Монстр

пора бы забыть всё,

но снег снова падает вверх.

звёзды, скользя по щеке,

поют о тебе.

- «без края».

      «Сухо-я, сегодня я кашлял кровью».       «Сухо-я, мир без тебя такой отвратительный и серый».       «Сухо-я, я так скучаю».       Напечатанные на клавиатуре буквы кажутся ненастоящими, искусственными и чужими, будто это не Шиын, а кто-то другой нажимал на них, выстраивая кривые предложения-признания. Мигающая на экране строка ввода провоцирует подступающую мигрень прийти быстрее. Шиына не устраивает ничего из написанного, поэтому он стирает всё, останавливаясь на следующем варианте:       «Сухо-я, зима без тебя такая холодная».       Шиын врёт даже в сообщениях, которые никто никогда не прочитает. Надо же, и когда только он наловчился быть таким хорошим лжецом?       Отправлено, не прочитано. Шиын пустым взглядом смотрит в режущий ярким светом глаза прямоугольник до тех пор, пока тот не гаснет, и убирает телефон в карман. Вечерние сумерки окончательно захватывают безмолвный коридор больницы, погружая его во мрак. Даже длинные лампы на потолке не горят – лишняя трата электричества, да и посетителей в такой поздний час обычно нет. Ну, если не считать странного молчаливого мальчишки на медицинской скамейке, чьему появлению медсёстры каждый раз почти искренне удивляются, ведь больницы – последнее пристанище молодых людей. Подростки, у которых есть неизлечимо больные родственники, - и те не являются сюда с таким постоянством, как этот юноша.       Шиын поднимает голову, взором утыкаясь в потолок. По потолку ползут трещины от высохшей штукатурки.       Сегодня у Шиына нет сил зайти в комнату напротив. Просто нет. Чувство вины кусает ядовитой змеёй, но он ничего не может с собой поделать. Всё, на что Шиына хватает – деревянными ногами дошагать до двери с небольшим матовым окошком и провести по стеклу кончиками неловких пальцев.       Однако этого хватает, чтобы едва затихшая боль в груди вновь проснулась, заскреблась изнутри беспощадным монстром, заставляя Шиына согнуться пополам.       Шиыну приходится несколько минут просидеть на корточках, стиснув живот руками и уткнувшись лицом в крепко сжатые колени, прежде чем боль отступает, ровно настолько, чтобы позволить ему снова двигаться.       Пора возвращаться домой.       

***

      Из обратного пути Шиын не запоминает ничего — ни мелкого холодного дождя, колющего лицо; ни поездки на автобусе, продлившейся дольше, чем обычно; ни какого-то спешащего по своим неотложным делам мужчины в пальто, так сильно толкнувшего его на пешеходном переходе, что Шиын чуть не упал. Он бредёт как в полудрёме, в полусне, спасаясь мышечной памятью, не замечая никого и ничего, не видя и не слыша. Люди, улицы, огни фонарей и магазинных вывесок, голые деревья — размытая водой акварельная картинка, на которой нельзя ничего разобрать. Визг машин, брызги разрезаемых их шинами луж, чужой разговор по телефону, музыка из кафе на углу — непрекращающийся белый шум.       Шиын приходит в себя только тогда, когда перед глазами встают очертания знакомой квартиры. Безжизненно-чистого пространства равнодушных серых стен. Тишина почти могильная, нарушаемая лишь монотонным гудением холодильника да едва слышимым тиканьем часов. Матери вновь нет дома.       На кухонном столе Шиын находит записку, набросанные в спешке отрывистые строки: «Прости, мне поставили внеплановую лекцию. Вернусь поздно ночью. Ужин в холодильнике, пожалуйста, поешь. Не скучай. Целую».       Оставленный в холодильнике стейк кажется злобной насмешкой – от одного лишь запаха мяса к горлу комом подкрадывается тошнота, Шиын даже не притрагивается к нему. Рядом стоит какая-то упаковка, и под ней лежит ещё одна записка: «Шиын, это шоколадный торт. Купила сегодня утром в кондитерской. Побалуй себя». И пририсованное в конце подобие сердечка.       Шиын не узнаёт свою мать. Всё это настолько не похоже на тот образ, который сохранился у него в голове, сформированный годами молчания и отсутствия, что Шиыну иногда начинает казаться, что он живёт не со своей родной матерью, а с каким-то другим, ранее незнакомым ему человеком. Надо отдать ей должное – после того, как Шиына исключили из школы, она действительно вспомнила о существовании у неё сына, живого мальчика, а не идеального робота. И она действительно старалась – перевезла Шиына в свою квартиру; сопровождала его на каждом сеансе к психологу, кивая головой и слушая врача так внимательно, будто лекарства выписывались ей самой; готовила ему – пусть и неумело – еду, воспламенившись святой идеей наладить питание сына; каждый вечер расспрашивала его о прошедшем дне. Но всё это было не то. Возможно, когда-то Шиын и мечтал, всем сердцем мечтал об этом – он не мог вспомнить, когда именно, – но сейчас было уже поздно. Дыра в его груди достигла гигантских размеров и ничто – ни совместная жизнь вместе с матерью, ни её ласковые слова, ни её забота – уже не могло её заполнить.       Нет, Шиын опять лукавит. Кое-что– вернее, один определённый человек, вероятно, мог бы преуспеть в этом деле, но такие мысли – опасная гавань, поэтому ради самого себя Шиын должен вылезти из своей головы.       Поэтому Шиын распаковывает шоколадный торт и кладёт на тарелку. Медленно берёт вилку.       Приятного аппетита, смотри не подавись.       Через прерывистый вдох Шиын отрезает маленький кусочек и кладёт в рот. И это почти вкусно; нежное шоколадное тесто тает на языке, Шиыну даже удаётся почувствовать слабый отголосок удовольствия; удаётся отрезать ещё немного, уверовав в то, что его тело наконец стало способным для принятия пищи.       Шиын успевает добраться до ванной комнаты прежде, чем тошнота узлом стягивает желудок. Стоит ему склониться над унитазом, опираясь рукой о стену, зрение застилает пелена слёз, голова наполняется ватой, горло обжигает огнём, и – его рвёт.       Снова не получилось. Что ж, Шиыну плевать; плевать, что он не может нормально есть, это не имеет значения, он никогда не воспринимал еду как нечто особенное, питаясь по минимуму, единственно ради того, чтобы назойливое ощущение голода не отвлекало от учёбы.       Он и умереть от истощения был бы не прочь.       Спальня встречает Шиына привычной тишиной. Той самой беззвучностью, с которой соединена вся его сущность. На письменном столе поблёскивает нетронутый блистер с таблетками. Шиын не принимает ни одной – ведь всё равно бесполезно. Всё бесполезно.       

