На сопках Сахалина

Стояло слегка морозное, раннее утро, которое встретило Асирипу запахом холодка и непередаваемого ощущения чистого воздуха Тоёхары. Она заворочалась, потянулась и обнаружила, что Сугимото продолжает бессовестно дрыхнуть на соседней койке, сбив одеяло в кучу и с силой прижимая к себе подушку, которая должна была быть у него под головой. Асирипа покачала головой, разминая шею, слезла с кровати, прикрыла товарища частью шерстяного пледа – Сугимото весь изворочался, поэтому теперь обе его ноги и часть торса были без одеяла – и, накинув на себя шубку, вышла в коридор. В гостиной уже сидели лейтенант Който и сержант Цукишима, закончившие утренний моцион и, судя по всему, теперь пишущие письма начальству. Асирипа поздоровалась и уселась недалеко от них, дабы ещё раз изучить карту, где был проложен путь до Оодомари. От лейтенанта как обычно пахло гелем для укладки волос и иностранным одеколоном, да так сильно, что не выдержав, Асирипа чихнула два раза подряд. Оба военных продолжали невозмутимо переговариваться. Через какое-то время, когда в гостиную стали постепенно стягиваться и все остальные участники их разношёрстной группы, в том числе и Шираиши, которого Танигаки дотащил волоком, стали подумывать о завтраке. Незаметно проскочивший между остальными русский стрелок уже о чём-то толковал с Цукишимой, а затем протянул ему какую-то маленькую корзинку, улыбнулся, махнул на прощание рукой заметившей его Асирипе, оставил(!!!) винтовку у всё того же сержанта и ушёл обратно в морозное, свежее утро. Асирипа, согласившаяся однажды с тем, что «ей больше всех надо», пошла мучать сержанта. – Что тебе дали и куда ушёл Васили? Сержант будто завис, всё ещё держа в руках плетёную корзинку, накрытую сверху куском ткани. Осторожно поставив её на тумбу, он ответил: – Это куриные яйца, сказал, что делится с нами. У него сегодня праздник, пошёл в часовню. – Праздник в часовне? – не поняла Асирипа. – Большой религиозный праздник, русские в это время обычно отмечают Пасху. Видишь, яйца окрашены, – и точно, стоило Цукишиме убрать тряпку с корзины, молодая айну узрела красновато-рыжие куриные яйца, кажется, уже готовые. – Так принято делать только на Пасху. У них это праздник Воскресения Бога, очень важный праздник. – Как же они окрашивают яйца? Да и зачем? – Спросишь у Василия как окрашивают, я и сам не в курсе. Знаю только, что у них есть предание, что таким способом люди узнали, что их Бог воскрес. Одна женщина, Мария Магдалина, преподнесла римскому императору яйцо, когда рассказала, что Христос воскрес. Император не поверил ей, сказав, что как не становятся яйца из белых красными, так и люди не воскресают из мёртвых. Стоило ему так сказать, как куриное яйцо в его руке покраснело. – Интересное предание, – покивала Асирипа, уже счищая скорлупу в отварного яйца и надкусывая белок. – У айнов есть поверье, что камуи леса- – Много же ты про русских знаешь и про их обычаи, – влез в разговор Шираиши, помятый после вчерашней попойки и оттого несколько язвительный. Он не мог удержаться от насмешливых комментариев и подтруниваний над русским, а заодно и над Цукишимой, поскольку тот ближе всего с ним общался. – Никак наш Васирий тебя на свою сторону переманил, а, сержантик? – Не приставай к Цукишиме, – тут же отбрил его Който, высокомерно задрав голову и лёгким движением руки поправив и без того прилизанную чёлку, только чтобы начать донимать сержанта собственными расспросами. – Цукишима, когда уже подадут завтрак? Ты ходил на кухню? Что они сказали? – Будет готово через двадцать минут. – А сейчас уже сколько прошло? Цукишима бегло посмотрел в сторону больших часов на стене. – Четырнадцать минут, господин лейтенант. – Асирипа-сан, что это ты там ешь? – переключил внимание троих мужчин Сугимото на айну, доедающую уже второе крашеное яйцо. Асирипа как раз смаковала жидковатый желток второго яйца: – Это Василий нам оставил, очень вкусно. Дальше мужчины, а именно Сугимото, Който и Шираиши наперебой принялись отнимать друг у друга несчастные куриные яйца и скорее их пробовать, видя, с каким довольным видом ими завтракала Асирипа. Всегда русский стрелок умел заинтересовать народ! Пускай даже и обычными варёными яйцами… Асирипе вдруг вспомнилась, как настороженно все они к нему относились, косясь в его сторону каждый раз, когда он молчаливо являл себя им тогда, в самом начале их исхода из Тоёхары. Где-то полтора месяца назад русский пограничник только начал притираться к ним, а Асирипа начала общаться с Който и Цукишимой, поскольку они оплачивали гостиницу в Тоёхаре и отвечали за её возвращение на Хоккайдо. С сержантом, который был проще и понятнее, она часто теперь переговаривались. Весь их диалог строился примерно по одному принципу с обязательным упоминанием Василия: – А что он хотел от тебя? – Да всё болтает о своём. Радуется, что с ним на родном языке говорят, – ровным голосом отвечал ей сержант. – Соскучился. Асирипа тогда недоверчиво на него косилась. Этот нуца постоянно околачивался рядом с Цукишимой, пихая ему в руки свой блокнот с витиеватыми каракулями, которые были почище какого-то там кода из татуировок. Как оказалось, это была русская пропись, которую приноровился понимать Цукишима, общаясь с русским солдатом. Асирипа же сколько не глядела, ничего понять не могла, впрочем, как и все остальные. Их группа была вынуждена задержаться на Карафуто сначала из-за ужасной погоды, а затем из-за вызова Цуруми к центральному командованию, поэтому это время их разношёрстная компания коротала вместе. Асирипа, не привыкшая сидеть без дела, да ещё и в городе, буквально по прошествии трёх дней вытащила Сугимото и всех сопутствующих с собой в лес, на охоту. Помимо помощников Цуруми, из которых лейтенант Който выполнял важную экономическую функцию, а Цукишима приносил практическую пользу, с ними оставались Энонока с дедушкой и русский солдат. Всё чаще Асирипа замечала, как этот крепкий мужчина сидит в своём углу, постепенно всё более и более овладевая вниманием хмурого, сдержанного Цукишимы, который общался с ним всякий раз, как только заканчивал все поручения лейтенанта Който. Асирипе было любопытно, как и всякому айну и подростку, что за человек этот русский. У него было странное имя – Васири – а ещё он развлекал их своими рисунками и общался ими же со всеми остальными, кроме Цукишимы. Из-за раны ему было тяжело разговаривать, поэтому он рисовал или жестикулировал. Его лица Асирипе видеть не приходилось, но его крепкое тело и высокий рост (а за счёт головного убора он был даже выше Танигаки), внушали ей справедливые опасения. Как выяснил однажды разгорячённый охотой Сугимото, русский был отличным бойцом и в рукопашной схватке, несмотря на то, каким поглощённым своей винтовкой он выглядел. Наверняка, без ранения Василий по силе своей ничем бы не уступил всё тому же Сугимото. Сама Асирипа относилась к нему с настороженностью, лишний раз старалась не дергать. Так, спросила только, не был ли он