Wounded Hearts

Утро началось не с грубых криков санитаров, как ожидал Лу, а с монотонного, раздражающе мягкого женского голоса. В коридоре кто-то размеренно и почти сладко объявил: — Все на групповую терапию. Живо. В слове «живо» не было ни капли жизни — лишь сухая команда, растянутая до абсурдного. Лу нехотя приподнялся с кровати, чувствуя, как тело сопротивляется каждому движению. Сон был вязким, как болотная трясина, и теперь липкая тяжесть не отпускала его ни плечи, ни голову. Веки налились свинцом, горло пересохло. Внутри — гулкая пустота, как будто он не спал вовсе. Он бросил взгляд на Мариуса. Тот уже сидел на своей койке, взъерошенный, с привычной, едкой ухмылкой, будто ночи и не было. — Ну что, — протянул он, натягивая серые выданные штаны, — пора слушать, как эти ублюдки будут ныть о своих несчастных жизнях. Сказка дня началась. Лу промолчал. Он понимал — Мариус провоцирует всё вокруг, словно не может иначе. Но в словах была странная, горькая правда. Их повели в просторную, но душную комнату. Белые стены, слишком чистые, будто отмытые до стерильного блеска, давили на глаза. Металлические стулья стояли в круге, словно клетки, расставленные для опытных крыс. В центре — психолог: мужчина в очках, с идеально уложенными волосами и улыбкой, которая казалась нарисованной. Его спокойствие было настолько неестественным, что Лу сразу почувствовал в нём фальшь. Пациенты рассаживались по местам. Лу выбрал крайний стул, ближе к стене, будто это могло сделать его невидимым. Внутри стучала мысль: «Зачем это? Они правда думают, что кучка поломанных людей, вываливших свои трещины наружу, сможет склеить себя обратно?» Мариус сел напротив, развалившись на стуле с демонстративной наглостью. Он закинул ногу на ногу, его глаза лениво скользили по кругу, оценивая каждого — медленно, с хищным прищуром. — Доброе утро, — сказал психолог, сложив руки на коленях. — Сегодня мы попробуем поделиться тем, что нас тревожит. Тревожит? — Лу едва заметно усмехнулся. Меня тревожит всё. Каждая секунда. Каждый вдох. Первым заговорил мужчина лет пятидесяти. Его лицо было серым, как пепел. Голос дрожал: он говорил, что ему снятся кошмары, где жена снова умирает. Слова цеплялись друг за друга, руки мелко тряслись, будто он всё ещё держал её в последний момент. Другие слушали безразлично. Каменные лица, пустые глаза — будто чужая боль была слишком привычной, чтобы шевельнуть хоть что-то внутри. Следующей заговорила девушка, почти девочка. Волосы слиплись, взгляд пустой, как выжженное поле. Она бормотала, что боится зеркал: «они показывают… не меня». Последние слова почти растворились в воздухе. Лу слушал, но не слышал. Слова расплывались в голове в серый шум, превращаясь в единый гул. Они все одинаковые. Каждый со своей трещиной. Каждый застрял в собственной боли. Но что я делаю среди них? Я ведь ничем не лучше… Когда очередь дошла до него, психолог чуть подался вперёд, сложив пальцы домиком, и мягко произнёс: — Лу, а вы? Хотите поделиться тем, что чувствуете? Сердце Лу гулко ударило в груди. Горло перехватило, будто туда набилось стекло. Что сказать? Что внутри пустота? Что каждое утро он просыпается с мыслью, что не должен был просыпаться вовсе? Он открыл рот, но смог только выдохнуть: — Я… не знаю. В тот же миг воздух прорезал громкий смешок. — Ну да, — сказал парень с острыми скулами, сидевший напротив. — У него на руках всё написано. Посмотришь — сразу понятно, зачем он здесь. Лу вздрогнул. Намёк был ядовито прямым. Щёки вспыхнули, взгляд сам опустился на бинты на руках. В груди всё сжалось, дыхание сбилось. Но прежде чем психолог успел вмешаться, воздух разрезал голос Мариуса — резкий, как удар ножа: — Завали. Он наклонился вперёд, его глаза блестели опасным светом. — Ты, блядь, святой? Сидишь