***

      Шиын не знает, сколько прошло времени, да и не может знать – в этом месте оно словно останавливается, застывает; исчезает, растворяясь в пространстве.       Ведь время здесь исчисляется не минутами – ударами.       Колени нестерпимо болят, Шиын хочет встать – и не может, чужие руки давят на плечи. Шиын хочет протянуть вперёд руку, хочет открыть рот, закричать, стряхнуть с себя чужое присутствие – и не может. В этом мире ему не подвластно собственное тело. В этом мире он – сторонний наблюдатель.       В этом мире его роль – бессильно смотреть на то, как Сухо бьют. Бьют из-за него, бьют за него.       И пока Шиын захлёбывается своей ненавистной слабостью, невозможностью помочь, Сухо лежит на грязном, затоптанном чужими подошвами полу ринга, принимая град ударов на своё тело – ногами по рёбрам, животу, голове. Это грубо, жестоко и не по правилам, но бьющим всё равно – плевать, что тот, кого они бьют, уже не в силах сопротивляться; плевать, что они накинулись всемером на одного, будто дикие звери на свою жертву. В другой ситуации половина из них и близко не осмелилась бы подойти к Сухо, но сейчас всё по-другому, и чувство превосходства похоже на наркотик или алкоголь – заполняет вены адреналином; вытесняет из головы все немногочисленные мысли, стирая границу дозволенного. И кровь на носках кроссовок не отрезвляет, а наоборот – распаляет, растравляет жадный до чужих страданий аппетит. Вся эта сцена кажется такой неправильной, такой нереальной. Шиын пытается вырваться, желая подставить под это безумие себя – так было бы правильней, это его кости должны ломаться, – но его способности кончаются на хриплом полувздохе-полувсхлипе, сорвавшемся с губ. Жалко до тошноты.       – Шиын-а, – Сухо вдруг поворачивает голову. Он кажется таким далёким и в то же время таким близким: Шиын уверен, что не сдвинулся ни на миллиметр, но при этом он видит даже тёмные пряди чёлки Сухо, взмокшие от пота и оттого налипшие ему на лоб. Сухо приоткрывает рот совсем чуть-чуть, а тренажёрный зал всё ещё полон выкриков-ругательств и звуков ударов по телу, но голос его раздаётся оглушительным звоном – звоном, который осколками битого стекла вонзается в уши Шиына. – Я слышу твои мысли. Даже не думай. Ты мне противен, ты знал об этом?       Ты мне противен. И всё. И этого – этого и равнодушно-презрительного взгляда, которым Сухо смотрел разве что на Бомсока, когда всё начало рушиться – достаточно, чтобы кожу Шиына объял холод, чтобы дыхание сбилось и застряло в горле, а в грудной клетке неожиданно стало больно-больно-больно.       

***

      Вдох.       Кислород прорезает лёгкие клинком. Несколько рваных хрипов, несколько гулких ударов бешено колотящегося сердца по клетке рёбер. Шиын и не понимает, что проснулся – понимает только тогда, когда что-то начинает литься из носа, тёплыми дорожками струясь по подбородку, шее. Губы обжигает солёный привкус. Не слёзы.       В спальне – беспросветная темнота, но тёмные пятна на кончиках пальцев Шиын не перепутает ни с чем.       Шиын, дурачок, каждый раз видит одно и то же, и каждый раз не может привыкнуть.       Зеркало в ванной встречает унылым видом – видом мальчика, больше похожего на призрака, в чьём блёклом облике сильнее всего выделяются широко распахнутые, застывшие от ещё не прошедшего испуга глаза и тёмная кровь, быстро стекающая по нездорово-серому, бледному лицу. Тёмными каплями запачкана и белая футболка – ещё одно разочарование для матери.       Шиын тянет руку за ватным диском, но вдруг отдёргивает её обратно, будто передумав, и резко – слишком резко, голова начинает кружиться – склоняется над раковиной. И вовремя – в ту же секунду грудь начинает раздирать от боли. Шиын жмурится, хватается липкими пальцами за раковину, кашляет до режущей боли в горле в попытках вдохнуть. Лёгкие горят изнутри, словно кто-то налил внутрь керосин и бросил спичку следом; ниже лёгких Шиын не чувствует ничего вообще, боль в животе такая сильная, словно по нему Шиына в течение нескольких часов колотило десять человек.       Раньше не было так больно. Когда всё зашло так далеко?       Ещё одна ослепляющая волна спазма сводит горло – и вот на керамическую, ослепительно-белую поверхность раковины вместе с каплями крови падают цветы. Шиын чувствует, как по его спине пробегает дрожь. Он распознаёт цвет упавших бутонов и может их назвать.       Азалии. Раковина наполнилась цветками азалий – ярко-синими соцветиями с нежными и тонкими, будто бумажными лепестками, ближе к сердцевине перетекающими в чарующий розово-фиолетовый оттенок. Небесную синеву омрачают лишь капли крови – чёрной, как чернила, Шиын не видит её настоящего алого цвета, – покоящиеся на лепестках подобно каплям росы, но они не способны затмить красоту азалий.       Это – то, что Шиына убивает, и на это он готов смотреть вечно. Шиын собственной смертью любуется, жадно запоминая глазами яркие краски своего проклятия. Осторожно прикасается к лепесткам, напоминающим небесно-голубых бабочек, крепко сжимает. Ведь это – самое дорогое, что у него есть. Последнее, что осталось.       Шиын помнит, как всё началось. Тот эпизод отпечатался в памяти слишком отчётливо для того, чтобы Шиын мог его забыть. На всю жизнь отпечатался.       Шиын может воспроизвести все события того дня с такой точностью, словно всё случилось вчера.       