поляком и откуда он (а вдруг, родственник ати? Или местный, с Карафуто?). Но Васири был самый обыкновенный русский пограничник, из какой-то деревни на Урале, в глубине империи, и знающий её отца только как разыскиваемого преступника, террориста и цареубийцу. Асирипа напряглась поначалу, как бы он с ней ничего не сделал, узнав, чья она дочь. Но русскому, кажется, было всё равно. В конце концов, у них с ним сложилось взаимоуважение и взаимопонимание, да и Сугимото стал относиться к нему почти без опаски. Всему виной была вылазка Асирипы, которая едва не сорвалась с вершины сопки, напуганная неожиданным появлением кабана из соседних кустов. Она выслеживала кабаргу, которая появилась в пролеске, среди снегов, и только молниеносная реакция русского стрелка спасла её от падения с огромной высоты. Асирипа успела лишь отпрыгнуть в сторону, когда прямо на неё понесся секач, да вскрикнуть от ужаса, поняв, что земля ушла из-под ног – сугроб с хрустом провалился под её маленьким весом. Василий появился будто из неоткуда – схватил её в охапку за плечи и легко втащил обратно на уступ, будто она ничего не весила. Поставил её на землю, вернул обронённый колчан со стрелами и оправил сбившуюся шкуру на плечах размашистыми, но аккуратными движениями, взбивая мех. Пока девочка чуть дышала, быстро развернулся, перехватив поудобнее верную винтовку, и в один выстрел прикончил огромного кабана, который помчался на них. Асирипа даже не успела поблагодарить его, как к ним уже спешили Шираиши и Сугимото, услышавшие её крики. И если король побегов ничего не понимал и просто бежал впереди Сугимото как ошалелый, то сам Сугимото летел со штыком на перевес, явно намереваясь убить русского стрелка. Это была самая обычная реакция Сугимото – уничтожить то, что угрожает Асирипе. Тем паче, Василий подозрительно близко стоял к девочке с взведённым курком. Уже приближаясь к стоящим недалеко от уступа, стало видно, что личико Асирипы перекошено от испуга, так что бывший рядовой японской армии уже всё для себя решил. Впрочем, кровопролитие Асирипе удалось остановить. Здесь она среагировала вовремя, успела встать перед солдатом и торопливо поведала друзьям, что случилось. Василий всё это время маячил на фоне с отсутствующим видом, будто и не было ничего. Сугимото даже пожал его крепкую ладонь, после того как выяснилось, что всё-таки случилось и бегло поблагодарил его на японском. Несмотря на языковой барьер, стрелок понял их, легко кивнул и, закинув винтовку на плечо, ушёл вперёд, чтобы подобрать крупную тушу секача и посмотреть, далеко ли убежала кабарга. С тех пор Сугимото уважительно относился к Василию. Он рисовал для Эноноки и Тикапаси картинки, мастерил игрушки, даже позволял вовлекать себя в игры, но не долго. Его мучила рана, поэтому периодически он бесшумно уходил в свой угол, как больной зверь, и отвернувшись ото всех, менял повязки, наносил мазь, плевался кровью и гноем и молчаливо страдал, временами мокнущий от жаркой, лихорадочной испарины. Всё стало ясно, когда им однажды принесли перчёного, наваристого бульона. Василий осторожно отхлебнул его и застыл, чуть зажмурившись. Асирипа никогда не видела, чтобы такие мужчины плакали – на его огромных голубых глазах вдруг выступили крупные слёзы. Цукишима, заметив, что Асирипа пялится в сторону русского стрелка тоже повернулся, и сообразил гораздо быстрее неё, в чём здесь было дело. Его покорёженные щёки были не единственной бедой: у него ведь был прострелен рот насквозь! Наверняка, у него остались ранки, если не язвы, внутри рта, которые сейчас от души обожгло перцем. Здесь требовалась помощь квалифицированного врача, но в Тоёхаре, кажется, и с этим были проблемы. Кроме того, русский совсем не понимал по-японски, да и его нелегальное положение не способствовало общению с местными. А ещё деньги… Асирипе было интересно, о чём он разговаривал с Цукишимой. Тот, по обыкновению, сначала даже не реагировал на молчаливые попытки русского поговорить с помощью рисунков и очень ровных, идеально выверенных слов, записанных кириллицей. В какой-то момент он всё-таки ответил, а потом ещё раз и ещё… Асирипа видела, как радостно горят большие голубые глаза Василия, когда Цукишима отвечает ему на русском языке, выстраивая длинные предложения и иногда спотыкаясь об окончания слов. Стрелок незаметно подсказывал ему, как правильнее, и продолжал их неожиданный и странный диалог дальше, где был слышен голос только одного человека. В конце концов, она даже засыпала в общей комнате под эту мешанину из слов и звуков приятного баритона сержанта, который гораздо более эмоционально окрашенным голосом разговаривал с Василием на его родном языке, нежели общался с ними со всеми на японском. – Тебе нужно к доктору. Я видел твои щёки, рана снова загноилась, – позвал Цукишима Василия на русском. – Я постараюсь уговорить лейне… лейте… лейтана… старшего, он найдёт хорошего доктора. Василий насупился, насколько можно было судить по его глазам. Затем аккуратно покачал головой – очевидно, каждое неосторожное движение причиняло ему жуткую боль – мол, ничего не надо. От Който он ожидал подлянки, поскольку тот был слишком ветреным и слишком быстро сменял гнев на милость. Впрочем, о Шираиши он был почти такого же невысокого мнения, ведь бывший заключенный до сих пор считал русского пограничника себе должным за тот выстрел. – Ты мочь умереть, – непреклонно и серьёзно сказал ему сержант. – Ужели хочешь, чтобы родне твоей пришлось стоять у могилы твоей? В ответ на эти речи глаза русского стрелка странно загорелись. Неверие и даже ужас стояли в них, будто он только что понял, что хотел до него донести этот иностранец, солдат некогда вражеской армии. Он слегка двинулся в сторону Цукишимы, но затем остановился и взял в руки карандаш, чтобы написать ответ. Асирипа тихонько наблюдала за ними. Интересно, что сказал ему сержант? Ей нравилось, что они, пускай и такие разные, но нашли общий язык и теперь общаются в любую свободную минуту. Цукишима уже спешил прочитать послание, сидя колени к коленям Василия, а затем разразился целой тирадой на русском языке. Васили, крепкий и высокий, но сгорбившийся, сидящий со скрещенными ногами впритык к согнутым коленям Цукишимы, возвышался над маленьким японским сержантом, который что-то продолжал ему упрямо доказывать. Асирипа с интересом смотрела, как обычно равнодушный военный что-то экспрессивно показывает руками, рисует, пишет, почти повышает голос на русского, который застыл могучим мраморным изваянием, опустив глаза в пол. Его лицо было замотано какой-то тряпкой, под которыми были бинты, пряча всё ниже глаз, а домотканая белая рубаха прикрывала даже крепкую шею, но снятый башлык обнажал голову и давал возможность рассмотреть спутанные, грязные кудри русых волос. Судя по всему, из-за повреждения челюсти их новый товарищ даже не мог полностью обмыться – гноящиеся раны на лице ограничивали не только общение. Это должно было быть ужасно больно. Асирипе вдруг