Летние вечера

«Мне еще рано домой!

И тебе еще рано домой!

Летние вечера для того,

Чтобы их вспоминать зимой».

Дайте танк (!), «Летние вечера»

***

Фредерик с нажимом давит на педали велосипеда, заставляя колеса крутиться быстрее, и всеми силами упирается в руль, приподнимаясь над удобным сидением. Сверху, где-то среди орешников, назойливо трещат птицы, провожая его внимательными глазами; в любой другой день Шопен бы остановился, осторожно положив свой транспорт набок в траву, и подошел бы поближе к чужому забору, чтобы разглядеть, не созрели ли орехи, чтобы набить ими карманы, а потом по дороге раскалывать их зубами, хрустя обломками скорлупы. Но сейчас все было иначе. Поздний июльский ветер трепал волосы под кепкой (мама настоятельно заставила надеть, чтобы тот потом не слег от солнечного удара), обдавал такой нужной в момент прохладой. Фредерик повернул на угол улицы, кивнув головой сидящим на лавке бабушкам, что жили по соседству, и помчался дальше, получив от них ласковые улыбки. Поселок у них был небольшой, на все поселение — всего три магазина да дом культуры со скудной детской площадкой, которую обещали достроить уже третий год. Стены обшарпанные, все дома — одноэтажные, лишь ближе к «центру» стояли старички-двухэтажки с открытыми настежь дверьми на скрипучих петлях. У каждого, как положено, свой огород, небольшой курятник и гусятник, у тех, кто «побогаче», была своя коза или даже корова. В общем, благодать! Фредерик, заметив еще вдалеке знакомые синие ворота, медленно затормозил, и его велосипед остановился у самой калитки, замерев в нерешительности. Он смотрел сквозь прутья забора, пытаясь увидеть Ференца, но, как назло, мальчика не было видно, а кричать, чтобы позвать, Шопен никогда не решался. Это какой же стыд — во все горло кричать «Ференц!», при этом растягивая гласные, чтобы тот наверняка услышал (и ведь поганец не услышит с первого раза, тогда придется кричать второй раз, третий, а то и четвертый! И уже весь переулок тебя услышит, но только не он). Зайти на двор без спросу тоже было стыдно, даже неловко, поэтому он продолжал мяться, не зная, что ему делать. Словно услышав беспомощные мысли мальчика, за углом дома показался Шуберт, весь вспотевший и с покрасневшим от труда лицом. На нем были лишь растянутые длинные шорты, белые, в голубую полоску, и черные шлепанцы, которые издавали характерный звук при ходьбе. Юноша поправил очки на глазах, смахнув пот со лба, и наконец разглядел мальчика. — Фредерик! — Шопен вздрогнул, но улыбнулся, подойдя поближе. — Привет. Ты к Ференцу? Почему не заходишь? — Франц открыл калитку с другой стороны и распахнул ее, пропуская Шопена во двор. Все настолько привыкли, что Фредерик почти каждый день находится у них, что в шутку стали считать его неофициальным членом семьи, поэтому такая скромность со стороны мальчика всякий раз удивляла каждого. — Да… неловко как-то… — пробормотал он. — Ференц не дома? — Дома, дома, только я не знаю… — Франц сделал паузу на тяжелый вздох, смахнув мокрые пряди со лба, и Шопен легко догадался, что тот вновь трудится в поле, наверняка вместе с Черни или с одной из сестер. — Не знаю, где конкретно, я его последний час не видел. Он или в доме с мамой, или в гараже с Людвигом. Проверишь? — Хорошо. Спасибо! — воскликнул Шопен, и Шуберт в ответ ему нежно улыбнулся, подмигнув, после чего взял лопату и обогнул дом, вновь скрывшись и оставляя его одного. Двор у семьи Сальери был довольно большим, даже внушительным: большой дом, занимающий почти две трети от всего участка, выглядел, как новенький, хотя его построили еще до того, как в семье появилась старшая Мария Анна. Темно-синие стены, высокое