***

      Он сидит на кушетке в школьном медицинском кабинете, лицом к окну и спиной к Сухо. Сидит не дыша, потому что медкабинет залит золотистым светом закатного солнца, и Шиын этот свет видит. Как видит и небо за окном – необъятное, таких сказочно-волшебных оттенков, словно какой-то неведомый художник случайно разлил на него свои краски, и те сами собой превратились в полноценную картину: глубокий голубой в центре – море; тёпло-жёлтый цвет, на горизонте меняющийся в зелёный и сиреневый, – поля и леса; облака, искрящиеся розовым сиянием, – верхушки далёких гор. Шиын вдруг чувствует, как в нём зарождается странная мысль: вот бы на эти горы взобраться.       Никогда в жизни Шиын не видел такого красивого неба. Обычно предназначенный для Шиына вид – серость без конца и края.       Сухо, находящийся так близко, что Шиын кожей ощущает тепло его тела, является, конечно же, ещё одной причиной, по которой Шиын решает сидеть не двигаясь, застыв как каменная скульптура.       Шиын не отказался бы остаться в этом моменте навечно.       Но вечность прерывает Сухо, отпугнув её своим громким голосом:       — Эй, Шиын-а, ты что-то совсем притих, — ворчит Сухо. Шиын не смотрит на него, но по интонации его голоса может воспроизвести в сознании точное недовольное выражение, которое сейчас написано на его лице. Однако голос Сухо тут же меняется, становится тише и серьёзнее, когда он произносит следующее: — Неужели так больно?       Подобная крошечным светлячкам пыль в золотистом свете опадает на пол.       — Нет, — бормочет Шиын охрипшим от длительного молчания голосом, и тут же слегка поспешно прокашливается, чтобы звучать нормально: — Нет.       Сзади раздаётся хмыканье.       — Ты всегда так говоришь. Даже если весь твой вид кричит о том, как тебе больно.       Некоторое время Шиын молчит, не отвечая, затем наконец отводит глаза от окна и переводит их на свои лежащие на коленях пальцы. Взглянуть на Сухо он пока не решается, и, так и не повернувшись, почти шепчет:       — Ты злишься?       Сухо вправе злиться. Наверняка у него есть дела поважнее, чем возиться в медкабинете с ввязавшимся в очередную драку Шиыном. Шиыну всегда казалось, что Сухо отрицал существование в школе этого места впринципе, предпочитая ходить с незаживающими ссадинами на костяшках и драматично жаловаться при каждой возникающей необходимости вымыть руки, ведь повреждённая кожа мыло не любит. Поэтому Шиын не мог не удивиться, когда Сухо, заметив следы крови у него на шее - хотя Шиын и старался скрыть их целый день, нужно отдать ему должное, - помрачнел как туча, и, бормоча под нос какие-то проклятия, бесцеремонно потащил его в медпункт, игнорируя все протесты и оправдания. Так они и оказались здесь – наедине, в наполненной закатными лучами и едва уловимым запахом спирта комнате.       Сухо позади вздыхает, будто этот вопрос его расстроил. А в следующую секунду дыхание спирается в горле у Шиына, потому что Сухо вдруг касается его шеи – не через комок ваты, как делал до этого, а именно обнажённой кожей. Медленно, невесомо проводит пальцами по свеженаклеенным пластырям, скрывающим уродливые ожоги и волдыри.       - Чёрт возьми, неужели они действительно тушили сигареты о твою кожу… Эти ублюдки…       Шиын съёживается. Съёживается, по всей видимости, слишком заметно, потому что Сухо отстраняется мгновенно, тут же убирая руку.       — Шиын-а? Всё в порядке? Извини, больно, да?       Наивный Сухо, он всё не так понял. Шиын напрягся не потому, что ему больно, это его тело ненормально реагирует на прикосновения Сухо, на его голос, делающийся ниже всегда, когда Сухо раздражён. Наоборот, Шиыну практически приятно. Это неправильно, неадекватно, и Шиыну почти стыдно за это, но мысль стать чужой пепельницей не вызывает у него отвращения – при условии, что обрабатывать ему ожоги будет Сухо. Вот так же, как сейчас.       Когда Шиын приходил домой с уроков физкультуры в начальной школе, никто не обрабатывал его сбитые в кровь коленки – ему приходилось делать это самому.       - Мне не больно.       И это правда. Больно ему было тогда, когда его прижимали к колючему проволочному ограждению; когда от кислого запаха сигарет слезились глаза. Сейчас уже не больно. Под рёбрами почему-то гораздо больнее. Шиын не знает, почему. По животу его сегодня не били.       Сухо щёлкает языком, обречённо и устало.       — Шиын-а, повернись.       Шиын мычит что-то нечленораздельное, качая головой, только вот Сухо за сегодняшний день отчего-то позволяет себе чересчур много, поэтому Шиын лишь растерянно охает, чувствуя, как чужие пальцы берут его за подбородок, мягко, но настойчиво разворачивая.       Стоит Шиыну пересечься с Сухо глазами, как он тут же теряется, рассыпается неудавшимся песчаным замком. Шиын отводит взгляд и шумно сглатывает, надеясь, что его стук его глупого сердца не раздаётся на весь медкабинет. Сухо же пристально рассматривает его лицо, будучи непозволительно близко, выискивает что-то у Шиына в глазах. Затем – зачем-то – осторожно проводит подушечкой большего пальца по щеке Шиына, по царапине прямо под глазом. От этого действия сердце Шиына чуть не останавливается , и он с паникой ощущает, как предательски теплеют кончики ушей.       Да что с ним сегодня такое?       — Шиын-а, пожалуйста, не будь таким настороженным рядом со мной. А то ты выглядишь так, будто с минуты на минуту ждёшь какого-то удара, - Сухо прикусывает губу. В его тёмных глаз – искреннее сожаление. И печаль. И что-то ещё, чему Шиын не может дать название. – Я не хотел бы, чтобы ты так ощущал себя в моём присутствии. Когда я с тобой, ты можешь полностью расслабиться, слышишь? Уж я-то тебя никогда в обиду не дам.       