вспомнились похороны одного из её дядюшек по материнской линии. Его задрал медведь, однако, когда его нашли охотники из котана, он был ещё жив. Некогда здоровый и красивый, Окала бился в лихорадке несколько дней кряду, с разодранным животом и изуродованным лицом. Раны его гноились, Асирипа помогала своим родственницам ухаживать за ним и возносила молитвы камуям, не в силах забыть страшную картину, выкинуть её из головы. Стоны и хрипы агонии мучительной боли дяди полнились в доме, вызывая в маленькой Асирипе оторопь и животный ступор перед его смертным одром. Струпья и воспалённые края раны, пахнущие сладковатой гнилью виделись ей теперь на каждой поверхности так же отчётливо, как видела она этот ужас на теле дяди. Окала скончался через четыре дня после нападения медведя, изнурённый, потерявший много крови и измученный жуткой горячкой. Специфический запах гноя, крови, кислого пота, грязи, начавшегося процесса гниения и душной лихорадки забился ей в нос так надолго, что и до сих пор, по щелчку пальцев откопав это воспоминание, Асирипа могла ощутить его вокруг себя, вздрагивая и пряча мокрые глаза. А если с Василием будет тоже самое? Дяде тогда было всего тридцать, он недавно женился и ещё не успел завести детей. Как сейчас перед ней встала картина: бедная Пакха, его жена, так горевала по нему, насилу другие тётки и девки оттащили от мёртвого Окалы. Теперь вот Васири, этот странный нуца, увязавшийся за ними в поисках Огаты, развлекающий детей и рисующий всё, что душа пожелает с большим мастерством, страдал от ран и никакие самодельные припарки ему не помогали. А идти к доктору было опасно, дорого, да и японского он не знал. Как он вообще тогда остался жив? Она не хотела, чтобы его умелые, надёжные руки потеряли всю свою мощь, не в силах не то, что удержать её над отвесным склоном той сопки, но и сжать в кулаке карандаш и нажать на спусковой крючок. – Цукишима, – тихонько позвала сержанта Асирипа. Все уже спали – Сугимото и Шираиши лежали у камина вповалку, рядом дремал Танигаки, согревая своим телом детей, жавшихся к нему как крохотные зверьки, а лейтенант занял свой номер и тоже наверняка видел десятый сон. Василий и Цукишима вздрогнули, когда она подала голос, наверняка думали, что их никто не слышит. – Он же страдает? Как бы нам ему помочь? Цукишима кинул на неё долгий внимательный взгляд, а затем устало выдохнул. – К доктору бы его хорошему, раны у него совсем плохие. Я попробую уговорить лейтенанта завтра, может, благодаря связям найдётся хоть один способный и молчаливый, за разумную плату. Асирипа с нескрываемым волнением смотрела, как русский морщится, а испарина выступает под его спутанными кудрями в свете тусклых восковых свечей. Он ей казался героем какого-то сказания, инородным камуем, который, будучи когда-то грозным зверем, обратился вдруг человеком – настолько он отличался от всех, кого Асирипа видела за всю свою недолгую жизнь. Обратился человеком, да притом таким красивым, но смертным. Было едва ли не физически больно наблюдать за его безмолвными страданиями. Она надеялась, что сейчас его вот-вот отпустит, но никакие обряды, травы и припарки Василию уже не помогали. Было страшно, невыносимо смотреть, как его могучее тело покидают силы, и день ото дня он всё слабеет. Цукишима молча положил руку ей на плечо, заметив, как она переживает и излишне внимательно скользит взглядом по фигуре стрелка. – Я пойду с тобой просить, – выдавила из себя Асирипа, слишком поражённая внезапным открытием, которое она для себя сделала. Цукишима ничего ей не ответил. Василий всё также безмолвно сидел в углу, изредка прикрывая глаза и морщась, мучимый страшными болями в челюсти и воспалившийся, вновь открывшийся раной – особенно страдало место, куда вошла пуля. Язвы на внутренней части щёк тоже доставляли немалый дискомфорт, особенно если ему перепадало что-то кислое или острое. Воспалённые участки слизистой болели с такой силой, что слёзы сами собой выступали на глазах, а голова шла кругом от пронзающей боли. Это было ужасно. Вновь начавшаяся лихорадка усугубляла его положение: он чувствовал, что мысли и образы ускользают от него, как ускользают и лица сержанта Цукишимы, и айну Асирипы, которые с тревогой смотрели на него. Дальше события развивались стремительно – Василий забылся, упав без сознания там же, где сидел, весь пышущий жаром и болезнью, а Асирипа с Цукишимой засуетились вокруг. Она отчего-то переживала за него сильнее, чем могла себе представить. Конечно, не как за Сугимото, но этот русский, которого они знали всего-ничего уже успел влиться в их компанию и завоевать доверие практически всей группы. Несмотря на его справедливые опасения, он сошёлся даже с вредным Който – тот, поняв, что в его руки попал целый европейский художник, кои ценились знатью на вес нескольких бюджетов одной только Сацумы, решил играть по-крупному. Сначала самостоятельно, а потом и с помощью Цукишимы, объяснился с Василием, заказав ему несколько портретов Цуруми (и себя заодно. И даже на Цукишиму места хватило!). Младшему лейтенанту приглянулись художества Василия своей подробностью и поразительным сходством с оригиналом, большой редкостью для традиционного искусства их родины. В момент, когда Тикапаси и Энонока радовались портрету Танигаки, который от нечего делать быстро набросал русский пограничник, в голове Който созрел план, который и получил закономерное продолжение. Он достал хорошую бумагу, краски, кисти, тушь, словом, всё что могло пригодиться художнику. Показал Василию фотокарточки Цуруми, которые всегда носил с собой и начал вдохновенно вещать. Цукишима, который всегда состоял при Който, вознёс очи горе и принялся переводить тарабарщину сацумского диалекта с японским языком на русский, спотыкаясь чуть ли не через каждое слово, и устало надеясь потом запереться на горячих источниках примерно на неделю. С каждым новым предложением собольи брови Василия поднимались всё выше и выше, а голубые глаза открывались всё шире и шире. Впрочем, ничего кроме глаз и бровей у русского стрелка было не рассмотреть, но удивился он немало. Зато лицо Цукишимы выражало муку таких масштабов, что ни в русском, ни уже тем более в японском языке не нашлось бы ему определения и обтекаемых границ. Сочувствовали ему все без исключения, даже ещё маленькие Типакаси и Энонока. – Он всё для тебя взял. Готов заплатить золотом, если ему понравится работа, а если ты его изволишь изображать, а притом удачно – пожалует баронство и дом в Кагосиме, на родине. Именно так Който Отоношин стал первым и единственным обладателем целой коллекции портретов европейского образца лейтенанта Цуруми, в разных цветах, позах, одеждах, а самое главное рядом с собой. Цукишима был избавлен от практически неприличного занятия – выдавливания риса по ночам для того, чтобы сделать лейтенанту клей. Лицо Който везде получалось чуть живее и имело большее портретное сходство, нежели облик Цуруми, по понятным причинам, везде рисованный Василием только