кирпичное крыльцо, огороженное так, что представляло собой веранду с двумя стульями на самой высокой ступеньке, а в углу стояли метла с совком. По левую сторону, ближе к забору, росли кусты малины: они с Ференцом всегда бегали туда, и пока один держал кусты, второй старательно искал поспевшую, сочную малину. За домом, ближе к полям, был небольшой виноградник с разными сортами винограда. А оставшуюся часть двора занимал широкий надувной бассейн, наполненный водой (подойдя ближе, Шопен поморщился, увидев плавающих жуков), и широкий стол с двумя приставленными лавочками. У виноградника Фредерик смог разглядеть Катарину и Генрику, воровавших виноград с нижних рядов, и, решив им не мешать, Фредерик ловко вскочил на крыльцо, подходя к двери и нажимая на звонок. По ту сторону послышался характерный треск (он давно работал неисправно, но никто не спешил его чинить: свыклись уже и с таким звуком), потом — звонкие женские голоса, и наконец на пороге оказалась Терезия. — Ой, здравствуй, мой хороший, здравствуй, заходи. — женщина тут же начала хлопотать, отошла с порога и торопливо вытерла руки о полотенце, которое тут же и держала. Шопен на ходу разулся, оставив обувь вместе с кепкой в прихожей, и последовал за женщиной, неловко оглядываясь. — Здравствуйте, фрау Сальери. Ференц дома? — Да, он в гараже с Людвигом, скоро вернется. Ты заходи. Кушать будешь? — Фредерик следовал точно за ней, словно утенок за мамой уткой. На кухне обнаружилась только Франциска-Ксаверия (которую домашние называли просто Ксаве), но Шопен увидел у нее наушники и заметно расслабился. Видимо, все остальные уехали вместе с главой семьи на рынок, а значит здесь было в три раза тише и спокойнее. Фредерик искренне не понимал, как они все здесь уживаются. Семеро девочек, пятеро мальчиков, к тому же сами Терезия и Антонио, в одном доме круглый год, и при этом почти — почти! — не ссорятся. Хотя, было бы правильнее сказать, родители между собой не ссорились никогда, но между их детьми, особенно учитывая характеры некоторых, разногласия, конечно, возникали. Например, между теми же Людвигом и Ксаве, порой — между младшими, которые, впрочем, довольно быстро забывали причину ссоры и возвращались к воровству собственного винограда. Шопен, который был единственным ребенком у своих родителей, всегда считал, что умер бы, оказавшись в такой большой семье. — Я могу тебе супу налить. Или вот, картошечка в горшочках есть, будешь? Конфетки вот на столе, угощайся. — Терезия в самом деле хлопотала вокруг Фредерика, как вторая мама, и порой ему становилось даже стыдно, что он приносит столько хлопот, хотя фрау Сальери всегда говорила, что это не так. У нее словно с самого рождения в сердце была заложена любовь и забота о ближнем, совсем как в одной из заповедей, и она просто не могла иначе; Фредерик ни разу не видел, чтобы она повышала голос или что хуже — поднимала руку на одного из своих детей. Нет, она всегда все решала разговорами, давала время, чтобы успокоиться и прийти в себя, и лишь потом подходила, чтобы уладить ссору. Хотя, сам Антонио был таким же. Они подходили друг другу. — Спасибо большое, я не очень голоден. Я только поел. — скромно отозвался Шопен, хотя все равно стащил одну конфету из пиалы, торопливо развернув фантик. Терезия что-то сказала дочери, и Ксаве послушно ушла из кухни, оставив их одних. — Как ваши дела? — поинтересовался он, чтобы разбавить затянувшуюся паузу. — Как у меня могут быть дела? Все хорошо. Мальчишки вон в огороде, всю работу за меня делают, девчата с папой на рынок уехали, сказали, чтоб я отдыхала. Ну вот и отдыхаю. — она скромно улыбнулась, поправив край платья. — Мама твоя как? Все хорошо у