Шиын послушно кивает, как зачарованный. Слова Сухо заколдовали его. А тот как ни в чём не наклоняется назад, приступая к поиску очередного пластыря в коробке. Одной рукой всё ещё продолжая касаться Шиына.       — И тебе следует больше беречь свои глаза. Будет грустно, если такая красота пропадёт из-за нескольких безмозглых придурков. — Сухо поворачивается обратно и с самым официальным видом клеит Шиыну пластырь на ушибленное веко. Наклоняет голову, любуясь своей работой, и только потом наконец-то довольно улыбается. От его улыбки в комнате становится ещё светлее. – Ну всё, теперь порядок. Эй, ты чего так покраснел?       - Я не покраснел, - молниеносно отрицает Шиын, стойко сдерживая дрожь в горле, и отпихивает от себя руки Сухо.       - Ещё как покраснел! Эй, Шиын-а, тебе что, никто никогда не говорил комплементов?       - Я не покраснел, - Шиын вскакивает и отворачивается, отчаянно вцепляясь пальцами в ткань брюк, будто это могло ему чем-то помочь.       - А я говорю, покраснел.       - Нет.       - Да.       - Сухо.       И, стоит Шиыну предостерегающе произнести его имя, Сухо неожиданно успокаивается. Несколько секунд он безмолвно смотрит на Шиына, улыбаясь слишком широко и ярко, будто перепалки с Шиыном – самая главная радость его жизни, а затем поднимается и подхватывает брошенный на пол рюкзак.       - Ладно, лунатик-заучка, мне пора на подработку. – Оба знают, что на подработку Сухо уже опоздал, но Сухо не озвучивает это. – Постарайся добраться до дома в целости и сохранности, иначе все мои старания будут зря. Увидимся завтра!       Шиын машет рукой в ответ, копируя жест Сухо. Игнорировать боль в груди всё труднее.       - Увидимся завтра.       Стоит двери кабинета с щелчком захлопнуться, как Шиын тут же падает на колени, не в силах удерживать своё внезапно отяжелевшее тело в стоячем положении. Область грудной клетки полыхает огнём, и Шиын растирает её ладонями в попытках усмирить боль. Не помогает. Боль становится ещё сильнее, дойдя до горла – гортань колет и царапает так, словно Шиын наглотался иголок. С каждым вдохом в лёгкие попадает всё меньше воздуха, горло сжимает судорога, и через несколько секунд Шиын с ужасом обнаруживает, что задыхается. Он не может дышать, что-то будто застряло у него в горле, препятствуя поступлению кислорода. Оперевшись дрожащей рукой об пол, Шиын хватается другой за горло и кашляет, кашляет, кашляет – до тех пор, пока зрение не застилает мокрая пелена слёз; пока лоб не покрывается капельками пота.       До тех пор, пока на пол не опадает несколько белых лепестков.       Шиын подносит руку ко рту.       Примула. Белая примула. Такая, какой её изображают на картинках в книгах – ослепительно белая, с яркой оранжевой сердцевиной. Шиын видит её в полном цвете.       Уголок губ трогает кривая улыбка. Ну конечно. Ничего удивительного, для Шиына всё не могло окончиться по-другому.       И на секунду, одну неуловимую секунду, Шиын оказывается в прошлом – он сидит на пыльном полу школьного класса с пульсирующей болью в локте; он только что ударился об парту. Сидит и не дышит, во все глаза смотря смотря на мальчика, что стоит перед ним, деловито убрав руки в карманы. Его ярко-красная ветровка выжигает Шиыну глаза.       Ярко-красная.       Шиын почти умирает на месте.       Ахромазия. Полная цветовая слепота. Такой приговор ему вынес доктор, когда его родители забили тревогу и наконец повели своего сына к врачу, устав от постоянных жалоб воспитательниц на странные рисунки своего сына.       Рисунки Шиына действительно были странными.       Ведь он не различал цвета. Голубой, жёлтый, фиолетовый, зелёный – Шиыну всё равно, он ничего не видит. Серый – вот единственный оттенок, который он различал. Чёрно-белый – вот в каком мире ему суждено было существовать.       - Шиын-а, какого цвета шарик у меня в руке?       - Не знаю.       Свои детские годы Шиын провёл в нескончаемых путешествиях по самым разным больницам – родители делали всё возможное, чтобы найти способ вылечить своего сына. Чтобы найти способ сделать его нормальным.       Но, увы, на все слёзы его матери и мольбы его отца врачи лишь разводили руками: нам очень жаль, но мы ничем не можем вам помочь, это не лечится.       Не лечится. Его родители были в ужасе: их сын никогда не станет нормальным. Всю жизнь будет мучится в предназначенном только для него невзрачном сером мире, вместо лиц собственных родителей лицезрея серые пятна, вместо других людей – безликих серых призраков. Всю жизнь будет отличаться.       - Наш сын - не монстр! Как ты смеешь так о нём говорить?! – крики, доносящиеся из-за закрытой двери, оглушают маленького Шиына; даже одеяло не спасает от них.       - Тогда что с ним, чёрт возьми, не так?! Ты видела его глаза? Да это же нечеловеческие глаза, в них же ничего нет!       Чуда не случилось, и через некоторое время его родители развелись. В доме наконец-то настали тихие ночи.       Шиын же понемногу действительно начал превращаться в монстра – он всё больше отдалялся от людей и внешнего мира; всё больше погружался в себя и учёбу. Ему никто не был нужен. И подобное положение вещей его устраивало.       До тех пор, пока Шиын не встретил Сухо. Сухо, который стал для него первым настоящим человеком, а не пустым серым силуэтом.       И, если бы кто-то предупредил Шиына о том, что, перешагнув порог школьного медицинского кабинета в один летний день, он запустит свой персональный обратный отсчёт, - Шиын ни за что бы не пошёл в ином направлении.       