с фотокарточки. Тем не менее, Който остался невероятно доволен, действительно заплатив художнику большие деньги. Именно благодаря этому к Василию он стал положительно настроен, поэтому выделил деньги и на доплату доктору-японцу, который не стал бы болтать и оказал бы самую скорую и действенную помощь. Что было с баронством и домом в Кагосиме, история умалчивает. Теперь же Асирипа с Цукишимой обтирали Василия уксусом, стянутым на местной кухне, не забыв раздеть его до белья, да подтянуть поближе к камину, чтобы не замёрз. Её саму потряхивало, когда она наблюдала за тем, как неровно вздымалась его широкая белая грудь, которая всё больше румянилась с повышением температуры, как он периодически дёргался во сне и с трудом дышал сквозь рот, ворочаясь и поминутно кривясь от боли. Раны на его лице были поистине ужасны – воспалённые, с алыми краями, сочащиеся гноем и сукровицей, неровно блестящие в слабом свете свечей красно-розовыми пятнами, как сырое мясо. Страшно было представить, что было внутри. Неужели процесс гниения уже начался? Асирипа осторожно провела тряпицей в уксусе по лбу Василия, собирая скопившуюся испарину и откидывая кудри назад. Затем, заметив, что пот добрался даже до бровей и глаз, нашла чистый кусок ткани. Пришлось самой принести чистой воды – Асирипа очень старалась не шуметь. Смочив небольшой отрез льна, она с ювелирной аккуратностью провела сначала по правильному, прямому носу, а затем по дрожащим векам. Капли воды повисли на непривычно длинных ресницах, а из-за горячей и болезненно-румяной кожи показалось, что лицо его умыто слезами, будто после неожиданно-сильного истерического припадка с рыданиями. Нечто мутное и мятежное, сжимающее её маленькое сердце, витало в воздухе гостиной, заставляя держать глаза раскрытыми, а всё тело – наготове, как на охоте. На рассвете Цукишима, объяснив ситуацию лейтенанту, отправился на поиски доктора, оставив Асирипу ухаживать за Василием, хотя, разумеется, она порывалась идти с ним. Пришлось побеспокоить больного, дабы попробовать влить в него отвар из засушенных трав и кореньев, в надежде, что это поможет. Несмотря на все усилия, Василий продолжал мучиться, чуть не захлебнувшись, когда айна попыталась напоить его отваром. Асирипа мягко придержала его удивительно тяжёлую голову со слипшимися кудрями, уложив её наконец обратно. Затем, пока лихорадочная, испуганная мысль окончательно не покинула её, айна склонилась к русскому стрелку так низко, как только было возможно, почти касаясь своей щекой его носа. Если от него уже начало тянуть гнилью, значит, всё, конец всему. Законченное дело. Асирипа сосредоточилась, натурально принюхавшись. Она представила, что перед ней добытая дичь, а не живой человек, их товарищ, к которому она успела привязаться и который умирал у них на руках. Пахло кровью, чем-то неприятно-телесным, из приоткрытого рта тянуло желчью и болезнью. Того самого сладковатого, специфического запаха гнили ей не удалось разобрать и это несколько успокаивало. В себя Василий с полуночи не приходил, только тяжело дышал, ворочался и хрипел от боли, заламывая брови под самый рост линии волос. Речи о восстановлении даже быть не могло, было очевидно, что становилось только хуже. Обезболивающее у них закончилось. Кажется, это была агония. В конце концов, его щёки стали такими воспалёнными, что Асирипа малодушно желала, чтобы сейчас проснулся кто угодно, дабы спихнуть обязанности по обработке ран на этого самого проснувшегося. Ей было одновременно жалко, страшно и тревожно за Василия, который, как ей казалось, отдувался за них за всех. А ведь это Огата так ранил его, что задел не только кости и мягкие ткани, но и саму суть, раз Василий, бросив всё, движимый жаждой реванша и мести за убитых товарищей, отправился в чужую страну. А теперь и был на грани гибели! В конце концов, следом очнулся Сугимото, но в деле ухода за больными он был предельно бесполезен, так что всё вновь пришлось делать самой. Асирипа пересиливала себя изо всех сил, боясь показаться слишком незрелой, а ведь сама недавно ругалась, что все видят в ней лишь маленького ребёнка. Пока они ждали Цукишиму, Василий совсем измучился. Он то начинал сучить ногами, то дрожал всем своим крепким телом, весь покрытый испариной и раскрасневшийся всеми частями тела, как зимнее небо на морозе. Сугимото удерживал его на месте, пока Асирипа мазями и настойками пыталась облегчить его страдания, но выходило так себе. С каждым мгновением терпение её всё истощалось, и в какой-то момент она почувствовала, как слёзы начинают подступать к горлу. Василий был отчаянно плох. Она боялась, что это были последние минуты его жизни. Ворвавшийся в номер Цукишима весь запыхался, но был столь же решителен и желанен, как гонец на поле боя: – Я договорился! Доктор хороший, я знаю его лично, и он готов делать операцию прямо сейчас. Только помогите мне его переодеть. Как оказалось, тот доктор был знакомцем Цукишимы из госпиталя, где он находился во время русско-японской войны и даже оперировал лейтенанта Цуруми, а равно и самого сержанта. Узнав Цукишиму, он принял его как старого-доброго товарища и сразу же согласился помочь, по доброй памяти. Однако сержант, не будь дураком, понимая, куда может уплыть информация о помощи русскому пограничнику в их рядах, выдал Василия не за военного, а за местного знатока этих мест, переводчика с языков народностей, в которого попала шальная пуля какого-то охотника в лесах. Теперь они в четыре руки вытряхивали стрелка из остатков одежды, дабы переодеть его в чистую сменную одежду Танигаки, которого для этого насильно стащили с футона и в ультимативной форме потребовали от него принести свою одежду. Вещи рядового матаги были одними из немногих, которые могли бы налезть на русского, шире и крепче в плечах и теле остальных японцев. Из своего личного на Василии осталась только серебряная цепочка с крестом. Крест этот был с нижней перекладиной, по православной вере, им Цукишима рассказывал, что лучше его не снимать. Сугимото подтвердил, что видел такие на русских, когда воевал, но никогда не вглядывался и не пытался понять, что это за украшения такие и почему абсолютно у каждого вражеского солдата был такой «обвес». Не до этого ему было. – Потрясающая картина! – ворковал по-стариковски доктор Ёсивара, с невероятным интересом крутя безвольную кудлатую голову русского перед собой. Его удивительно круглые для японца глаза, матово блестящие влажным блеском, чем-то напоминающие взгляд поминаемого всуе Огаты Хякуноске, то и дело подергивались тем, что много позже назовут нистагмом. – Где ж вы, голубчик, его таким взяли, а? Он же от сепсиса ещё недели две тому назад должен был помереть! – Не было никакой возможности, Ёсивара-сан, – коротко отрапортовал Цукишима, сидящий тут же. – Запустили, голубчик, запустили! – сокрушался доктор, уже намывая руки с мылом и повязывая маску на лицо. – Помрёт ваш русский! Как потом по тайге бродить будете? Что скажет вам командование, а? Даст