тут, вываливаешь своё никому ненужное дерьмо, так ещё и на других указываешь? Лучше за собой следи, пока я тебе зубы не выбил. Парень дёрнулся, скривился, но промолчал, пряча глаза. В круге прокатился глухой, едва слышный шёпот. Воздух стал густым, напряжённым, будто в комнате вдруг не хватило кислорода. Психолог поспешно вмешался, голосом, который был чуть выше обычного: — Мариус… агрессия — это тоже чувство. Но давайте попробуем выразить её словами, не нападением. — Я словами и выразил, — фыркнул Мариус и откинулся на спинку стула, как будто ему стало скучно. — А если кому-то не нравится — пусть заткнется и думает о себе. Лу сидел неподвижно, боясь шевельнуться. Внутри клокотало странное чувство. Зачем он это сделал? Он ведь мог промолчать. Мог подхватить шутку. Но он встал на его сторону. Занятие свернули быстрее, чем ожидалось. Психолог сухо объявил его закрытым. Люди начали подниматься, стулья скрипели по полу, взгляды скользили в сторону Лу. Холодные, цепкие. Будто теперь он был не только «слабым», но ещё и «тем, за кого вступился самый опасный». В коридоре воздух был прохладнее. Мариус шагал рядом, руки в карманах, и на губах его снова блуждала насмешка. Он не смотрел на Лу, говорил будто мимоходом: — Не позволяй этим шавкам есть тебя глазами. Тут сожрут, если сам не зарычишь. Лу хотел что-то ответить, но слова застряли. Он лишь крепче прижал руки к телу. Может, он прав. Может, он и правда выглядит добычей. Но почему ему кажется, что его «защита» звучала как предупреждение, а не как доброта? Их загнали обратно в палату. Дверь за спиной захлопнулась с сухим металлическим гулом, и замок щёлкнул так резко, что Лу непроизвольно дёрнулся, будто это заперли не дверь, а его самого. Воздух в комнате сразу стал тяжелее, вязкий, как в аквариуме: пахло дешевым порошком, влажной, плохо высохшей тканью простыней и ржавым металлом от пружин в кроватях. Лу вдруг ощутил себя зверем в клетке — место было слишком тесным для дыхания, слишком сырым для спокойствия. Он опустился на матрас, ощущая под ладонями шероховатую ткань, и уставился в пол. В голове всё ещё мелькали взгляды с терапии: липкие, прожигающие, те самые, от которых хотелось исчезнуть под кожей. Лу чувствовал, что его разглядели слишком глубоко, будто сорвали защитную плёнку. И всё же — в странном, болезненном ощущении было что-то ещё. Тень защиты? Или иллюзия? От кого именно — он сам не мог понять. Мариус же рухнул на свою койку так, словно вернулся домой с цирка. Закинул руки за голову, раскинул ноги, и тонкая больничная кровать стала выглядеть как трон, на котором он царствовал безраздельно. В уголках губ мелькала насмешливая ухмылка, словно терапия для него была не пыткой, а игрой, в которой он получил очко. Тишина в палате стала глухой, как вата в ушах. Лу не выдержал: — Зачем ты это сделал? Голос предательски дрогнул, вышел хриплым, детским — и Лу ощутил укол стыда. Мариус медленно повернул голову с ухмылкой на губах. Его взгляд был долгим, пристальным, слишком внимательным, как будто он перебирал Лу по кусочкам. — Что именно? — Защитил меня, — Лу сжал кулаки, так что ногти впились в ладони. Маленькая боль помогала не дрожать. — Ты ведь мог промолчать. — Мог, — равнодушно согласился Мариус. Его губы дёрнулись, словно от сдержанного смешка. — Но не захотел. — Почему? — Лу почувствовал, как тревога внутри закипает, пульсируя в висках. Мариус приподнялся на локоть. Его глаза блеснули, в них появилась опасная, колючая искра. Он смотрел так, будто видел не бинты на руках, а то, что скрывалось глубже. — Потому что интересно. — Интересно? — Лу нахмурился, пытаясь не выдать, как сердце ударилось о рёбра. — Ты, — голос Мариуса стал ниже, чуть хриплый. Он склонил голову, будто разглядывал редкий экспонат. — Ты не такой, как