь. — А я думал, тебе как раз не хватает стимула. И прежде чем Альберу успел что-то возразить, Кейл лениво сполз со стола, но не отступил. Он устроился прямо на подлокотнике кресла, так, что Кроссман оказался почти прижат к спинке. Пространства между ними почти не осталось. Альберу застыл, глаза раскрыты, щёки пылают, а дыхание стало неровным. Каждое мгновение с Кейлом казалось одновременно опасным и захватывающим. Кейл медленно склонился ближе, и между ними остались считанные сантиметры. Его улыбка была спокойной, почти невинной, но в глазах плясали чёрти — он наслаждался каждой секундой этого мучительного близкого контакта. — Теперь работать точно будет сложно, — прошептал он, голос тёплый, едва касаясь губами мочки уха Альберу. — Но, судя по твоему лицу, жаловаться ты явно не собираешься. Альберу сглотнул, отчаянно пытаясь выдавить хоть слово, но из горла вырвался лишь сдавленный, непроизвольный звук, который только усилил удовольствие Кейла. Кейл сделал следующий шаг с кошачьей грацией. Одним плавным движением он соскользнул с подлокотника и опустился прямо на колени Альберу. Тот едва не завалился назад, нелепо вцепившись в подлокотники кресла, словно они могли спасти его от надвигающейся катастрофы. — Кейл.. — выдохнул Кроссман, голос сорвался, превратившись в хрипловатый шёпот. — Да, я, — лениво отозвался Кейл, устраиваясь поудобнее так, словно это место всегда принадлежало ему. Его тон был нарочито спокойным, но каждая деталь в позе кричала о превосходстве — о том, что именно он управляет этой сценой. Кейл устроился у него на коленях с таким видом, будто кресло изначально проектировалось не для одного, а для двоих — и второй в этой паре определённо должен был быть именно он. Одна ладонь скользнула вдоль подлокотника, очерчивая границу пространства, другая — почти небрежно, но слишком уверенно для «случайности» — легла на плечо Альберу. — Удобно, — заключил Кейл, лениво покачивая ногой, словно рассуждал о мягкости мебели, а не о собственном возлюбленном, пойманном в западню. Его губы тронула тень усмешки. — По-моему, это кресло создано для того, чтобы сидеть на тебе. Улыбка Кейла стала шире, когда он заметил, как эрекция мужа заинтересовано дёрнулась, полностью выдавая его. Кроссман резко вдохнул, словно сам от себя не ожидал подобной реакции. Щёки запылали до кончиков ушей, пальцы с такой силой вцепились в подлокотники, что костяшки побелели. Он попытался отвернуться, спрятаться за мнимой невозмутимостью, но Кейл лишь наклонился ближе, почти касаясь губами его уха. Его голос прозвучал низко, тягуче, с ленивым мурлыкающим оттенком, от которого по спине пробегали мурашки. — Может быть, моему дорогому мужу нравится то, что он видит? — нежно промурлыкал он. Кейл прекрасно знал, как действует на Альберу. Его голос, чуть ниже обычного, обволакивал, касания — обжигали, а сама близость сводила с ума сильнее любого вина. Он умел подбирать слова и паузы так, что Кроссман терял самообладание быстрее, чем рушились самые прочные крепости. Альберу, прижатый к спинке кресла, пытался удержать хоть тень достоинства, но всё вышло жалко. Он захлебнулся собственным дыханием, будто воздух внезапно стал слишком редким, и, краснея всё сильнее, всё же пролепетал: — Д-да.. мне.. мне нравится.. Губы Кейла тронула довольная, почти лениво-хищная усмешка. — Правда? — протянул Кейл, наклоняя голову набок. Его взгляд был почти невинным, до нелепости наигранным, будто он не имел ни малейшего отношения к тому, что только что довёл Альберу до дрожи, смачно проехавшись по его члену. Он даже несколько раз медленно моргнул, хлопнув ресницами, словно невинный ангел — если бы ангелы умели так издеваться. Он плавно склонился к самому уху, и тёплый шёпот скользнул по коже Кроссмана: — Скажи мне это, Альберу. Кроссман вздрогнул, пальцы ещё сильнее вцепились в подлокотники. Воздуха будто не хватало, сердце билось слишком громко, слишком быстро. И на мгновение ему действительно показалось, что он задыхается — Да! — голос Альберу сорвался на крик, в нём слышалась и ярость, и отчаянная страсть одновременно. — Мне нравится.. мне нравится то, что я вижу! Он выдохнул так, будто признание вырвали из самых глубин его существа. Тело предательски дрогнуло, дыхание сбилось, и он откинулся на спинку кресла, закрыв глаза когда он обильно кончил себе в штаны, будто подросток. Кейл, довольный проделанной «работой», возвышался над ним, и внезапно их обоих окутал ослепительный всплеск света. Когда сияние рассеялось, Кейл снова стал прежним: хрупкое тело, болезненно бледная кожа и кошачьи, прищуренные глаза, в которых играло едва сдерживаемое удовольствие.