вам всем на орехи, и дело с концом! – Вы сможете помочь или можно не пытаться? Нужно будет оперировать? – осторожно поинтересовался лейтенант Който своим обыкновенным тоном. Тон Който, разумеется, показался достопочтенному врачу чрезмерно неуважительным, даже нахальным. – Молодой человек, – тут же развернулся в его сторону пожилой доктор, – напомните, это Вы здесь врач или я? Който тут же получил весьма ощутимый толчок локтем в поясницу от своего обычно молчаливого и покладистого сержанта. – Вы, Ёсивара-сан. – А лечить его кто будет? – Вы, Ёсивара-сан. – То-то же, – погрозил ему сухим, маленьким пальцем доктор Ёсивара, не заметив, как Който закатывает глаза, – все вы, молодые, такие. Никакого почтения! – Ёсивара-сан, не могли бы Вы посмотреть его горло? Он не мог ни слова сказать, после того как его ранили, наверное, повредил связки. Доктор покивал, пробормотав, что всё посмотрит, ещё раз назвал Цукишиму голубчиком и выставил их с лейтенантом за дверь, дабы не мешали ему работать. Разумеется, в палату тут же зашло несколько сестёр милосердия и больше их туда не пустили. Асирипа внутренне переживала, что как только Василий поправится (а он обязан был поправиться!), то убежит на Хоккайдо вслед за Огатой, который наверняка успел на последний паром раньше них, если всё-таки не сгинул в непроходимой тайге. Это он был первоочередной целью русского стрелка, тем самым, ради чего он оставил свой пост и кинулся в погоню, несмотря на незнание языка и возможность гибели в случае обнаружения японскими военными. Впрочем, если бы все военные были такими же, как сержант Цукишима, Василию бы ничего не грозило. В госпиталь к нему ходили только Цукишима и Който из соображений безопасности, хотя Асирипа порывалась и ни раз. Ей нравились его рисунки, осторожное поведение бывалого охотника, хладнокровная стремительность в опасных ситуациях и странное добродушие к детям. Представив, как русский стрелок уходит из госпиталя в ночи, ни с кем не попрощавшись, Асирипе стало почти обидно. Не Огата выхаживал его, не он делился с ним едой, ходил на охоту и рассматривал простые, но вместе с тем изящные наброски. Отчего же Василий должен был ему «достаться»? По мнению Асирипы, в этом заключалась вселенская несправедливость. Она делилась своими переживаниями с Сугимото, который и не понял сначала, о чём она толкует. Однако под вразумительными речами подруги наконец домыслил, что Асирипа имела в виду и почему переживала за русского, который совершенно случайно оказался с ними. Впрочем, Василия он уважал, в том числе и за то, что тот также прошёл войну, оставаясь, кажется, тем же гражданским, каким был и сам Сугимото до кровавых сражений. Так рассудил Сугимото по тому, как держал себя этот русский стрелок с детьми и как с радостью общался с хмурым сержантом, постепенно выводя его на полноценные беседы, которые кроме них двоих никто понять не мог. Терпеливый, внимательный и цепкий, отлично знающий людей и владеющий кистью также хорошо, как винтовкой. Сначала Василия они звали просто «русский», а затем «капюшон», но гораздо больше, по скромному мнению Сугимото, ему шло «медведь». Такой же косматый и здоровый, с умными внимательными глазами и огромной силой, которую он демонстрировал как в ближнем, так и в дальнем бою. Однако так называть русского пограничника было не слишком-то прилично, особенно, когда они узнали его имя и когда он успел столько хорошего для них сделать. Даже дичь он выслеживал и бил куда лучше Огаты, поскольку такие леса были чем-то вроде его знакомых угодий. Но Василий от них не убежал. Асирипа была ужасно этому рада, о чём не преминула поделиться с Сугимото, но тайно и сдержанно, как взрослая. Тот в ответ выразил надежду, что он хотя бы продолжит путешествие с ними, раз не убежал сейчас. Случилось даже и совсем наоборот: Василий спокойно дождался окончания лечения, в точности выполняя все указания доктора и соблюдая все правила гигиены, которые только были для того, чтобы ранение зажило без новых неожиданностей вроде воспалений и гниения. Доктор тот, к слову сказать, совсем помог и Цукишиме, который тоже был ранен тогда, в заварушке на льду. Ёсивара-сан осмотрел его шею, поцокал, выписал ему припарки и маньчжурскую мазь, ещё раз отчихвостил Който и был таков. Даже денег не взял – не в этом выражался его интерес. После, как вспоминала Асирипа, примерно через полторы недели они всё ещё находились в Тоёхаре, а теперь и снова в компании Василия. Он совсем поправился и теперь, вылеченный, наконец, отмывшийся и посвежевший, предстал перед всей компанией. – Нарисуй Шушу, нарисуй Шушу! – тут же облепили Василия Тикапаси и Энонока. Шуша была одной из собак Хенке. Русский стрелок наклонился к детям, чтобы погладить обоих по голове и сунуть им новый рисунок, а затем какую-то банку, которая на проверку оказалась банкой с вареньем. После он снял свой извечный башлык, когда все присутствующие увидели у него поблекшие, «исправленные» шрамы на щеках и здоровую, затянувшуюся кожу на тех местах, где рана гноилась. Оказалось, что и волосы у него светло-русые, с рыжиной, чуть кудрявые и пышные, а лицо чистое и улыбчивое, гладко выбритое, а оттого сбросившее с него лет пять. Выходило, что он был ровесником Сугимото и Танигаки. Точно иностранный камуй, решила про себя Асирипа. Может, всё-таки с Карафуто? – А этот доктор даже из этого русского человека смог сделать, – как обычно с оттенком заносчивости и напряжения пробормотал Шираиши. Нога его уже зажила, однако обида осталась. Сугимото по старой памяти шикнул на него, чтобы не навлекать на себя гнев Асирипы-сан. – Васили! Ты пришёл! – всплеснула руками Асирипа, не ожидая его увидеть так скоро и увидеть вообще. – Доктор Ёсивара не хотел его отпускать, но он был непреклонен и настаивал на своём, – объяснил им Цукишима, показавшийся сразу за его плечом. – Переживал, что не сможет уйти с нами на Хоккайдо и не разыщет Огату. – Дался ему этот дикий кот, – прошипел Който. – Поможешь нам сделать читатап, – авторитетно прервала не начавшуюся перебранку Асирипа, не дав никому вставить ни слова. В какой-то момент Василий заговорил с ними сам. Впрочем, не совсем заговорил, но обо всём по порядку. Оказалось, что доктор Ёсивара не только зашил ему щёки, остановив распространение сепсиса и буквально прочистив ему кровь. Пожилой врач пошёл дальше и вставил ему выбитые выстрелом зубы, сделав всё, чтобы к русскому уж точно вернулась нормальная речь и возможность жевать не только растолчённое в кашу мясо и вываленные в снегу или воде кусочки пресного хлеба. Этого от Ёсивары не ожидал даже Цукишима, знающий его лично. Асирипа и ко узнали о том, что Василий снова может говорить, когда всей толпой посетили горячие источники. К югу от Тоёхары находились очень недурные «термы», даже в Японии не везде такие встретишь, а уж тем более с кошельком лейтенанта Който, который «гулял» их по всему Карафуто, наслаждалось особенно хорошо. Асирипа и её ещё хрупкое, подростковое