Кошка без когтей

      Кошки не умеют привязываться, не умеют любить. Маомао делит с кошками не только имя, но и эту занимательную черту. Это ее спасение и ее же проклятие что в квартале красных фонарей, что во дворце. В местах, где любовь — валюта, она беднее самого последнего нищего. У нее есть только она сама… впрочем, это уже немало.       Она прячется по углам, кутается в собственную незаметность, точно в уютную шубку, и просто старается выжить. Длится это “просто” недолго — даже она, со своей тусклой шерсткой, умудряется привлечь внимание. Сорняк посреди роскошного сада, кошачья лапка на клумбе из роз.       Лапка эта обманчиво-мягкая, и когда некто выбирает сделать из нее удобную, послушную пешку, все идет напрекосяк.       Маомао покладистая, но не мягкая. В обычной жизни грации она лишена, и все-таки с той же ловкостью, с какой своенравные кошки уворачиваются от нежеланных рук, Маомао ускользает из цепкой хватки Джинши.       Кошку не удержать рядом силой, даже если кошка сама этого не знает. В ход идут всевозможные уловки и хитрости, на которые вредный евнух оказывается удивительно находчив, и Маомао только и остается, что скалить зубы и держать ухо востро.       Кошка шипит и бьет лапами, но когтей почему-то не выпускает. Да и есть ли у нее когти?       Маомао ловко обезоруживает свою мурчащую тезку, чтобы та не поцарапала ненароком принцессу, и отрешенно размышляет о том, что она и сама лишена когтей. Во дворце она не кошка, мышка скорее — простая служанка, даром, что при императорской фаворитке. Она беспомощна, беззащитна и не в праве отказывать сильным мира сего.       Когда Джинши касается ее плеча, она уже даже не шипит — только фыркает. По началу, бывало, била его по рукам, да только это бесполезно. Джинши непробиваемый и упрямый, а Маомао не любит напрасных усилий. На словах она отрывается с лихвой, то про себя, то вслух. Это не сбавляет напора приставучего евнуха, но хотя бы веселит окружающих. Чем не польза?       Кошки, впрочем, все-таки не про пользу. Гуляют сами по себе, урчат в свое удовольствие и тотчас сбегают, если что-нибудь не по нраву.       Маомао из дворца не убежать. Да и нужно ли? При дворе у нее есть работа, есть доступ к редким травам и ядам, есть загадки, которыми она утоляет свое любопытство. Есть, конечно, и минусы — самый большой из них носит улыбку настолько фальшивую, что Маомао передергивает от одного только намека на нее. Определенно, жизнь во внутреннем дворе была бы сущим раем, если бы не один бестолковый евнух.       То, что он бестолковый только в ее картине мира, Маомао не беспокоит и не волнует. Ее волнует беременность Гекуё, волнует папаша, оставшийся без присмотра, волнует безоар, который она до сих пор в глаза не видела. От всего остального она только отмахивается да скалится, когда тянут руки, куда не следует.       На охоте их роли меняются, и как-то так получается, что руки тянет уже она. Будь она кошкой, точно бы выгнула спину и пошла в атаку, но она этого почему-то не делает. Только пытается выскользнуть из цепких рук с недовольным, несчастным мяуканьем. Ей себя до одури жалко, а еще отчего-то неловко смотреть Джинши в глаза.       И вовсе она его не прощает за то, что случилось, она просто очень хочет свой безоар. И если до этого она собиралась разработать лекарство, чтобы помочь ему вырастить утраченное, то теперь скорее сама ему что-нибудь оторвет, если этот дурак попадется и потянет ее за собой.       Кошка демонстративно воротит морду от всего, что ей не нравится. Были бы когти, рвалась бы к свободе, ни за что бы его к себе не подпустила… но их у Маомао нет. В этом ее беда, и в этом же – оправдание. Говорят, кошки привязываются не к людям, а к месту — должно быть, то же самое случилось и с Маомао, потому-то она все реже думает о свободе. Наверное, именно так первая дикая кошка и стала домашней — променяла свободу на безопасность. Да вот только променяла ли, или по-настоящему обрела?       Она играется со шпилькой, которую столько раз грозилась продать, и не хочет думать о том, кто ее подарил, но не думать почему-то не получается. Глупо, да и только. Так же глупо, как верить, будто силуэт воина, мелькнувший под стенами крепости, может принадлежать придворному евнуху.       Когда она во второй раз оказывается за пределами дворца, она может все прекратить. Не только может, но и должна. Ей больше не грозит виселица за секрет евнуха-не-евнуха, она больше не взаперти в стенах внутреннего дворца. Она даже к Джинши больше не привязана, потому что никакой он не Джинши, а…       …а она все равно зовет его так.