Потому что больно, Мо Жань

      Как же Чу Ваньнин его любил.       Безумно любил.       Любил, что бы тот не делал.       Любил.       И ненавидел себя за это.       Каждый раз, когда Тасянь Цзюнь унижал его, называя своей наложницей, и всячески указывал Чу Ваньнину на его новый статус.       Каждый раз, когда Тасянь Цзюнь силой разжимал его челюсти.       Каждый раз, когда Тасянь Цзюнь больно дёргал за чернильные волосы, наматывал их на руку, пресекая привычку Чу Ваньнина отворачиваться, и заставлял смотреть в глаза.       Каждый раз, когда пьяный Тасянь Цзюнь заваливался в Павильон Алого Лотоса, сгибал его пополам словно куклу и брал.       Каждый раз, когда Тасянь Цзюнь его насиловал. Игнорируя любое сопротивление и попытки вразумить, он с силой вжимал Чу Ваньнина в красные простыни, душил, бил и бесконечно долго удовлетворял свои безумные желания.       "— Помни свое место, учитель.       — Ты же сам согласился стать моим, учитель.       — Смотри на меня, учитель.       — Попроси меня, учитель.       — Возьми его, учитель."       Чем жестче вел себя император, тем хуже отвечал ему Чу Ваньнин. Были времена, когда они открыто враждовали. Стоило Чу Ваньнину зайти в спальню, гордо подняв острый подбородок, как напряжение становилось осязаемым. Казалось, зажги спичку — и все покои императора в миг вспыхнут ясным пламенем и взлетят на воздух.       Чу Ваньнин колол строгим взглядом точно ледяными шипами. Кусался, извивался в отчаянном сопротивлени, плескался ядом на любое высказывание в свою сторону... А после Тасянь Цзюнь мстил. Приходил с гадкими таблетками, которыми щедро кормил учителя.       Чу Ваньнин ненавидел это.       Поганое снадобье, которое лишало его всего человеческого. Таблетки, микстуры, мази... Кто только это придумал?! Горький яд, который заставлял учителя вести себя словно жадное до удовольствий, похотливое, сумасшедшее животное.       В такие ночи Чу Ваньнин был вообще не похож на ледяное изваяние. Он горел, страстно отдавался императору, плавился от малейшего прикосновения и открыто стонал. Он был готов исполнить любой приказ Тасянь Цзюня, насаживался сам, двигался, хватался руками за крепкие плечи, до ярких отметин кусал бледную кожу, обвивал длинными ногами его талию, кричал и выгибался...       А на утро хотелось умереть.       Радовало одно: после таких ночей их негласная война останавливалась, и император пребывал в добром расположении духа на протяжении какого-то времени.       Чу Ваньнин отдал бы душу за такие мимолётные мгновения, когда Мо Жань был живым человеком. Не безумным императором, а именно человеком, который мог спокойно рассказывать о прошедшем дне, смеяться и поддерживать беседу.       Когда Мо Жань приходил в Павильон Алого Лотоса, пил ароматный чай и улыбался своей бледной, но действительно искренней улыбкой.       Когда Мо Жань гулял с ним в саду, бормоча какую-то непринужденную ерунду.       Когда снежной зимой Мо Жань согревал его замёрзшие руки горячим дыханием, а этим же вечером довольно любовался учителем в новом меховом плаще.       Когда Мо Жань усаживал учителя себе на колени и кормил засахаренными фруктами.       Когда Мо Жань его целовал. Так нежно, неторопливо и по-настоящему ласково. Не заставляя, не принуждая силой, не ставя условия... Просто целовал, крепко обнимая учителя за тонкую талию.       В такие моменты Чу Ваньнин таял, а его раненое сердце колотилось так быстро и громко, что грозилось вырваться наружу. Тогда учитель комкал в пальцах воротник императорских одежд, чтобы скрыть дрожь, вставал на носочки и целовал в ответ по-настоящему желанно.       В первый раз, когда Чу Ваньнин проявил подобное рвение, Тасянь Цзюнь силой толкнул его на кровать, пресекая последовавшее возражение. В ту ночь распаленный император был энергичен и жесток, терзая хрупкое тело до полного собственного удовлетворения, а после неоднократно корил себя за поспешность, когда понял, что учитель извлёк соответствующий урок. После этого Мо Жань много раз просил и приказывал ответить на поцелуй, но Чу Ваньнин лишь упрямо сжимал губы и отворачивался. Потребовалось слишком много времени, чтобы он вновь отважился это сделать.       Сам же Чу Ваньнин страдал при любом раскладе: не физически так морально.       Любил, любил, конечно же он его любил! Так болезненно и неправильно! И, конечно, хотел целовать. Хотел коснуться губами бледных губ, коснуться пульсирующий венки на шее, ямки между ключицами...       Но раз за разом император преподавал ему жестокие уроки, заставляя вновь и вновь закрываться в себе, пока внутренности разрывались от боли.       Он был поистине непредсказуем.       Одни и те же действия раз за разом приводили к разным результатам. В одну из ночей Чу Ваньнин так устал от терзаний, что вновь задумался о смерти. Он отрешённо смотрел на красный балдахин кровати, невесомая ткань ходила из стороны в сторону из-за яростных движений императора. Учитель, казалось, уже не чувствал ничего ниже пояса, когда в отчаянном, и даже самоубийственном, желании расцепил побелевшие пальцы, сомкнувшиеся на алых простынях, притянул Мо Жаня за шею и поцеловал в приоткрытые губы.       Тело императора неожиданно вздрогнуло, а резкие толчки замедлились почти полностью. Он плавно опустился на локти и, целуя в ответ, прижался к Чу Ваньнину всем телом — кожа к коже.       — Учитель, почему ты плачешь?       Почему?       Потому что больно, Мо Жань.       Очень больно.       Он никогда этого не говорил.       Этот невероятно сильный человек, казалось, был богом.       Он мог все.       Мог неустанно сражаться со злыми духами, демонами и прочей нечистью.       Мог создавать невероятные защитные барьеры, мастерить стражей круглыми сутками.       Мог сражаться один против целой армии марионеток.       Мог жить в заточении, терпеливо снося выпады императора.       Почти все мог.       Но, несмотря ни на что на свете, он не мог бороться с самим собой.       Да и вряд-ли когда-либо правда этого хотел. Что бы он делал, отказавшись от этого чувства? Отказавшись от Мо Жаня? Разве он мог?       — Убей меня, Мо Жань,— говорил он.       Просил.       Плакал.       Сильнейший человек с несгибаемым характером рыдал в руках императора, умываясь горячими слезами, молил о смерти, но...       Его болезненная любовь поистине не знала границ.       Чу Ваньнин снова и снова выбирал его, своего ученика.       Что бы тот не делал.