телосложение вполне себе оценило всю благодать подземных богатств префектуры Карафуто и конкретно пригорода Тоёхары. Первым подвох заметил Тикапаси, подергавший Танигаки за руку, когда непонятные звуки не прекратились, стоя по самую шею в горячей воде. – Там что-то есть, – прошептал он, пальчиком указывая на предбанник с другой стороны. Тикапаси зашёл в воду самым первым, весело резвясь и зовя Эноноку через стенку, с женской половины купальни. Пока они перестукивались и переговаривались, появились Шираиши и Танигаки, за ними вошли Сугимото и Цукишима, а самым последним зашёл Който, «наряженный-напомаженный», как успели посмеяться король побегов и тот, кого знали, как бессмертного. Който таскал с собой целый саквояж с примочками: множество разных баночек из благородного металла, кисточек, щёточек; крема, масла, порошки, гели и пудра, помада для волос, маленькая посудина для умывания, помазок, бритва, щипчики и флаконы с духами и лосьонами. Ни у каждой дамы находился такой набор, на французский манер именуемый несессером. Асирипа, например, таких никогда в глаза не видела, а Сугимото видел лишь у одного офицера, да у Каэко-сан, но то были дела минувших дней. Впрочем, для людей уровня Който это было вполне нормально, всё-таки, среди всей группы он один был благородного происхождения. Но сейчас не об этом. Цукишима и Танигаки тут же напряглись, прислушиваясь. Сугимото и Шираиши как раз пытались утопить друг друга, поэтому не сразу уловили изменившиеся настроение. Со второго выхода к купальням была чуть приоткрыта дверь, однако никого не было видно. Лейтенант на два часа выкупил им посещение горячих источников, так что других посетителей, кроме их скромной компании, здесь быть никак не могло. – ..а-арствуй на сла-а-аву, на сла-а-аву на-ам… – послышались странные звуки мужского голоса, которые никто не мог разобрать. Видимо, именно о них говорил Тикапаси. – Что это такое? – полушёпотом спросил Шираиши, внезапно оцепеневший. Все мужчины заняли оборонительные позиции, а Който вытащил из своего саквояжа непонятно откуда взявшийся револьвер. На них могли напасть как местные умельцы, прознавшие про то количество денег, которое есть у молодого японского лейтенанта, так и посланные Цуруми конкуренты. Но и в этот раз, даже из соображений безопасности, из всех мужчин, только у Който оказалось оружие. – …на стра-а-ах врага-а-ам, – снова раздалось со стороны предбанника. – Асирипа-сан, будь осторожна! – тихонько подозвал подругу Сугимото, слабо корябнув по перегородке и тем самым надеясь привлечь её внимание. Шираиши почувствовал, как от напряжения у него выступила испарина, и взглянул на Тикапаси, который тоже застыл каменным изваянием, прижавшись спиной к крепкому бедру Танигаки. Сугимото тоже встал в стойку, идя следом за Цукишимой, который, в свою очередь, уже готовился выпрыгнуть вперёд, дабы одним умелым манёвром устранить препятствие, и дать лейтенанту применить оружие. – …со-ты и си-илы по-о-олны, хоро-оши Аму-ура во-о-о-олны... – вновь громче прежнего раздалось уже в дверях. И тут Цукишима выскочил из воды, намереваясь выбить дверь. Стремительным движением плеча он с наскоку навалился на хлипкую дверь, и та закономерно поддалась, ввалившись внутрь. Послышался страшный грохот, а затем, как только Който убедился, что сержант подал ему знак рукой, выстрелил из своего револьвера типа двадцать шесть. – Бережёного Бог бережёт, – услышал над собой недовольный рокот русских слов Цукишима, не успевший перекатом уйти к углу. Над ним возвышался Василий, замотанный в полотенце на манер римской тоги, о существовании которой никто из присутствующих, кроме самого сержанта, наверное, и не знал. Стоило отметить, что лицо у Василия было не слишком-то радостным. Румяный и пышущий жаром, с влажными русыми кудрями, уже знакомыми шрамами и вздёрнутыми бровями, взирал он на Цукишиму, скрестив руки на груди, взглядом из той категории, который обычно доставались малолетнему Тикапаси от Асирипы или лейтенанту Който от самого Цукишимы, когда оба косячили. – Чего дверь выбил? Враги? – спросил, наконец, у него Василий, выразительно округляя свои и без того большие синие глаза. И до Цукишимы дошло, что это было. Он вскочил на ноги, крикнул Който: «Не стрелять!». Затем, не стесняясь собственной наготы, попытался поднять и приладить двери обратно, пока хозяева источников не сбежались на шум, не отводя взгляда от русского стрелка, который с интересом наблюдал за ним. Он и продолжил, как ни в чём не бывало, теперь складывая свои вещи в аккуратную горку: – Споко-о-о-ойны реки берега-а-а, шуми-и-ит золотая тайга-а-а-а… – Зачем ты кричать? – беспокойно перебил его Цукишима на ломаном русском. Василий перевёл на него свой ясный, невозмутимый синий взор. – Известно зачем: распеваюсь. – прозвучало ровной интонацией глубокого баритона. – Горло задубело, давеча только болеть перестало. Так кого же ловят? – Тебя. И Цукишима объяснил ему, сбиваясь и хрипя от неожиданно накатившего волнения, что они приняли его за лазутчика, которого послали, чтобы избавиться от кого-нибудь или от всех сразу. В полумраке предбанника глаза Василия блестели почти как у кошки, таким внимательным и цепким показался сержанту взгляд русского. Он мог говорить! Его трахея оказалась цела, горло зажило, зубы и язык нормально функционировали, исправленные и вылеченные пожилым японским военным врачом. Выходит, теперь только зажившие шрамы на щеках напоминали о том, как русский пограничник едва не распрощался с жизнью после встречи с безумным японским стрелком. Однако Василий за это время будто позабыл об Огате, оставаясь рядом с ними и ведя свои бесконечные диалоги с Цукишимой, будто таким образом возвращаясь к душевному равновесию. Ох и пришлось же ему вспомнить всё-всё-всё, чему сержанта обучили на поприще русского языка. Говорил, а вернее больше месяца строчил русский порядочно, лёгкой рукой выводя кириллицей бесконечные слова для Цукишимы. – Холостыми Благородие стрелять изволили, – усмехнулся вдруг ему Василий, кивая в сторону купален. Смешок прокатился по его горлу густым звуком, а затем осел на языке баритоновой полуулыбкой. – Только барину своему не говори: всегда считал, что Благородие твоё – шельма безусая. И не успел Цукишима ответить на его заговорщицкий тон и попытаться защитить старшего по званию, как раздались громкие крики Който и Сугимото: – Эй, Цукишима-а-а! Цукишима, ты жив?! Сержант, ответь! В конце концов, больше Василий гимна своей страны не исполнял, как и песен про волны, однако его возможность говорить была встречена почти с восторгом, несмотря на то, что кроме Цукишимы и Эноноки его никто не понимал. Зато Асирипа (вместе с Шираиши и Тикапаси) смогли вволю рассмотреть русского солдата без своего излюбленного башлыка. От пара купален у него разрумянилось лицо, залив жаром даже покрытые шрамами щёки, блестящие от стянутого у Който лосьона. А что, если у того волос на лице раз-два, да обчёлся? Лейтенант вначале застопорился, а