Сон длиною в тысячу лет

Дукс Знамя Клинков Титул, некогда дарованный той, кто показал утерянные свет и надежду после долгого скитания по разрушенным городам. Звание давно утеряно в песках времени, как и связанный с ним человек. С каждым годом бесконечного сна события былой жизни рассеивались в мутных водах, погружаясь на глубину. Звезды гасли на небосводе, как и воспоминания, а пространство сливалось в одно течение под нескончаемую песнь сирены. Ловушка для теора стала её собственной кончиной. В непрекращающейся мелодии звучит не только долг, возложенный на плечи златиуса, но и скорбная дань погибшей императрице. Музыка огнём течёт в золотой крови, выжигая картины прошлого, настоящего и иллюзорного будущего. Всё то, что было и то, чего никогда не будет — останется здесь, в Стиксии. Тысячелетняя борьба с самой собой, с решением, что было принято в роковой день. Тюремщик, который сам запер себя в темнице. Ладони молитвенно скреплены у груди, рот безмолвно открыт, а звуки летят в никуда. Сколько лет прошло в ожидании Спасителя? Она уже и не знает. Но продолжает парить в центре сцены затянувшегося спектакля. Некогда молчаливая, девушка скрещивала клинки в подобии скрипки и несла гибель своим сёстрам под аккомпанемент их воплей, сливавшихся в единую трагичную мелодию, которая ныне звучит в её ушах, в теле, в сердце, неустанно бьющемся в смертельном ритме. Каждый вдох — боль, напоминание о совершённом, кровоточащая рана, смешивающаяся с непокорной душой. Какая ирония судьбы: потушить огонь, сделавший её смысл жизни менее безрадостным, собственными руками. Когда-то она склонялась за спиной Керидры и шептала что-то ей на ушко, вслушиваясь в звонкий смех. Теперь же отголоски тех мгновений тоскливо отзываются эхом в груди. Клетка, в которую она заперлась по своей воле и откуда не сможет выбраться. Даже когда Спаситель прибудет, дабы разрушить оковы, груз вины безвозвратно прижал ко дну и, словно оплëл водорослями, забрав последний огонь, несостоявшийся пир. Затуманенное сознание часто приносит фрагменты грешных мыслей. На них нельзя смотреть, но, поддавшись давлению предательскому зову сердца, глаза закрываются, а одинокие капли собираются в один пейзаж. Она видит её, восседающую на троне, с привычной улыбкой на лице. Рот той открывается, произнося слова, но шум в ушах не даёт уловить приятный голос. Для посланников кланов он грозный, решительный и в меру устрашающий, но не для неё. Любой готов склониться перед уверенной тирадой Цезаря, но она готова стоять на коленях независимо от произнесённых речей. Голос слаще медового нектара, и даже чарующие песни сирены не сравнятся с тем, как Керидра завораживает её. Гисиленса, не отрывая взгляда, делает шаги или срывается на бег, — совсем не понимает, но тень её госпожи не двигается с места, или же она застряла в одной точке. Руки тянутся к той, кто подарила огонь, веру, тепло, но пальцы не ощущают прикосновения. Лишь пустота. Цезарь быстро поднимается с трона и подходит. Внезапно недосягаемая цель оказывается в метре от неё. Гисиленса не может поверить, как чётко виден образ. Хоть королева и ниже, но кажется, будто она всегда была выше, всегда на сотни ступенек впереди. В лазурных глазах на долю секунды вспыхивает тревога. А нет, показалось. Не может Керидра беспокоиться о ней. Но это замешательство на лице столь притягательно, что невольно хочется верить. И Гисиленса верит. Внезапно всё стихает, и через толщу воды до нее доносится странно обеспокоенный голос: — Эй, Гисиленса! Ты меня слышишь?! — громкий звук прорывается в сознание, и она слышит, — да что с тобой? — Да, я... простите, — такой тихий, чуть ли не писклявый тон, и лицо Керидры смягчается на мгновение, а после принимает бесстрастное выражение, вновь окутывая в смертельный холод. Она разворачивается и уходит, так и не заметив отчаянно тянущуюся руку её преданного стража. Гисиленса пыталась спасти её, себя, но тело не сдвинулось с места. Оно было приковано, закопано в песке, и лишь глаза видели, как госпожа распадается на мелкие частицы, смываемые бурлящей пеной. Эхо удаляющегося стука каблуков о пол — последнее, что остается