нее? — Да. Они тоже с папой на рынок уехали. — Шопен принялся разглаживать пальцами обертку от конфеты, складывая ее напополам много-много раз, лишь бы не смотреть Терезии в глаза: почему-то это всегда очень смущало. Наконец, хлопнула входная дверь, и послышался звонкий, заливистый хохот Ференца. — Ох, а вот и он наконец. Видимо закончили все. — прокомментировала фрау Сальери, вместе с Фредериком выходя из кухни. Лист, только увидев друга, тут же бросился ему на шею, начав что-то восторженно щебетать про скутер, на который Людвиг накопил, а Бетховен лишь прошел мимо, лениво потрепав Шопена по волосам в качестве приветствия. — Ты представляешь, Людвиг обещал меня покатать на скутере завтра вечером, когда солнца не будет! Он сам заработал, ну вот когда в магазине работал, помнишь? В «Юбилейном». Я попрошу, он возможно и тебя покатает. Вместе покатаемся! — Лист задыхался от восторга, но улыбался во весь рот, словно жизнь клином сошлась на этом скутере. Он был одет в легкую светлую майку на бретельках (плечи у него были ощутимо загорелые) и кислотно-зеленые шорты, достающие почти до колен. Его волосы были завязаны в маленький хвостик на затылке; некоторые пряди выпали, скорее всего от постоянной беготни. Не дав Фредерику вставить слова, Ференц обратился уже к матери: — Можно мы сходим с Фредериком и другими погулять? Я аккуратно, к шести вернусь. — и заулыбался во весь рот, строя невинный вид, будто это не он пару дней назад поймал камень передним колесом и прокатился лицом по асфальту. И все равно Терезия никогда не могла устоять, если ее сын смотрел на нее такими глазами. — Только аккуратно! — повторила она, шутливо погрозив пальцем. — Вечером папа вернется, привезет арбуз. — Ур-р-ра, арбуз! — воскликнул Лист и схватил Шопена за руку, потащив вслед с собой на улицу. Забежав в гараж, Ференц выкатил свой велосипед. Краска в некоторых местах уже была содрана, сидушка сломалась и больше не регулировалась: этот велосипед принадлежал еще Людвигу когда-то, поэтому Лист напрочь отказался от покупки нового, считая, что этот лучше любого другого. Они вместе выехали на дорогу и помчались к соседней улице, чтобы подобрать остальных. Аврора вместе с Мари жили в одном доме, — они приходились друг другу двоюродными сестрами — стоявшем на углу по пути к магазину. Он был просторный, двухэтажный, с широкой красной крышей и кирпичными стенами. Дворик у них, тем не менее, оказался маленький, а огорода и вовсе не было. Дело было в том, что Мари не жила здесь круглый год, а приезжала лишь на летние каникулы: родители привозили маленькую девочку из города в начале июля и забирали в середине августа, и все это время она находилась под присмотром только старой бабушки, с которой жила Аврора. Конечно, дразнили Мари нещадно. Городской ребенок очень сильно отличался от здешних, поэтому нередко она ловила на себе презрительные взгляды от сверстников и старше, а иногда и обзывательства. До драк, впрочем, пока что не доходило: не честно это, девочку бить, но задевали как только могли. Первое время Мари обижалась, плакала и запиралась дома, отказываясь выходить, и тогда с ней повсюду стала ходить Аврора. Она, если бы можно было так сказать, была главной зазывалой. Ее знали на каждой улице, мальчишки уважали за несвойственную девочкам храбрость (даже в некотором роде наглость), умение придумывать новые игры, потому что старые успели надоесть, и за хорошую способность драться. Старались с ней лишний раз не ругаться, потому что знали — если что-то серьезное произойдет, то непременно нужно будет идти к ней. Поэтому, когда узналось, что «городская фифа» на короткой ноге с Авророй, и тем более является ей