затем несмело что-то пролепетал, что Цукишима перевёл как невнятное согласие, которым тут же воспользовался находчивый Василий, отбирая себе флакончик с лосьоном и отдуши намыливаясь. А то последний раз сам он брился ещё несколько месяцев назад, до получения травмы. Теперь его румяные щеки, широкая белая грудь и мокрые, подровненные рыже-золотистые кудри были заместо предмета разговора у собравшихся японцев. Танигаки и Сугимото, хотя и прошли всю русско-японскую, рядом со своими врагами на горячих источниках не сидели, и во все глаза их не разглядывали, так что тоже пользовались моментом. Посмотреть было на что: Василий был прекрасно сложен, несмотря на недавний инцидент с едва не ставшей смертельной раной. Шутка-ли, получить пулю, прошившую его челюсть насквозь и вышедшую с другой стороны? Высокий и крепкий, у него были редкие шрамы на руках, ногах и торсе, причем самые разнообразные. След от зубов на бедре – то бродячая собака чуть не разорвала ему ногу до кости, длинный шрам на предплечье, когда подстреленная в круп лошадь скинула его и он напоролся на острую корягу, побледневший рубец под ключицей, куда ударил японский штык, несколько поблекших ссадин, которые на самом деле были когда-то осколками от разорвавшегося вражеского снаряда, тоненькая отметина на внешней стороне правой ладони, которую сам же и оставил, когда точил инструменты ножом ещё в детстве. Тело его было не столь измочалено и изрезано, как тело Бессмертного Сугимото, но не потому, что воевал он только два дня или потому что был особенно удачлив, а лишь поскольку всё на нём заживало как на собаке. Может, потому не подох, когда затейливый японец Огата прострелил ему челюсть? Василий старался относиться к своим новым шрамам на лице ровно, без эмоций. Глядишь, через пару лет поблекнут и не упомнишь, что они существовали! А уж если усы или бороду отпустить… здесь теперь главное, чтобы на месте ранения волосы росли так же хорошо и густо, как на остальном лице, а уж дальше дело житейское. – Такой белый, – услышал Василий щебетание Тикапаси, который уже взял его за руку и водил крохотными пальчиками по ладони. Тот, конечно, говорил на японском, так что русский стрелок ни слова не понял. – Братец Танигаки, а все русские такие под одеждой? Кожа, как щёчки сестрёнок-гейш из весёлых кварталов. – Кхм, – кашлянул Танигаки от неловкости, забыв, что Василий даже не понимает, о чём толкует мальчик. – Тикапаси, ты же видел других русских. Чего ты пристал к Василию? Нехорошо это. – Право слово, нашёл о чём рассуждать, – с ленцой и некоторой надменностью протянул Който, но взгляды на фигуру Василия и его белую кожу бросать не перестал. Он, в некотором смысле, тоже завидовал ему – как завидовал Цукишиме, даже солдафонам вроде Сугимото и Танигаки, которые успели побывать на войне, а некоторые даже сражались бок о бок с лейтенантом Цуруми! Конечно, их русский приятель был на другой стороне, но он тоже уже успел «показать» себя, судя по различным шрамам и вполне себе военной выправке – широкую спину он держал ровно, а после лечения даже чеканил шаг, будто на учениях каких-то. Рангом-то он был выше рядового и даже выше сержанта. А муштра, она что в России, что в Японии муштра. Кроме того, русский пограничник был крепко, удачно сложен. Впрочем, здесь скорее играл национальный фактор: русские как будто только увеличивались и расширялись, по мере продвижения их группы вглубь Карафуто. Белая кожа и светлые волосы скорее были отвлекающим фактором русских, как решил для себя Който, мешающий сосредотачиваться. Вот пускай бы эти прелести достались только русским девушкам, их всё равно на поле боя не встретишь! Шираиши же невольно вспоминал старину Кироранке, который принадлежал какой-то там народности из глубины России, а вовсе не только к айнам. Василий, очевидно, к этой самой народности не принадлежал, светлый и беленький во всех местах, которые только могут быть, судя по беглому взгляду бывшего заключенного. Отчего-то пришло в голову, что даже внутренности у него должны быть такими же светлыми, белее чем у всех присутствующих здесь. Интересно, а сестра или племянница какая у него есть? До встречи с их Огатой, русский солдат, вполне вероятно, был нормальным, должно быть, даже симпатичным мужиком. Если эта самая сестра или племянница такая же хорошенькая, кхм… то есть, беленькая и румяная, Шираши был бы очень не против с ней познакомиться поближе. Та сбежавшая девушка с маяка была закутана в столько слоёв одежды, что кроме голубых глаз ничего разглядеть не удалось. Ах, как жалко, как жалко! Цукишима же смотрел на всё это каким-то стариковским, уставшим взглядом. Далось Василию это преследование, этот чёртов Огата, езда по колдобинам южного Карафуто? Сидел бы на своей границе, да горя бы не знал. Хотя, с другой стороны, приказ и цареубийца… С некоторой тоской глядел Цукишима на крепкое румяное тело рядом с собой, ощущая себя бесконечно древним, уставшим могильным камнем. Василий тем временем звал сержанта, потому что не понимал, что говорит ему Тикапаси и почему весь Танигаки буквально красными пятнами пошёл, всё пытаясь унять мальчишку и беспомощно переводя взгляд между Сугимото и Който, в надежде, что хоть они образумят ребёнка. Всё-таки, думал про себя рядовой первого класса, наверняка стрелку будет неприятно услышать такое, пускай и от неразумного пацана, который всё время болтает невесть что. Но всё-таки! Хоть какие бы то ни была приличия, ему же самому стыдно до крайности за такие вот непрошенные «комплименты» их товарищу, пускай и русскому. А ну как обидится ещё? На Василия насмотрелись и девочки, уже в чуть более одетом виде (читать как голым по торсу, в портках). Все они вместе собрались в столовой, которая представляла собой одну большую арендованную комнату рядом с раздевалками и душевыми перед купальнями, где наскоро накрыли на стол. Василий единственный сидел за столом без халата или юкаты, периодически потягиваясь и о чём-то переговариваясь с Цукишимой. – Чего он голышом? Пускай оденется, – проворчала Асирипа, заметив, как русский стрелок тут же перевёл взгляд на них с Энонокой, как только они зашли. Цукишима перевёл, дождался улыбки и ответа, тут же передавая айну: – У него на источники принято по-другому ходить, вот и не одевается. Но если ты сильно против, он накинет рубаху. Асирипа быстро пробежалась глазами по литым мышцам русского стрелка. Заметила для себя, что он будто стал больше. Но не мог же он вырасти? Распаренный и разрумяненный после горячих источников, от него веяло душистым мылом, как и от всех остальных мужчин, а ещё жаром, как от печи. Торс у него был не такой рельефный, как у Сугимото, но русский солдат в целом был крупнее и мощнее, больше похож телосложением на Танигаки, но не такой «сытный» и не настолько крепко сбитый, как Цукишима. Василий стал выглядеть лучше с того момента, когда Асирипе пришлось совместно с сержантом ухаживать за ним в лихорадке. Точно, ведь раньше он был истощен, да