они. Слишком живой. Слишком смотришь. Слишком цепляешься за себя, хотя уверен, что развалишься. И мне любопытно — сколько ты выдержишь. Щёки Лу вспыхнули, дыхание стало неровным. «Я живой?...» Он резко отвёл взгляд, но слова Мариуса уже врезались в него, как нож. — Я не настолько живой как ты думаешь, — выдохнул он тихо, скорее себе, чем ему. На губах Мариуса появилась медленная улыбка — не добрая, а испытующая. — Тогда докажи. Себе. Мне. Всем этим шавкам. Он сел, наклонился вперёд, уперев локти в колени. Между ними оставалось всего несколько шагов, но Лу чувствовал эту дистанцию как напряжённую струну, готовую лопнуть. Взгляд Мариуса скользнул к его забинтованным рукам и задержался там чуть дольше, чем было нужно. — Знаешь, — его голос стал почти шёпотом, низким, вязким, — ты всё время смотришь на меня так, будто ждёшь удара. Он сделал короткую паузу, и уголок губ дёрнулся. — А может… ты ждёшь чего-то другого? Лу застыл. Сердце билось так громко, что ему казалось — стук отдаётся в стенах палаты. Грудь будто сдавило невидимым обручем. Он хотел отвернуться, но взгляд вцепился в ухмылку Мариуса, в глаза, где помимо агрессии было что-то ещё — невыносимо близкое, тянущее, от которого хотелось бежать и оставаться одновременно. Мариус первым разорвал контакт, лениво откинулся назад, снова заняв свой «трон». — Здесь либо рычишь, либо гниёшь, Лу, — бросил он с ленивой хрипотцой. — А я хочу посмотреть, что ты выберешь. Лу лёг на спину, уставился в потолок, где от штукатурки свисали мелкие трещины. Дыхание не желало выравниваться. В голове крутилась мысль: это не защита. Это испытание. И странным образом — приглашение. «Почему он бросает мне вызов… и почему я хочу его принять?» *** Коридоры пахли хлоркой и затхлостью, когда санитары повели пациентов в столовую. Шаги гулко отдавались в стенах, будто сама больница дышала этим строем. Лу шёл рядом с другими, стараясь быть незаметным, но чувствовал, как лопатки сводит от чужих взглядов. После того дня на терапии он уже знал: теперь все смотрят иначе. Дверь столовой распахнулась. Тесное, душное помещение, наполненное запахом разваренной капусты и кипячёного молока. Мисочки с едой стояли рядами на подносе, будто одинаковые порции наказания. Но главное — как только Лу шагнул внутрь, десятки глаз впились в него. Кто-то не скрывал ухмылки, кто-то шептался, а кто-то смотрел прямо, оценивающе, как на чужака, которому не место. Лу опустил голову и взял поднос. Руки дрожали, но он старался держаться прямо. Он выбрал место у стены, подальше от центра, и сел, надеясь раствориться в толпе. Но стоило ему коснуться ложки, как напротив него поставили поднос. Стул заскрежетал по полу, и на соседнее место сел Мариус. Лу замер. Сердце ухнуло в пятки. Мариус усмехнулся, облокотился на стол и произнёс громко, так, чтобы слышали все вокруг: — Ну что, партнёр, обед по расписанию? Тишина в зале будто качнулась. За соседними столами тут же поднялся рой шёпота. Кто-то прыснул в кулак, кто-то переглянулся. Все смотрели — на них двоих. Лу почувствовал, как кровь приливает к лицу. В груди тесно, будто он оказался под прожектором. «Зачем он так? Зачем делает это на виду у всех…» Мариус, словно не замечая шёпотов, спокойно взял ложку, попробовал капусту и скривился. — Отрава. Но с тобой, может, даже и сойдёт за еду. Он сказал это вполголоса, но ровно так, чтобы Лу услышал — и чтобы другие видели их близость. «Что с ним? Почему он говорит так как будто мы с ним... » Лу быстро отогнал эти мысли Взгляды стали острее. Он чувствовал их на коже, как иглы. Словно все пытались понять — что связывает его с этим человеком, от которого сами предпочитали держаться подальше. Он хотел что-то ответить, но слова застряли в горле. Мариус же смотрел на него спокойно, с лёгкой насмешкой — и в этом спокойствии было больше власти, чем в крике санитаров. И вдруг шум стих. В их сторону шёл один из пациентов — высокий, жилистый, с острым лицом и глазами, в которых горело раздражение. Его шаги были медленными, нарочито громкими. Остальные затаили дыхание. Он остановился прямо у их стола, не глядя на Лу — только на Мариуса. — Что, теперь у тебя щенок? Слова упали, как камни. Лу замер, чувствуя, как сердце ударилось в грудь. В ушах зазвенело. Мариус даже бровью не повёл. Продолжал есть, лениво, будто собеседника рядом не существовало. — Щенки хотя бы верные, — сказал он спокойно, с насмешкой. — В отличие от шавок, которые только тявкают. В зале прокатился смешок, кто-то закашлялся, скрывая улыбку. Лу почувствовал, как все взгляды вонзаются ещё сильнее. Пациент, остановившийся у их стола, перевёл взгляд на Лу с издевкой, склонившись чуть ближе. — Ну что, малыш, — процедил он громко, так, чтобы слышали все. — Тебе нравится трахаться с ним? В столовой разом зашумели. Кто-то прыснул от смеха, кто-то присвистнул, кто-то шептал откровенно и жадно, как зритель на арене. Лу ослепло покраснел, будто его ударили. Воздуха стало мало, грудь свело от унижения. Он хотел отвернуться, но Мариус перестал есть. Его ухмылка исчезла. Он медленно поднял взгляд на наглеца — и в этом взгляде не осталось ленивой игры. Там было холодное, тяжёлое, как лезвие, обещание. — Повтори, — произнёс он тихо, хрипловато. Пациент ухмыльнулся шире, будто нарочно бросая вызов. — Я говорю то что, все думают, что ты его… Договорить он не успел. Стул Мариуса с грохотом отлетел назад, а его кулак врезался в лицо наглеца так резко, что тот отлетел в сторону, ударившись о соседний стол. Металлические подносы грохнули на пол, еда разлетелась по плитке. Шум столовой превратился в рев. Кто-то вскочил, кто-то закричал, санитары ринулись вперёд, но Мариус уже нависал над тем парнем, сжав кулаки, готовый врезать снова. — Ещё раз откроешь пасть про меня или про него— я вырву тебе язык, — прорычал он, и в голосе не было ни тени шутки. Парень, держась за лицо, не смел поднять глаза. Санитары схватили Мариуса за плечи, но он не сопротивлялся — только бросил последний взгляд вниз, полный презрения, и позволил увести себя. А Лу сидел на месте, обхватив поднос так сильно, что побелели пальцы. Он не мог выдохнуть, не мог даже пошевелиться. Внутри всё смешалось: страх, шок… и странное чувство, которое он не мог объяснить. Шёпот в столовой стал ещё громче. Теперь говорили только об одном: о них. «Он сделал это ради меня… Но какой ценой? Теперь их взгляд будет врезаться сильнее. Теперь я точно не смогу больше прятаться» *** Холод ударил сразу — липкий, вязкий, пробиравший под кожу. В изоляторе всегда было сыро и промозгло: стены дышали плесенью, пахло ржавым железом и затхлой водой. Свет из крохотной решётки под потолком едва пробивался внутрь — мутные, размытые полосы ложились на бетон, будто следы старых шрамов. Дверь захлопнулась с гулким звоном металла. Тишина после этого звука стала оглушающей. Мариус остался стоять, дыша так тяжело, будто в груди сидел зверь, рвущийся наружу. Руки были жёстко стянуты ремнями, ткань смирительной рубашки натягивалась до боли, плечи ломило, кожа саднила от натёртостей. Но он почти не чувствовал этого. Эта боль была привычной — и именно поэтому не страшной. Он усмехнулся в пустоту, хрипло, как зверь, рыкнувший сам себе, и склонил голову к сырой стене. — Ну что, Мариус, опять герой, да? — прошипел он сквозь зубы. — Снова сделал вид, что всё под контролем. Глаза на миг зажмурились — и перед ним вспыхнуло лицо Лу. Бледное, испуганное, с губами, прикушенными до белизны, с дрожащими руками. Мариус рванул плечами, пытаясь вырваться, но ремни только сильнее врезались в тело. Горло сорвалось в