родственницей, от нее постепенно, но отстали, хотя взгляды никуда не делись. Лист рывком остановился перед воротами, заскрипев передним колесом, и принялся неистово дергать звоночек, одновременно крича: — Авро-о-ора-а-а! Мари-и-и-и! — Фредерику от стыда хотелось зажать уши, и он все оглядывался по сторонам, боясь, что сейчас выйдет кто-то из соседей и надает им по шее за то, что так звонко кричат. Тем не менее, не вышли, зато по крыльцу торопливо сбегала Мари, широко улыбаясь. — Привет! — она обняла Листа за шею, заставив его покрыться краской, и махнула рукой Шопену. Короткие джинсовые шорты и светло-желтая майка обнажали несвойственную здесь «аристократическую» бледность, покрытую россыпью родинок. Косички Мари то и дело били ее по плечам, когда она вертела головой из стороны в сторону, смотря на обоих мальчиков. — Аврора не дома? — поинтересовался Шопен, уперевшись руками в раму велосипеда и положив на них подбородок. Было около трех часов дня, время «пекла» уже прошло, и солнце неуклонно двигалось к горизонту. Обычно в такое время детвора собиралась возле Дома культуры, чтобы развеяться, пока их обратно не загонят ужинать. И, судя по тому, что Аврора не вышла вслед за Мари, догадки Фредерика были верны. — Неа, она уехала в центр. А что? — Погулять хотели. Поехали! — воскликнул Лист, слезая с велосипеда и хлопая его по сидушке. — Сейчас поедем ее заберем, а потом за остальными. Дважды приглашать ее не пришлось: девочка ловко забралась на сидение, отодвинувшись подальше, чтобы Ференцу остался хотя бы кусочек, куда присесть, и крепко взялась руками за бока мальчика. Лист забрался следом, решив стоять на педалях, и они поехали дальше. — Твоя бабушка сегодня не дома? — спросил вдруг Ференц, упираясь руками в раму и глянув через плечо. Мари покачала головой, и косички вновь легко ударили ее по щекам, оставив едва заметные розоватые следы. — Она на рынок поехала, продуктов купить. Ей пенсию вчера выдали. А так бы Аврора, конечно, вряд ли ушла бы к дэка. — хихикнула девочка. Шопен ехал чуть впереди них, поскольку груза на его велосипеде было меньше, и поэтому первее всех разглядел Аврору. Она стояла возле ступенек, ведущих к Дому культуры, и о чем-то переговаривалась с парнями, облепивших ее полукругом, и, судя по их лицам, говорили о чем-то серьезном, о таком, что не стоит прерывать. Впрочем, Листу закон не писан. — Аврора! — крикнул он, оторвав одну руку от руля и неистово замахав ею, словно та без этого не смогла бы определить, откуда пошел звук. Девочка обернулась через плечо, разглядев их компанию, и едва заметно кивнула головой, обозначая, что сейчас придет, иначе бы Ференц, ничего не стыдясь, прервал их разговор. Все трое остановились возле лежачего полицейского, наблюдая, как Аврора пожимает руку каждому и ловко перекидывает ногу через бабушкин велосипед, запрыгивая и подъезжая к ним. — Что у вас там? — поинтересовался Ференц, пока та успела похлопать их с Фредериком по спинам и слегка приобнять Мари за плечи. Вместо ответа Аврора лишь скривилась и махнула рукой, мол, «чепуха», после чего забралась обратно. — Поехали. Нам еще Сесиль с Феликсом и тех… Как их… В общем, поехали. — поторопила она, отталкиваясь от земли ногой. Теперь они ехали по дороге друг за другом: сначала Аврора, вслед за ней Фредерик и чуть отставая крутил педали Ференц. — Что будем делать? — невзначай спросила она. — У фрау Шуллер поспела черешня и абрикосы. — сказал Лист, улыбаясь во весь рот. Фрау Шуллер была страшная женщина: муж ее оставил, и поэтому она обозлилась на вес мир, говоря конкретно — на своих соседей. Почему они были виноваты в ее горе вся деревня не могла разобрать, но к себе она больше