***

      Шиын тонет в собственной кружке. Та до краёв заполнена мутной чёрной жижей - чай или кофе? кто знает, - догадаться о её происхождении можно только по горьковатому запаху, которым пропитан воздух, – значит, кофе.       - Шиын, ты сегодня снова не спал?       Вопрос матери – не вопрос, а скорее утверждение. Она пытается звучать терпеливо и понимающе, но складка между бровей выдаёт её усталость.       Лгать бессмысленно – Шиын выглядит ужасно. Глаза щипет от сухости. Веки потемнели так, словно по ним тушь размазали. В уголках потрескавшихся губ прячутся кровоточащие ранки. Стоит Шиыну едва-едва приоткрыть рот – становится неприятно, незажившая кожа расходится ещё сильнее.       - Это из-за того, что вчера ты опять не выпил свои таблетки.       Шиын равнодушно моргает, продолжая тонуть в кружке с кофе. Его отражение так же равнодушно смотрит на него в ответ.       - Шиын, почему ты меня не слушаешься? Твоя мама просто хочет вылечить тебя, почему ты не можешь оказать небольшое содействие, хотя бы ради моего спокойствия!? – начатая со сдержанным раздражением фраза в конце срывается на отчаянный крик.       Чёрная жижа в кружке. Прозрачные капли дождя на стекле; так странно, уже середина зимы, а снег ещё не разу не касался сеульских улиц. Серые руки матери. Белая поверхность стола.       Чёрный, серый, белый. Белый, серый, чёрный.       - Боже, почему ты так не любишь свою мать? Почему ты такой бесчувственный, Шиын?       А Шиын сидит и думает о цветах в своих лёгких.       - Хорошо, можешь продолжать меня игнорировать. Просто имей в виду, что я записала тебя к неврологу на следующей неделе.       Шиыну не нужен невролог. Не нужны таблетки.       Ему нужен Сухо. Сухо с его весёлой, озорной улыбкой; с его тёплым, как лучи летнего солнца взглядом; с его искренним смехом. Сухо, который подвозил Шиына до дома на мотоцикле после его дополнительных занятий; который водил его по забегаловкам за свой счёт; который учил его драться. Который показал ему цвета.       Сухо, которому достаточно было одной сломанной руки – одного проклятого гипса, - чтобы пойти мстить за Шиына так, словно школьные хулиганы переломили ему позвоночник, словно они не оставили на нём ни единого живого места.       Иногда Шиын думает, что это чертовски нечестно. Но большую часть времени он задыхается.       Чувство вины по ощущениям как будто тебе одним безжалостным движением вспороли живот, и твои гнилые кишки вываливаются наружу. И вот на глазах выступают жалкие слёзы. И вот рождается желание перерезать не живот, а руки, уже не метафорично. Кровавая бойня над собой.       Шиын этим чувством дышит. Им же и задыхается.       - Спасибо за завтрак, - шепчет Шиын, отодвигая стул и поднимаясь из-за стола.       Он не слышит, что кричат ему вслед.       

