Мрачные звонки.

Авантюрину смешно, когда аппарат называет цену в тысячу кредитов.  Нелепые купюры в его тонких пальцах шуршат, когда он без раздумий скармливает их автомату. Лишь на задворках сознания думает: а что, если он заплатил, а сны закончились? Затем сам же себя одёргивает: тысяча – не сумма, за которую стоит переживать.  И никогда не станет ею снова. Трубка греется от его ладони. Гудки, тягучие и медленные, падают в тишину улицы каплями патоки. На рекламных щитах любят повторять, что Пенакония никогда не спит, а в краю развлечений всегда есть, чем заняться. Но сейчас посреди рая гедонизма он один, и даже инструменты и гачапоны молчат, набираясь сил перед новой сменой. Через несколько часов здесь снова будут цокать каблуки, звучать громкие рекламные слоганы и заходиться в эмоциональных припадках скрипки и тромбоны, но сейчас… …в трубке щёлкает.  Воцаряется тишины, до того осязаемая, что Авантюрин чувствует её вес на своих плечах. Она тянется так долго, что он почти принимает это за шутку, но вдруг слышит плеск воды.  Он слышит, как волны, одна за одной, накатываются на песчаный берег и снова уходят в море, что-то шепча. Авантюрин закрывает глаза и решает представить в деталях всё, что услышит. Почему-то вóды моря в его снах – чёрные.  Мелкие капли дождя бьют по поверхности воды. Они надоедливые, досадные и наверняка холодные. По песку ступают в обуви с деревянной подошвой, и дерево с характерным, неуместно забавным в таком окружении звуком вторит ритму гудков, которые Авантюрин слышал минутой ранее, и шлёпается о стопу. Вдалеке ему слышится смех и разговоры. Голосов много, и все они спокойны и доброжелательны. На тихие вечерние разговоры между ним и сестрой это похоже куда больше, чем на степенные разговоры Опорных Камней на общих собраниях. В людях, которых Авантюрин не видит, слышится жизнь, тепло и свет. В бархатной темноте под закрытыми веками ему видится, как она стоит на берегу, в отдалении от толпы людей, и отрешённо наблюдает за их праздником.  Их улыбки и взгляды обращены друг к другу, но никогда – к ней. В этом есть что-то такое знакомое, что под рубашкой его сердце сжимает безжалостная рука отголосков прошлого.  Он был таким же. Он был там же – но на другом конце Вселенной. Это гнетущее одиночество и наблюдение за жизнью других сквозь мутное стекло – то, что роднит их и делает ближе. В этом он уверен крепко.  И всё же Авантюрин не двигается и не вешает трубку. В том, что даже во сне она находится по ту стороны черты жизни, именуемую «существование», есть что-то удручающее. Ему почти жаль её. Почти. Но… …разговоры не стихают. Однако их становится меньше, и к ним примешиваются странные звуки. Так в записи на пластинке – раритет в их время, доступный лишь тем, кто упорен и богат, – всегда безошибочно слышишь, где игла перескакивает, и всегда явно, как шуршит винил под остриём. Лишь спустя время, когда шум и уютный гомон бесед невидимых людей смешиваются в равных пропорциях, он понимает, что происходит на самом деле.  Тело Авантюрина сковывает холодом, между бровей пролегает хмурая складка, и вместе с тем – ему хочется горько рассмеяться: ничего удивительного в том, что он не узнал этот звук сразу, нет. В конце концов, откуда ему знать, как умирают люди от переизбытка воды? Невидимые фигуры в её сне тонут – и всё равно продолжают жить до последней секунды, создавая из истончающихся нитей последние обрывки воспоминание, которые поглотит Небытие, скрывая в своей тени гаснущие искры живых судеб.  Ему слышится шорох ткани. А затем – её шёпот. Тихий, холодный, хрупкий настолько, что он ломается об этот шум.  А затем – всё затихает.  Не только разговоры и плеск воды в десятке, сотне горл, но и море, и шелест песка. Её шаги удаляются в абсолютной тишине, и слышно лишь, как деревянная подошва бьётся о пятки с каждым шагом, пока даже этот ритмичный звук не стихает. Густая тишина выпускает его из плена. Оглушённый ею, Авантюрин не торопится открывать глаза, запечатлевая до последней минуты перед своим мысленным взором её силуэт, исчезающий в темноте. Почему-то она видится ему в бледно-сиреневом кимоно с длинными рукавами.  В очередной раз нить, способная связать их, ускользает из его пальцев: в момент, когда ему кажется, что он нашёл точку соприкосновения, которая объединит их, но не изничтожит, она оказывается недостижима.  Его жизненная трагедия – грандиозное представление, но для её масштаба подходящей сценой будет лишь сама Вселенная. Такое не купишь ни за какое количество денег и ценных связей. Авантюрин вешает трубку на рычаг, и аппарат жалостливо бренчит от этого, словно прощается с ним. Этой ночью, впервые за долгое время, ему не снятся кошмары. Только темнота, шелест волн и алые тонкие губы, воспевающие Всеобщий Конец на самом дальнем краю Вселенной. В этом сне Авантюрину зябко, холодно – но не страшно. Будто он знает, что сейчас она провожает не его.  Будто момент, когда его снова поведут к границе Бытия, будет особенным.