в зале. Сердце болезненно сжимается в тисках, и грудь сдавливает от осознания: это лишь иллюзия, мутная капля в бескрайнем океане. Но так не должно быть. Нет. Только не снова. — Стой! — вырвавшийся из груди собственный крик оглушает. — Передумала? — произносит ли это Цезарь, или же насмешливый разум — сейчас неважно. Важно лишь то, что она вырывается из невидимых пут и бежит к ней, оставляя позади рушущийся по кусочкам зал. Гисиленса вскидывает руку, цепляется за тонкое запястье, словно ловя стремительно уплывающую рыбку, которая гонится за косяком, чтобы исчезнуть с другими сородичами навсегда, и разворачивает Керидру к себе лицом, притягивая ближе. Время замирает для сирены: воздуха больше нет в лёгких, как бы она ни пыталась вдохнуть. Конечности мёрзнут, кровь стынет в жилах — может, так последние кусочки разума пытаются предупредить о неминуемой опасности, об ошибке, которую она совершала сотни раз до этого и которую будет совершать столько же раз потом. Она стоит на краю обрыва, хотя на самом деле парит во сне, и ноги несут вперёд, чтобы в последний раз ощутить свободу полёта, а после почувствовать, как сердце снова разбивается на осколки, которые будут собраны и скреплены в одно целое. Гисиленса будет прыгать, ведь покалывающий жар на кончиках пальцев, сплетённых с ладонями королевы, стоит многократного повторения. И прямо сейчас она летит вниз, в место, полное горечи и скорби, но секунды счастья, когда свободная рука поднимается и вплетается в белые, с небесно-голубым отливом, локоны, чтобы приподнять их лица на один уровень, напоминают то самое пламя, разгоревшееся давным-давно при их первой встрече. Гисиленса наклоняется, оставляя ничтожно мало пространства между ними. Старается запечатлеть каждый миллиметр, хотя образ Цезаря высечен на веках, а её запах заставляет взять контроль над безжизненными лёгкими и дышать, набирая полную воздуха грудь. Она вглядывается в такие родные и одновременно незнакомые глаза и видит в них своё отражение. Словно два зеркальца отражают водную гладь, где рябь от опавшего листочка разносит волны, смывая наваждение. Она подумает об этом позже. Ногти царапают кожу головы, а губы преодолевают жалкое расстояние, напористо прижимаясь к другим. Она ловит удивлённый вдох и чувствует, как две ладошки ложатся на её плечи, чтобы соединить их тела. Одна несдержанная слезинка сирены скатывается по щеке, оставляя мокрый след, как будто ошпаривающий поток лавы, хлынул из извергающегося вулкана, иначе не было бы так больно всего лишь от единственной трещины в сердце. Гисиленса проводит языком по нижней губе и проникает внутрь, встречая ответ в более сильном сжатии плеч. Её руки спускаются к шее, касаются идеально вышитой одежды — точь-в-точь как при их знакомстве — и оглаживают талию. Пальцы впиваются в ткань, хватаясь за оболочку вымысла. Керидра пылко отвечает на поцелуй, не обращая внимания на лёгкий соленый привкус, и обжигает теплом щеки девушки. Она мягко обводит скулы, заправляет выбившиеся каштановые пряди волос. В её голове, как и в теле, пустота — у автора картины не хватит сил заполнить красотой сосуд, не хватит знаний, чтобы постичь внутреннюю глубину морских глаз. Но это сейчас и не нужно. Гисиленса в последний раз проводит руками вдоль спины, а языком — по ровному ряду зубов, чтобы отстраниться и почувствовать пузырящуюся пену эфемерного счастья, утекающегося сквозь пальцы. Она открывает глаза. А перед ней всё та же тюрьма. Собственное самозабвенное пение слышится где-то на задворках сознания. Она не тянется за Керидрой, потому что её попросту нет. Та давно исчезла на лезвии её клинка и рассыпалась на мельчайшие частицы, чтобы осесть неподъебном грузом в расколотом сердце. И вот Гисиленса снова шагнула в пропасть и не жалеет: тепло в ладонях ощущается слишком явно, и совсем не имеет значения, что оно её собственное. Тяжёлый вздох сливается со звуками песни, веки под тяжестью закрываются, и привычное восприятие времени возвращается. Острые осколки соберутся после. Как и всегда. Ноги приведут её к обрыву. Снова. А несколько мучительных недель в голосе будет звучать больше скорби.