***

      Мокрая от грязи сумка с учебниками приземляется на пол мёртвым грузом. Шиын садится на краешек стула, опуская безвольные руки между колен, не обращая внимание – стараясь не обращать внимание – на боль, что горит в каждой клетке его тела. Его живот сейчас наверняка напоминает пурпурную палитру – палитру из синяков, вместо холста – человеческая кожа.       Сегодня Шиын практически не сопротивлялся. Пусть бьют по лицу и груди, выворачивают пальцы и тянут за волосы – до истошно воющей души всё равно не сумеют добраться.       Так пусть физическая боль заменит моральную.       В палате Сухо всегда так тихо. Шум непрекращающейся жизни снаружи не проникает сюда, и Шиыну кажется, что окружающий мир с каждой секундой становится всё более далёким. Шиын не слышит ни дыхания Сухо, ни стука его сердца; единственным звуком является гудение аппарата искусственной вентиляции лёгких. Лишь этот аппарат удерживает в сознании Шиына мысль, что Сухо не там.       Сухо не там, но и не здесь. Он где-то между; он живёт в мыслях Шиына, в его воспоминаниях.       Пальцы ноют от холода и чужой жёсткой обуви, но Шиын всё равно достаёт телефон и печатает.       «Сухо-я, у тебя волосы отросли. Глупо смотрится».       «Сегодня я снова ввязался в драку. Случайно. Прости. Кажется, я магнит для неприятностей».       «Представляешь, зима почти прошла, а снега всё нет. Надеюсь, когда ты проснёшься, мы сможем посмотреть на него вместе ты сможешь на него посмотреть».       Шиын в своих сообщениях всегда аккуратен. По-детски наивная, хорошая часть него всё ещё надеется, что Сухо когда-нибудь проснётся и прочитает эти сообщения, и тогда, тогда-       Тогда, если Шиын не будет достаточно осторожен, чтобы не дать своим чувствам пролиться между букв, он всё разрушит. Шиын знает, что его чувства в сторону Сухо, в сторону своего друга, пожалуй, единственного друга за всю его жизнь, - неправильные, отвратительные, от них веет грязью и увядшими цветами, чернотой и позором, засохшей липкой кровью. Сухо не обязательно чувствовать в сторону Шиына то же самое, ведь Сухо – всё самое правильное, что есть на свете. Нет, Шиын будет рад, если всё будет так же, как было и раньше, до драки, до ринга, до воя скорой помощи, если их дружеские отношения никогда не изменятся. Шиын просто хочет быть рядом с Сухо, смотреть на него – живого, тёплого и улыбающегося. Больше ему ничего не надо.       Сухо может возненавидеть Шиына; может сказать ему «я больше не хочу тебя видеть», и Шиын уйдёт, сотрёт следы своего присутствия из его жизни, будто его никогда там и не было. Это как стереть ластиком неправильный ответ в уравнении. Шиын умеет это делать.       Но другая часть Шиына, мерзкая и эгоистичная, иногда шепчет ему на ухо: а что было бы, если бы Шиын признался? Если бы Сухо мог быть таким же, как он?       Если бы Шиын сказал правду ещё тогда, когда всё было в порядке, смогло бы это переписать события того рокового дня?       Смогло бы это заставить Сухо остаться?       Смогло бы их обещанное друг другу «увидимся завтра» наступить?       Смогли бы цветы исчезнуть из его лёгких?       Количество вопросительных знаков не имеет значения – Шиын всё равно уже ничего не узнает. Он слишком долго играл в прятки с собственными чувствами, слишком долго отрицал их. Слишком много слёз стекло по щекам, когда Шиын канцелярским ножом ранил себе горло, пытаясь вырезать злосчастные цветы, думая, что всё это – ошибка, дурной сон.       Теперь всё, что ему остаётся сделать – закрыть глаза и начать вспоминать.       Сухо ведь живёт в его воспоминаниях.       Так что Шиын вспоминает.       Вот они с Сухо идут по пыльной дороге. Жара стоит такая, что рубашка липнет к спине. Вечернее солнце, больше похожее на огромный красный шар, явно вознамерилось расплавить Сеул.       - Ай, ну и погодка на улице, - Сухо ноет как капризный ребёнок, оттягивая взмокшую футболку. – И почему мы должны учиться в такую жарищу? Я думал, что умру сегодня в классе.       - Тебе не обязательно было идти со мной, - бормочет Шиын не поднимая головы.       - Ну уж нет, - фыркает Сухо, убирая руки в карманы. – Я не могу быть уверен, что ты не наткнёшься на каких-нибудь уродов по дороге. Тем более, у меня сегодня нет никакой подработки. Я свободен как ветер!       Шиын резко останавливается, хмурясь и поднимая взгляд.       - Я могу за себя постоять.       Сухо, уже будучи на несколько шагов впереди, тоже останавливается.       На пару секунд на его лице застывает нечитаемое выражение, а затем Сухо смягчается и подходит ближе, слегка наклоняясь. Шиын запоздало осознаёт, что задержал дыхание.       - Я знаю, что ты можешь постоять за себя, Шиын-а, - ласково говорит Сухо, и в глазах его такая нежность, что Шиыну становится сладко и страшно одновременно. В груди взрывается фейерверк из лепестков. – Но всё-таки позволь мне иногда провожать тебя, ладно? Мне это не в тягость, правда. Я бы не стал делать то, чего не хочу. Так позволишь?       Шиын глупо кивает, чувствуя жар на лице. Он хочет сказать что-то, но у его перегревшегося от жары и не только мозга получается выдать лишь сиплое:       - Ты слишком близко.       У Сухо расширяются зрачки, и он вдруг начинает выглядеть намного более смущённым, чем Шиын. Шиын мысленно даёт себе пощёчину.       - А, - Сухо отшатывается, слишком поспешно. Нервно сглатывает и зачем-то начинает поправлять рубашку Шиына, стряхивая с его плеч одному ему видимую грязь. – Прости-прости, я… увлёкся. – Сухо не уточняет, чем именно. А потом выпаливает быстро: - Шиын-а, хочешь мороженое?       - Что? – тупо переспрашивает Шиын, не успевший уловить крутую смену темы их разговора.       - Да у тебя вся шея мокрая, - Сухо отступает на шаг назад, пальцем указывая на Шиына. – И тебе ещё несколько часов предстоит торчать в этом твоём… как его… хав… хан…       - Хагвоне, - сосредоточенно поправляет Шиын, всё ещё не понимая, какая связь может быть между учёбой и мороженым.       - Да, точно! Куплю тебе мороженое, чтобы хоть как-то скрасить твои предстоящие муки. Боже, тебе и правда следует охладиться. Долго находиться на жаре – нехорошо для здоровья, знаешь ли. Ну так, хочешь?       Шиын моргает несколько раз, растерянно опуская взгляд на потёртые носки своих кроссовок и так же беспомощно поднимая его обратно. Он снова нервничает. Сердце колотится слишком быстро и не собирается останавливаться. И это из-за теоретической возможности получить мороженое?       - По глазам вижу, что хочешь, - не дождавшись ответа расплывается в довольной ухмылке Сухо, словно он уже всё просчитал и понял в своей голове, такой же горячей и юной, как у Шиына. – Подожди здесь, я скоро вернусь, - Сухо разворачивается и шагает в ближайший магазин, напоследок ободряюще хлопнув Шиына по плечу.       И он действительно скоро возвращается – с сияющим как звёздное небо лицом и двумя ярко-зелёными упаковками фруктового льда в руке. Шиын замирает – он никогда не видел цветных упаковок. А волшебные руки Сухо придают цвет всему, к чему тот прикасается.       - На. Дынное.       Шиын берёт упаковку, тихо шепча слова благодарности. И всё-таки не может не нахмуриться:       - Я мог бы и сам купить…       Сухо закатывает глаза так, словно слышит эту фразу в тысячный раз.       - Ты думаешь, я настолько бедный, что не могу побаловать моего Шиын-а мороженым? – Сухо старается звучать обиженно, но не может и в конце срывается на смех, шутливо толкая Шиына в плечо. – Ведь думаешь же? Думаешь, да?       А у Шиына в сознании крутится лишь «мой Шиын-а». Мой, мой, мой.       Шиын ничего не соображает. Потому потупляет глаза, разрешая Сухо привычным жестом закинуть руку ему на спину. Они идут вровень.       А вот другое воспоминание: неприветливый ночной воздух начинает кусать за щёки сразу же, стоит Шиыну прикрыть за собой массивную дверь. Порыв ветра безжалостно залезает под рубашку, пробегается между лопаток. Шиын ёжится, натягивая рукава кофты в бессмысленных попытках согреть уже успевшие обледенеть пальцы. Шиын не любит холод. Шиын не любит ходить по непонятным местам по непонятным причинам. Такое времяпровождение не имеет никакой практической пользы. Но Шиына не спрашивали.       - Зачем мы здесь?       Сухо делает вид, что вопрос предназначен не ему, и продолжает идти вперёд, вышагивая по площади крыши как по своим владениям. Однако Шиын упрямо стоит на месте, и Сухо, почувствовав это, оборачивается.       - Ён Шиын, клянусь, ты сведёшь меня в могилу, - Сухо тяжело вздыхает, сокрушённо качая головой подходя к Шиыну. Уверенно берёт его за запястье. – Идём.       Сухо ведёт его к краю крыши. Железное ограждение пестрит ржавчиной и не внушает доверия, но Шиын всё равно подходит. Как только Сухо отпускает его руку, холод возвращается с утроенной силой.       Под ними лежит готовящийся ко сну Сеул: узкие улочки, визжащие машины и всевозможные иллюминационные вывески. Провода тянутся над домами как бесконечная чёрная паутина. А выше тёмных крыш – ночное небо. Не беспросветное чёрное, каким его обычно видит Шиын – видел, до встречи с Сухо, - а насыщенного синего цвета. С серебряными звёздами у самого горизонта. Красиво так, что дух захватывает, и Шиын смотрит, не моргая, пока глаза не начинают болеть.       Ощущение времени тает и исчезает, и Шиын не может сказать, сколько минут он простоял так, взволнованно вцепившись пальцами в шершавое железо. Но когда Шиын наконец поворачивает голову к Сухо – обнаруживается, что тот смотрит не на небо, а на него.       Шиын хочет отвести взгляд, потому что щёки начинает колоть – и это не холод, - потому что дышать становиться тяжело, потому что он физически ощущает, как в его груди распускаются новые бутоны. Хочет – и не может.       Сухо смотрит на него в ответ, тоже не желая обрывать этот момент.       Шиына не покидает ощущение, что прошло не меньше часа, прежде чем Сухо наконец отводит глаза, поднимая голову к небу.       - Ты точно сведёшь меня в могилу, - Сухо усмехается чему-то. Неловко чешет затылок, встряхивая пакетом, что всё это время держал в другой руке. – Ладно, давай перекусим. Мне насилу удалось отыскать эти хоттоки!       Шиын скептически поднимает бровь:       - Хоттоки не едят летом.       Сухо театрально прикладывает ладонь ко лбу.       - Шиын-а, ну почему ты такой… такой правильный. Если постоянно следовать нудным правилам и нормам, жизнь будет невероятно скучной!       - Ага, - бурчит Шиын, но блинчик из рук Сухо всё равно принимает. – Спасибо…       - Не за что, Шиын-а, - Сухо треплет его по голове и о нет, снова этот переполненный нежностью взгляд. – Просто хотел напомнить тебе, что мир гораздо больше, чем твоя школьная парта. А то ты в последнее время только и делаешь, что учишься, учишься, учишься. Вон какой бледный стал! – Сухо смеётся.       Шиын хочет сказать ему, что бледность, мерцающая на его коже, связана вовсе не с учебной нагрузкой. Шиын хочет сказать гораздо больше, чем скудное «спасибо»; нет, будь Шиын посмелее и посильнее, он бы сказал: «Спасибо тебе, Сухо-я, ты такой замечательный-замечательный-замечательный и так дорог мне, столько всего делаешь для меня, а ещё я вижу цвета только тогда, когда я с тобой, представляешь? А ещё я монстр, и чувствую к тебе далеко не дружеские чувства, представляешь?»       Шиын хочет сказать, что его мир крутится не только вокруг учёбы.       Следующее воспоминание – шумное и яркое, ослепительно яркое. В тот день Сухо привёл его на игровые автоматы.       - Почему ты привёл меня сюда? – терпеливо спрашивает Шиын, крепко сжимая лямку рюкзаку. Отовсюду слышится хохот, звуки выстрелов и всевозможная музыка. Шиыну неуютно здесь, у него уже болит голова.       - М? Ты что-то спросил, Шиын-а? – Сухо даже головы не поворачивает, продолжая ехать на игровом мотоцикле по воображаемой дороге. – А, почему я привёл тебя сюда? Да просто так. Развеяться. Я часто забегаю сюда в свободное время.       - Почему мы не взяли с собой Бомсока? – громко спрашивает Шиын, стараясь перекричать попсовые биты из танцевального аппарата неподалёку.       Этот вопрос заставляет Сухо наконец-то оторвать взгляд от светящегося экрана. Шиын мельком замечает какие-то цифры. Видимо, Сухо выиграл последнюю гонку. А Сухо вдруг становиться до странного серьёзным: следы веселья и азарта мигом спадают с его лица, тон бесстрастный и почти вызывающий, когда он произносит:       - А может быть, я хочу провести время только с тобой, Шиын-а, - в глазах Сухо нет и намёка на шутку или привычный ему подкол; он по-прежнему смертельно серьёзен, и от этого по шее Шиына начинает расползаться жар. – Бомсок вообще в последнее время меня игнорирует, если ты не заметил. Ему, кажется, теперь больше нравится проводить время с Ёнбином и его сворой.       Заключительные слова Сухо выплёвывает словно яд. Шиын беспомощно прикусывает губу, чувствуя, как в животе сплетается ком из тревоги. Он ненароком затронул опасную тему.       Шиын только сейчас замечает, как нехорошо на самом деле выглядит Сухо: его застывшие в напряжении плечи, осунувшиеся скулы, голубые полумесяцы под глазами. Сухо сильный, Шиын верует в это, но всё же и его организм убивают их бесконечные драки. К тревоге прибавляется горькая вина: Шиын знает , что как минимум половина драк – из-за него.       - Ладно Шиын-а, - Сухо хлопает в ладоши и хитро улыбается, мастерски пряча промелькнувшую на мгновение усталость. – Давай, сыграй со мной, хватит стоять без дела, - Сухо машет в сторону мотоцикла справа от него.       - Что? – оторопело переспрашивает Шиын. – Я не хочу.       - Ну пожалуйста, Шиын-а, ради хёна! – отчаянно восклицает Сухо, складывая руки в умоляющем жесте. – Всего один раз!       - Л-ладно, - Шиын сглатывает, неуверенно покосившись на игровой автомат. – Но я не умею.       Сухо его уже не слушает: он кидает в автомат монетку, запуская игру.       Шиын сбрасывает рюкзак на пол и осторожно залезает на мотоцикл рядом с Сухо. Сухо, едва ли не мурлыкая от удовольствия, начинает объяснять ему правила. Шиын кивает и пытается всё запомнить, но, когда они начинают гонку, аватар Шиына не трогается с места.       - Сухо, - с неожиданной паникой в голосе говорит Шиын. – У меня ничего не получается…       Сухо, который уже вовсю рассекает виртуальную трассу, ловко обгоняя других гонщиков, кричит:       - Проверни ручку!       Шиын проворачивает, и его мотоцикл потряхивает от вибрации. Игровой гонщик несётся вперёд – прямо за пределы проложенного маршрута.       - Сухо! – снова беспомощно восклицает Шиын, ощущая себя неумелым ребёнком. В отношении игровых автоматов Шиын, наверное, таковым и является – его родители никогда не водили его по подобным местам.       Сухо щёлкает языком, слегка отклоняясь в сторону, так, чтобы достать рукой до мотоцикла Шиына, не отвлекаясь от игры. Он накрывает ладонь Шиына своей, практически соединяя их пальцы, и дёргает к себе, наклоняя мотоцикл Шиына. Шиын охает – его игровой аватар идельно вписывается в поворот.       - Вот так, - удовлетворительно присвистывает Сухо. Шиын не видит его лица, но слышит улыбку на его губах, и это лучше, чем то пустое выражение, какое было прописано в его чертах, когда Шиын спросил про Бомсока, поэтому Шиын чувствует, как уголки собственных потрескавшихся губ также приподнимаются. – Ого, не предполагал, что наш гений математики Ён Шиын не умеет обращаться с игровыми автоматами. Что ж, похоже, твоему хёну придётся научить тебя, м?       Один раунд превращается сначала в пять, потом в десять. Сухо не успокаивается, пока у Шиына не получается прийти к финишу первым, и хвалит Шиына так искренне и радостно, словно победа в виртуальной гонке – высшая из заслуг. Шиын не до конца понимает причины его восторга, но эта похвала – наиболее лучшая и приятная из всех, которые он когда-либо получал.       Шиын может воспроизвести в памяти ещё много, много подобных эпизодов. Они – как цветные таблетки, лучше всяких антидепрессантов.       Но пора возвращаться домой.       