хрип. — Чёрт… — губы скривились, но не в привычной ухмылке. — Зачем он лезет мне в голову?.. Тишина изолятора была не пустотой — она гудела, пульсировала, словно насмешка. Где-то в углу ритмично капала вода, и каждый звук бил в виски, как отсчёт. Он медленно опустился на бетон, спина скользнула по ледяной стене. Воздух был густой, влажный, тяжёлый — каждый вдох словно резал горло. Мысли били в голову, как молот, не давая спрятаться. «Слабак. Щенок. Все так думают… А я сижу здесь и думаю о нём. О том, как он смотрел на меня, когда я разбил тому рожу. В его взгляде был страх… но не только. Там было чёртово "что-то другое".» Мариус закрыл глаза, откинул голову назад, шумно втянул воздух. Имя сорвалось само, глухо, едва слышно: — Лу… Губы дёрнулись в кривой, упрямой улыбке. — Ты даже не понимаешь… — прошептал он в полумрак. — …что я уже весь твой. За дверью послышались шаги санитара, металлический скрип засовов. Мариус резко вскинул голову, глаза вспыхнули злостью. Он снова натянул маску — привычную. Взгляд холодный, губы сжаты в ухмылке, словно здесь он король, а не пленник. Но в груди всё равно оставалось другое: горячее, пульсирующее, невыносимое чувство, которое он никому, никогда не позволил бы увидеть. *** Утро началось, как всегда: хлопки дверей, тяжёлые шаги санитаров по коридору, их монотонные, бездушные голоса, раздающие приказы. Но для Лу всё это звучало глуше, словно доносилось сквозь толщу воды. Каждое слово теряло чёткие очертания, а в голове было только одно — вчерашнее. Шум столовой, кровь, ярость Мариуса. И то, что всё это было связано с ним. Когда дверь скрипнула, Лу даже не успел осознать — просто поднял голову. Два санитара втолкнули в палату Мариуса. Держали его за руки, будто боялись, что тот кинется прямо сейчас. Но он не сопротивлялся. Наоборот — шагал сам, медленно, тяжело, и на лице играла тёмная, хищная улыбка. Как будто он вернулся с победы, а не из изолятора. Рубашку с него уже сняли, но запястья горели красными полосами от ремней, кожа в ссадинах. Волосы спутаны, губа разбита, на скуле расплывалась синяя тень удара. Он выглядел так, будто ночь провёл на ринге. Но глаза… глаза сверкали — живые, голодные, дикие. Санитары усадили его на койку и, щёлкнув замком, вышли. Дверь захлопнулась, и тишина повисла вязкая, будто густой туман. Лу сглотнул, но горло сдавило. Слова не шли. Он только смотрел, как Мариус вытянулся на жёстком матрасе, закинул руки за голову, будто ничего не произошло. И ухмыльнулся — лениво, вызывающе, как всегда. — Боялся, что меня не вернут? — голос был хриплый, сорванный, но в нём по-прежнему жила дерзость, от которой у Лу свело живот. Он почувствовал, как внутри всё сжалось. Хотел сказать «да». Кричать «да». Но вместо этого едва выдавил: — Ты… выглядишь ужасно. Мариус дёрнул уголком губ, усмехнувшись. — А ты — слишком пристально смотришь. — Его глаза прищурились. — Нравится? Лу резко отвёл взгляд, но слишком поздно — Мариус уже заметил, как его щёки вспыхнули. — Скажи честно, — Мариус приподнялся на локте, и в его взгляде появилось что-то хищное, скользкое. — Пока я там сидел, ты думал обо мне? Сердце Лу стучало так громко, что он слышал его удары в висках. Думал? Каждую чёртову секунду. Боялся, злился, винил себя — и вместе с этим чувствовал другое. Жгучее, опасное. — Я… — слова застряли. Воздуха будто не хватило. Мариус улыбнулся шире. Но это уже не была его обычная ленивая ухмылка. В ней не было игры. Взгляд стал темнее, почти опасным. — Вот и хорошо, — сказал он глухо. — Потому что я думал о тебе. И это злит меня куда больше, чем эта чёртова рубашка. Лу вскинул глаза и встретился с ним. И вдруг понял: больше всего его пугает не Мариус, не санитары за дверью, не стены этой больницы. Пугает то, что он сам хочет услышать больше.