никого не подпускала, поэтому украсть из сада фрау Шуллер хотя бы пару яблок для ребятни было настоящим достижением, которое очень признавалось. — А нас восемь. — заметила Аврора, нахмурившись и завернув за угол, к улице, где жили Феликс с Сесиль. — Ну, Мари не полезет, Роберт тоже, Сесиль… Не знаю, может разве только за черешней. Фредерик… — Ференц замолчал, глядя на друга, и тот покачал головой, показывая, что лучше быть в роли «шухера», чем лезть на самую макушку дерева, а потом, не дай Господь, шмякнутся в траву. — Вот, Фредерик тоже. Так что нас четверо, в самый раз! — Аврора лишь хмыкнула, довольная ситуацией. Заехав на нужную улицу, они разделились (благо, оставшиеся жили на одной улице и далеко ехать не приходилось) и в конце концов компания собралась полностью. Оказывается, Сесиль и так была в гостях у Феликса, так что лишний раз звать ее не пришлось. Она набила карманы конфетами, пытаясь дожевать свою, и по очереди протянула каждому на выбор, а на вопрос, полезет ли она к фрау Шуллер, Сесиль лишь взвизгнула: — Ага, как же! Она меня в прошлый раз чуть за волосы не оттаскала, а потом маме нажаловалась. Мама, конечно, и так считает ее сумасшедшей… Но я к ней больше не сунусь! А Феликс заговорщецки улыбнулся, подмигнув. Ох, да, этот рыжий лис всегда за любую авантюру. Так они и двинулись, словно паровозик: сначала Аврора, возглавляя все шествие, за ней Фредерик, временами оглядывающийся через плечо и проверяющий наличие остальных, Ференц и сидящая за ним Мари, Сесиль же сидела на багажнике у Феликса (который, впрочем, ехал в шлеме в виде небольшой корзины, чтобы было удобнее складывать украденное), поджав к себе ноги и схватившись за железные прутики, а последними настойчиво крутила педали Клара, пока Роберт робко держался за сидушку, отчаянно пытаясь не свалиться. Дом фрау Шуллер действительно был запущен — она давно перестала за ним ухаживать — но зато через забор, словно протянув теплые объятия навстречу детям, наклонялось дерево со спелыми, крупными абрикосами. И никто не понимал, почему именно оно растет так уверенно, и тем не менее внутренне даже завидовали. Они оставили велосипеды в траве перед домом напротив, чтобы в случае чего успеть схватить и помчаться прочь. На разведку отправили Мари с Робертом: обогнув дом с разных сторон, они просмотрели в щели сгнившего забора и убедились, что хозяйки нет, после чего вернулись к остальной компании, и наконец в ход пошли «смельчаки». Ференц подошел к самому дереву и осторожно присел в коленях, уперевшись спиной в ствол и сложив руки в подобие мостика. Клара тут же наступила на него ногой и ловко запрыгнула на спину мальчика, а дальше полезла на дерево вверх, проверяя ветки на прочность, пока все трое послушно ждали сигнала внизу. Убедившись, что еще для двух хватит места, она шепнула: — Давайте. — и Ференц с Авророй тут же полезли следом, ловко цепляясь за крепкие ветви и скрываясь в пышных листьях. Феликс тем временем распрямил свою корзину, до этого сидевшую на его голове в подобие шляпы, и, боязливо переглядывая через забор, пытался высмотреть ребят в листве. Оставшиеся же четверо тем временем спокойно расположились в траве возле велосипедов, наблюдая со стороны, будто были совсем не при делах. Роберт робко крутил между пальцев найденный листик, девчата о чем-то щебетались, временами хихикая и прижимая руки к ушам, чтобы не было слышно. Фредерик, опустив взгляд на Роберта, осторожно спросил: — Как твоя рука? — мальчик вздрогнул, словно не ожидая, что заговорят именно с ним, и уставился на Шопена такими глазами, будто никогда даже слово «рука» не слышал. Впрочем, быстро пришел в себя и робко кивнул, для подтверждения