***

      Цветы превращаются в гниль.       Шиын медленно умирает.       Он чувствует это: он просыпается с лепестками на подушке и засыпает с кровью во рту. Его мать сдалась и уехала, и теперь он живёт один, в холодной и пустой квартире.       Шиын не обвиняет её: в конце концов, тяжело наблюдать за тем, как твой ребёнок умирает, морально и физически.       В школу Шиын перестал ходить – нет сил, да и дела нет. Шиыну нет дела ни до чего на этом свете.       Ведь зима почти кончилась, а Сухо так и не проснулся. Шиын всё так же навещал его почти каждый день, всё также сидел у входа в его палату и печатал свои нелепые сообщения. Один раз написал даже:       «Сухо-я, я тебя очень люблю. И умру я, кажется, из-за тебя. Прости. Я знаю, ты бы не хотел этого, ты почему-то всегда считал, что я заслуживаю только хорошего, но, знаешь, я не против такой смерти».       Какая разница? Всё равно скоро умрёт.       Отправлено, не прочитано.       

***

      Последнее зимнее утро встречает холодом и тишиной.       И неумолимым приближением конца.       Шиын чувствует его – в своём хриплом, глубоко нездоровом дыхании; в боли, сжимающей грудь стальным обручем; в непреходящей тошноте и засохшей крови на губах. Стеклянным взглядом уставившись в серый потолок, Шиын осознаёт – даже с неким отголоском сожаления – что нет ничего, что бы он страстно желал бы успеть сделать до своей смерти; ничего, что могло бы быть для него важным.       Он, наверное, был рождён мёртвым. Когда рядом с ним был Сухо, Шиын смог ощутить себя по-настоящему живым. Но потом Сухо его покинул, и Шиын вернулся в своё прежнее безжизненно-серое – в прямом смысле слова – состояние.       Нет, всё же есть ещё одна вещь, которую Шиын хотел бы сделать.       Он сходит в больницу в последний раз.       Больничные коридоры не изменились – всё такие же пустые и равнодушные к своим обитателям. Рука Шиын дрожит, замерев над входной ручкой.       Что-то не так.       Что-то изменилось. Шиын не может облечь свою тревогу в разборчивые мысли, но он уверен: что-то не так.       Почти не дыша, Шиын рывком открывает дверь.       И тут же хватается за неё, чтобы не рухнуть на пол. Кое-что и вправду изменилось.       Сухо.       Сухо сидит на кровати и смотрит в покрытое изморозью окно.       - Сухо-я… - Шиын вздрагивает от звука собственного голоса. Из его горла вырывается один сплошной всхлип, полный немыслимой боли. Шиын даже не думал, что способен звучать так. – Ты… Ты…       - Да, Шиын-а. Да, - Сухо поворачивает голову к дверному проходу. Улыбается, как всегда – мягко и тепло. Так, словно ничего плохого никогда не случалось. Словно они виделись только вчера. – Я так рад, что ты пришёл. Иди сюда, - Сухо разводит руки для объятий.       И в эту секунду Шиын забывает всё – всё, чего он заслуживает и нет; всё, что отличает его от остальных людей; всё, в чём он бесконечно, бесконечно виноват перед Сухо. Все его страхи сейчас не имеют значения.       Шиын кидается в объятия таких знакомых, родных и любимых рук. Слёзы уже обжигают его щёки, и солёные капли падают на белоснежную больничную одежду Сухо.       Сухо гладит его по голове, шепчет какие-то успокаивающие слова на ухо, пока Шиын плачет, плачет и плачет, выплакивая все накопившиеся слёзы, всю тоску и скорбь.       Шиын приходит в себя спустя некоторое время. И тут его шоком пробивает осознание, что он буквально сидит у Сухо на коленях. Шиын совсем забылся от счастья, и от ужаса и стыда он порывается вскочить, бормоча извинения, но Сухо не даёт, вдруг прижимая ладони к его бёдрам, удерживая Шиына на месте.       - Шиын-а, пожалуйста, не уходи, - шепчет Сухо. Его лицо немного изменилось: скулы заострились, длинная отросшая чёлка закрывает брови. Он смотрит прямо Шиыну в глаза, и в его взгляде отражается столько жизни, томившейся в нём всё то время, пока Сухо был между двумя мирами – не там и не здесь, - что Шиын не выдерживает. Его собственная жизнь песком просыпается сквозь его пальцы, поэтому Шиын больше не боится делать безрассудные вещи. Он сделает это один раз – первый и последний, - и будь что будет.       Шиын наклоняется и мимолётно целует Сухо в уголок губ. Быстро, стремительно; так, что не успеешь ничего почувствовать. Шиын ведь никогда раньше не целовался. Секунда, один вздох на двоих – и как будто ничего и не было.       - Прости, Сухо-я, - шелестит Шиын едва слышно. Он ждёт криков, ждёт ругани, возможно, даже ударов, и медленно раскалывается на неровные части подобно упавшей вазе. Тело дрожит от подбирающейся истерики. Новый поток слёз течёт по щекам. Шиын больше не может взглянуть Сухо в глаза – и все слёзы падают вниз, на тонкое одеяло. – Прости меня. Я знаю, что это неправильно; что так нельзя, но я не могу. Я ощущаю себя монстром за то, что люблю тебя. Но я не могу перестать.       - Шиын-а, посмотри на меня, - Шиын чувствует тёплые ладони Сухо на своих щеках. Само солнце прикасается к нему, такому грязному и мерзкому; Шиын не стоит этого.       Когда Шиын поднимает глаза, те всё ещё застилает пелена слёз; грудь всё ещё рвано вздымается от рыданий. Но от следующих слов Сухо у Шиына застывает кровь в венах.       - Мы можем быть монстрами вместе.       Всё происходит слишком быстро, за какую-то секунду, из-за чего в сознании Шиына сначала мелькает паническая мысль, что всё это ему приснилось, почудилось.       Потому что Сухо целует его: целует не так, как Шиын. Сухо обхватывает его лицо ладонями, притягивая к себе, целует страстно, глубоко. Целует так, словно вот-вот наступит конец света. Шиын захлёбывается ощущениями, вцепляясь Сухо в плечи. Рот заполняется лепестками и пышными бутонами, и Шиын вдруг осознаёт – с ужасом, обратившим кости в лёд.       Это не его.       Не его цветы.       Шиын отшатывается, тяжело дыша, и оторопело смотрит сначала вниз – на ярко-красную гвоздику, лежащую между ними; затем – на Сухо.       - Так ты тоже… - всё, что удаётся произнести неслушающимися губами.       Шиын не верит. Это невозможно.       - Да, - просто отвечает Сухо, словно это признание - самое лёгкое из всех, что ему приходилось озвучивать.       - Как долго?       - Не представляешь, как.       Шиын не знает, что сказать. Он больше вообще ничего не знает.       - Но как ты понял…       - Я прочитал твои сообщения, - слегка виноватым голосом поясняет Сухо, подбородком указывая на покоящийся на тумбочке рядом с больничной койкой телефон. Шиын только сейчас замечает его.       Шиын не успевает почувствовать стыд за всё, что он успел понаписать Сухо – Сухо тянется вперёд и сгребает его в охапку, крепко прижимая к себе, будто Шиын вот-вот растворится в воздухе. Утыкается подбородком куда-то Шиыну в шею, и от чужого тёплого дыхания у Шиына по спине пробегают мурашки.       - Шиын-а, прости, - шепчет Сухо, - за то, что заставил тебя ждать так долго. Я так боялся, что навсегда оттолкну тебя, если… ну, ты понял. А потом эти цветы. Я, наверное, вёл себя как озабоченный чудик, но мне так хотелось быть рядом с тобой. При этом я был таким трусом, таким слабаком. Не мог набраться смелости, чтобы сказать тебе три слова. Всего три слова. Я так боялся, что больше никогда не увижу тебя, Шиын-а. Я очнулся вчера ночью. И, знаешь, первое, о чём я подумал: «В порядке ли мой Шиын-а?». Так я и прочитал свои сообщения. И понял, что мои чувства взаимны. Забавно, да?       — Но я…       — «Но я не такой, ненормальный, больной, странный», — да-да, я знаю, что ты хочешь мне сказать. Отвечу заранее: мне на всё это плевать, — перебивает Сухо. И, пока Шиын давится воздухом и глупо моргает, будто эти слова — то, что он жаждал услышать всю свою жизнь, лицо Сухо приобретает неожиданную серьёзность; искры веселья в глазах потухают. — Я хочу и буду любить тебя, Шиын-а. Ты заслуживаешь всей любви в этом чокнутом мире.       Шиын умирает и в одно и то же время возрождается.       — И если ты считаешь себя виновным в моей коме, — тихо шепчет Сухо, осторожно, проверяя границы дозволенного, целуя Шиына в шею. — То забудь об этом, слышишь? Если бы мне был предоставлен выбор, я бы не раздумывая сделал тоже самое. Я ненавижу, когда тебе причиняют боль. Мой ненаглядный, незаменимый, чудесный Шиын-а.       — Сухо-я, — Шиын обнимает Сухо в ответ, вдыхая запах, который успел позабыть — летний ветер и фейерверки, юношеские мечты и желания. — Я так боялся, что завтра никогда не наступит.        — Я тоже, Шиын-а. Я тоже.       Они целуются ещё раз, и теперь ладони Сухо скользят Шиыну под рубашку — приятно до дрожи. Сухо гладит его поясницу, спину, живот. Прикусывает внутреннюю сторону щеки и спрашивает, бесцеремонно задирая ткань:       — Шиын-а, откуда это?       Осознание бьёт Шиына по голове — Сухо не просто так трогал его. Он его осматривал.       Шиын слегка ведёт плечом, мол, сам знаешь. Не то чтобы синяки и ссадины на теле Шиына были чем-то из ряда вон выходящим.       — Ты беспокоишься обо мне, едва выйдя из комы?        — Я не могу иначе, — Сухо хмурится недовольно, почти по-детски. — Это моя обязанность. Я твой ангел-хранитель, забыл?        — Не забыл, - отвечает Шиын, и чувствует, как на губах сама собой выступает улыбка. Настоящая, искренняя. Та, которая появляется так редко. Та, которую так обожает Сухо.       — Ладно, поверю, — смеётся Сухо и неожиданно ловко меняет их позицию. Теперь Шиын лежит рядом с Сухо на его больничной койке. Их тела соприкасаются. Сухо хочет что-то сказать, но вдруг замирает, и затем указывает рукой в сторону окна, за спину Шиына.       — Гляди, Шиын-а, снег!       Шиын оборачивается. Действительно, снег. Подобные перламутровому дождю снежинки опускаются на землю в причудливом танце, окрашивая всё вокруг в белый.        Первый снег в последний день зимы — насколько это странно?       Шиын улыбается, поворачиваясь обратно и прижимаясь к груди Сухо. Тот смеётся, обнимая Шиына крепче.       — Видишь, Шиын-а, вот мы и увидели первый снегопад вместе, как ты и хотел.        Какое-то время они лежат молча, любуясь волшебством природы. А потом воздух прорезают слова, которые они хранили внутри себя слишком долго; так долго, что чувства превратились в цветы:       — Я очень люблю тебя, Сухо-я.       — А я тебя — ещё больше.       Мир Шиына взрывается буйством красок. У него больше ничего не болит и не сводит, он дышит свободно, дышит полной грудью.       У них впереди — бесконечное количество завтра.