Ты из тех редких.

Ты из тех редких, что мог бы встать врагу на мизинцы ног каблуками, объяснив это минутной слабостью. Сиять в кадре и любить чьё-то израненное тело за его чистоту.

Ты из тех редких, что не таешь, но хохочешь, когда по кайфу, как подросток под первым кайфом, вдруг узнал в подъезде, что он многоголос.

Ты из тех редких, что мог бы уткнуться солдату в плечо шенели, видя фотографа между домами, зная, что он это снял...

«Ты из тех редких. Королев Попова.»

У Киллиана очень холодные руки. Я подмечал это каждый раз, когда он в порыве страсти, гнева, радости или нежности проводил своими аккуратными пальчиками по грубой коже моей шеи. Я всегда задавался вопросом, как у человека, у которого внутри постоянно пожар, готовый разгореться в любой момент, может быть такая холодная кожа. Я упрекал его каждый раз, когда он, не предупредив, касался меня. Это было почти больно — чувствовать его мягкую кожу, ласкаться об неё, но не отвечать взаимностью. Я пугался, отстранялся, не позволяя ему лишний раз подойти, дотронуться, пригладить сухие волосы. Ему нравилось, когда я укладывался головой на его колени, а он опускал пальцы в волосы, запутывая их, а потом плавными движениями кисти расчесывая. При этом говорил ни о чём и обо всём сразу. Он никогда не затыкался. Даже во сне умудрялся что-то бормотать. На каждую мою колкость он отвечал нежной, успокаивающей улыбкой. На каждый мой урок — заливистым смехом, соглашаясь со мной. На каждую нашу встречу приходил другой человек. Я всегда знал, что сегодня он такой, а в следующий раз будет другой, но он никогда не менял своих повадок, никогда не отрекался от своих слов, обещаний, клятв. С каждым разом новая, всё более сильная личность приходила на встречи, но как бы он ни менялся, он не отрекался от меня. Он столько раз мог меня заменить на кого-то более разговорчивого, но никогда этого не делал. Он упорно повторял, что ему нужен я. И только я. Не наводки на Скэриэла, как это надо другим, не хороший информатор, а я. Он как-то предложил мне после очередных колких слов: — «Я либо со Скэриэлом, либо мёртв. Третьего не дано.» — «Так давай умрем вместе? Помоги мне, я постараюсь сделать всё, что успею до своего совершеннолетия, чтобы помочь полукровкам и низшим, а после нас убьют.» — его губы тронула такая родная, нежная улыбка. — «Оставим совет и Скэра биться друг с другом, а сами уйдём.» — холодная рука опустилась мне на глаза. — «Я бы хотел, чтоб меня расстреляли, как и мою семью. А ты?» Я тогда не на шутку испугался, подумал, что он спятил. А он просто знал. Знал, что его ждет холодное каменное надгробие. *** После переворота я не знал, куда себя деть. Две стороны просто поубивали друг друга, но ничего в целом не поменялось. На улицах разгром, всем плевать, что ты делаешь. У них более важные дела. Я зашёл в какой-то магазин. Там никого не было, витрины разбиты, зато весь товар стоял на полках. Совесть меня не мучила и не будет мучать после того, как я взял с полки бутылку дорогого виски. В другом магазинчике взял букет белых роз, и в самом последнем — какие-то шоколадные конфеты в розовой упаковке. Я шёл, не замечая ничего вокруг себя. И меня никто не замечал. Шёл долго, ни о чём не думая. Смотрел в затянутое тучами небо. Последний десяток дней пейзаж в Ромусе вообще не менялся — одна разруха, пожары и дым. Как там было в считалочке Скэриэла? Чистокровок больше нет, Ромус быстро сдался. Как оказалось, чистокровки сильнее своры шакалов из запретных земель. Они снова у пристола, и в этот раз куда более серьёзно настроены на изоляцию полукровок и низших. Я дошёл до высоких, чёрных, железных ворот. Сторожей не было. Никого не было. Ворота открылись с тихим скрипом, пропуская меня в обитель скорби. Идя по дорожке, уложенной плиткой, невольно вспоминал дорожки на кладбище в запретных землях — там от дорожки одно название, так протоптанные грязные тропинки. Я продвигался в самую глубь — туда, где захоронена вся династия Берко. Стоя у самой свежей могилы в усыпальнице имени Берко, я не говорил с надгробьем, как это показывали в фильмах, да и если бы хотел — не смог. Горло сжали тиски, не позволяя даже вдохнуть. Как бы мне хотелось услышать его тёплое «привет» над ухом, снова почувствовать его холодные руки на теле, снова послушать его рассказы о какой-то несусветной глупости. Да хоть снова показать, как пользоваться огнестрелом, просто побыть снова рядом. Но этого больше никогда не произойдёт. Меня больше никто не встретит, не обработает даже самые незначительные ссадины, не пригладит волосы. Стояла глушащая тишина, всё словно остановилось, только тёплый ветер обдувал траву у могилы. Я горько вздохнул, глаза неприятно защипало, губы сами собой натянулись тонкой линией. Одна одинокая слеза потекла по щеке. Сначала я поменял завявший букет в вазе, стоящей рядом с могильной плитой, на белые розы. После поставил коробку конфет. Бутылку я не выпускал из рук, пока сам не приземлился рядом. С фотографии на меня смотрел шестнадцатилетний мальчишка, тогда ещё пугающийся всего. Он не улыбался, просто заинтересованно что-то высматривал за камерой. Я открыл бутылку и, пролив немного на надгробье, сделал большой глоток из горла. Как бы я сейчас хотел выпить с ним. По любому поводу, пусть даже чтобы забыться, но главное — с ним. Но должен один, за упокой. Не назначить нам больше встречи. Не придёт он больше, не улыбнётся. Я сделал ещё глоток, а потом ещё и ещё. Сердце щемило, я задыхался. — А ведь у нас ничего не вышло, всё осталось как прежде. Рассудок с каждым глотком всё больше мутнел. Я больше не был в силах сдерживать слёзы. Они покатились по щекам сами по себе. Я скрутился калачиком прямо на могиле Киллиана и пролежал так безконтрольно рыдая до самой ночи.