потирая предплечье сквозь футболку. — Да… Нормально. Жить буду. Роберт в их компании был самым вялым. Он всего раз рассказывал, что с детства был болезненным ребенком, который никогда не вылезал из постели, поэтому пропустил «первые» этапы знакомства с другими детьми и долго не мог прибиться в чью-то компанию. Девчачью слабость дети еще могли простить, а слабый мальчик был легкой мишенью для насмешек и побоев. Почему они так поступали? «Наверное, пытались научить меня защищаться», — ответил бы Шуман, если бы в один из вечеров Феликс не узнал о произошедшем. Тогда побитыми домой они вернулись вдвоем, но Мендельсон отчего-то улыбался. Признаться, задирки в сторону Роберта не прекратились, но их хотя бы стало меньше. Потому что у Шумана наконец появились друзья. Они синхронно повернули головы, услышав кряхтение со стороны дерева, и увидели, как Мендельсон носится из стороны в сторону, ловко ловя в корзину спелые фрукты. Ни Аврору, ни Клару или Ференца нельзя было различить среди листвы, но можно было легко отличить их броски: Ференц кидал резко, неряшливо, из-за чего Феликс всякий раз изгибался, чтобы фрукт со стуком упал в корзину, а не в траву; у Авроры броски были точными и ровными: Фредерик мог представить, как она выглядывает из-за веток, пытаясь найти прямой путь к земле, и не кидает, а отпускает абрикос, позволяя тому идеально попасть в цель; а Клара кидала позднее всех, дожидаясь, пока корзина окажется прямо под ней, прежде чем скинуть. Они успели набрать добрую половину, прежде чем из-за дома послышался скрипучий, противный голос фрау Шуллер: — Ну я вам сейчас дам, хулиганы мелкие!.. И Феликс схватил корзину, несясь к велосипедам, которые все остальные торопливо поднимали. Аврора ловко спрыгнула на землю, помогая слезть и Кларе, а Ференц приземлился в траву лицом, едва не прокатившись, прежде чем вскочить и торопливо залезть на велосипед, где уже ждала Мари с повизгивающим: — Бегом, бегом, бегом! Они едва успели унести ноги, оглядываясь и видя женщину, угрожающую им метлой. А после, скрывшись за поворотом, звонко захохотали.

***

К вечеру, разойдясь по домам, Ференц настоял, чтобы Фредерик остался у них еще и на арбуз. Солнце спряталось за горизонтом несмотря на то, что было только шесть вечера; дом стал более оживленным, чем был с утра. Из комнаты в комнату бродили старшие сестры Ференца, ловко огибая мальчишек с разных сторон и помогая матери по дому. Они недолго поиграли в старючую приставку, принадлежавшую еще отцу в молодости, прежде чем из открытых окон раздался приятных голос Сальери: — Мальчишки, арбуз! И они наперегонки понеслись на улицу, шлепая босыми ногами по полу. Ференц успел натянуть только один тапочек, сбегая вниз по крыльцу, и уселся на стул подле отца. Рядом с ним тут же скромно присел Фредерик, заглянув в теплые, дружелюбные глаза Антонио, и улыбнулся ему в ответ. — Фредерик, твои сестры не придут? — будто бы между делом поинтересовался Людвиг, и Ференц едва различимо хихикнул, прикрыв рот ладошкой. Пару недель назад, конечно же по секрету, он рассказал Шопену, что его старший брат влюблен в Людвику, его старшую сестру, и с тех пор каждый раз ищет повода ее увидеть, хотя, конечно же, все отрицает и очень злится, если ему на это указывают. Поэтому Фредерик лишь загадочно улыбнулся и пожал плечами: — Не знаю. Можешь зайти к нам и спросить. Она должна быть дома. — Людвиг посмотрел на него злобным взглядом, и мальчик тут же спрятал глаза, вгрызаясь в сочный алый арбуз, чей сок стекал по щекам и вниз по шее. Тем не менее, Людвиг действительно в какой-то момент ушел. А вернулся уже со всем семейством Шопена. И разошлись они только глубокой ночью.