к тому же гнул спину от боли, пытаясь сжаться и облегчить страдания своим гноящимся ранениям. Зато теперь русский снова был в порядке, поэтому выпрямил спину, расправил широкие плечи, даже выстриг всю свою клочковатую бороду, почти сияя гладкими щеками. Больше всего айнской девушке в нём нравились глаза – даже светлее, чем у неё. Быть может, её дед или прадед по отцу, а может и все они вместе, обладали такими же. Тем временем Василий уже что-то успел для себя решить, поэтому без лишних слов накинул халат на плечи, прикрывшись. Помог усесться маленькой Эноноке, поскольку источники, судя по всему, раньше принадлежали иностранцам, поэтому столовая была сделана на европейский манер, а стулья были слишком высокими. Асирипе, которая всё это время стояла рядом, даже почудился кисловато-сладкий, с лёгкой горчинкой аромат – вполне возможно, Василий сторговался с Който и взял какие-то его скляночки. Хотя, если подумать, от лейтенанта никогда так не пахло. Айна понятия не имела, что так пахли цитрусы, а именно зарубежная «Кёльнская вода» на русский манер, а вовсе не те самые баночки лейтенанта. У того точно не было таких сильных ароматов. – Ты что-то хотела от него? – позвал её Цукишима, указывая в сторону ожидающего русского солдата. – Это он пел? Василий кивнул. – А ещё какие-нибудь знаешь? У русских много песен? Цукишима вздохнул, откладывая палочки. Энонока тихо хихикнула, болтая ногами под столом и с интересом наблюдая, как взрослые пытаются скооперироваться, чтобы понять друг друга. Она, в отличие от Асирипы и остальных японцев, понимала всё, что говорил Василий. Девочка переводила для них только когда сержанта забирал с собой праздный лейтенант, сделавший Цукишиму фактически личным адъютантом, и это при том, что он являлся лишь младшим офицером! Василий посмеивался, всё ещё по привычке скрывая лицо башлыком, оправдывая всё тем, что ещё стоят морозы. Как бы грустно не было признавать, но трескучий, цепляющий кожу лица и рук холод по утрам никуда не девался, да и днём разве что солнце выходило – теплее не становилось ни на йоту. Кроме того, Василий назвал Цукишиму денщиком в последующем разговоре, а тот взял да разговаривать с ним перестал – обиделся. Быть казённой прислугой, а уж тем более для «безусой шельмы» было не слишком-то приятно. Это ж надо было ляпнуть! Но Василий, сознав нанесённое оскорбление, принёс ему выпивку, калачей, а ещё накупленных у заезжих торговцев салатов и закусок из водорослей в качестве примирения. Водоросли более всего пришлись по вкусу угрюмому японскому сержанту, так что решено было забыть старые обиды и наконец-то хорошо посидеть. Выбрали для этого небольшую таверну, которую держала пожилая женщина, судя по всему, японка лишь наполовину. Сграбастав мелкого сержанта за плечи, русский стрелок предложил пить с ним на брудершафт. Предложение было, разумеется, поддержано, когда оба разобрались, что такое брудершафт и как его понимают люди из разных стран. Сам Василий почти не хмелел, в отличие от Цукишимы, который поплыл уже после третьей рюмки. В какой-то момент их разговор зашёл в опасную плоскость – обсуждения родного дома. – Не мила мне моя жизнь, – тяжело выдавливал из себя Цукишима, закусывая мочёной брусникой, которую сердобольная хозяюшка поставила к ним почти сразу, как попросили принести что японского саке, что русской водки. Рот вязало – будь здоров. – То за этим дурнем бегать: «Цукишима, сделай мне клея», «Цукишима, найди мне мягкую перину», «Цукишима, я не могу здесь облегчаться, мы же современные люди!». То за тем, на кого командир повелевать изволит. И под тяжёлый вздох собутыльника, Василий вдруг принялся напевать хохочущим баритоном, дирижируя себе руками: – Я – прислуга, я – лакей, принеси, подай, налей! Господам служу я славно, их я слушаюсь исправно! – Правда ведь истинная, – с полу-смешком, полувсхлипом ответствовал сержант. – Скажи мне, как поступить? Ничего уж не знать, ничего не понимать, – сбился он в конце, путая окончания. – Служба, брат, всегда такая штука… А, впрочем, не желаешь ли подать прошение о переводе в другую часть? Али на флот? Возможно у вас такое? Цукишима замолчал, а затем медленно покачал головой. Василий вопросительно уставился на него. – Цуруми меня не пустит. Командир, – пояснил он для русского стрелка, понимая, что тот скорее всего не идентифицирует японских имён: – Я у него, как это по-русски… на посылках, да. Ужо десятый год пошёл. Житья мне нет. Никакого. Зачем я живу? Зачем, а? Скажи, Василий? Вдруг ты знать, что делаешь, когда жить не для чего? И так Василию его жалко стало, что чуть слёзы на глаза от обиды за него не выступили. Сидел перед ним полностью уставший, сломленный, задавленный человек. Вот уж точно, не хватало этим смешным сисамам, как звала их гордая Асирипа, того, что Александр Васильевич свет Суворов понял ещё столетия назад! Солдат надлежит беречь и учить, воспитывать их как детей, но не как рабов и прислужников, а как решительных воинов! Что уж говорить про такого командира, каким был командир Цукишимы! Сделал из него не человека, а какое-то до крайности забитое, затравленное, измученное и несчастное существо. Судя по рассказам Асирипы, которая общалась с ним насчёт Цукишимы с помощью Эноноки, у японского сержанта не было ни кола, ни двора – всё время то на службе, то у дяди на поруках. Командир его обманом заставил работать на себя, фактически сделав своей бессменной, бессловесной прислугой. Он же и выучил его русскому языку, весьма недурно, к слову сказать, но и только хорошего! Кажется, ещё у Цукишимы была возлюбленная, которую тоже куда-то запрятал упырь-командир. Поразительная скотина! По-мужски, по-товарищески, по-человечески, в конце концов, стало обидно Василию за него. Выходило, что всю жизнь Цукишима гнул свою спину на других людей, чтобы не иметь даже семьи! Сам русский стрелок, правда, тоже был холост, но это исключительно по собственному своему выбору, а не потому, что его неволили последние десять лет, как дойную скотину. – Хочешь, – навалился на него плечом Василий, прижимая поближе к себе и понижая голос на октаву, будто кто мог их тут подслушать, – я тебе работёнку в своих краях найду? Вот увидишь, твои знания будут буквально на вес золота! Хочешь, а? – Ага… Вот ещё… – невнятно забормотал хмельной сержант, чуть выплывший из дрёмы, – Родину продавать… русское… не по мне это. Да к тому… тому… ты-ы-ы ведь за Огатой сюда прибежал! Прибежа-а-ал! На этих словах Цукишима развернулся корпусом к русскому пограничнику, поднял руку и ткнул его всем основанием ладони в плечо. Сей обвинительный жест предназначался Василию в полной мере за то, какие либеральные разглагольствования он тут развёл. Сам же, сам бросил пост, да погнался брать реванш у японского стрелка, коим оказался Огата, да заодно отомстить за убитых товарищей. Илья Петрович, старший их группы, был ему добрым другом и братом по оружию, да и по жизни был ему заместо старшего брата. Как можно было это так просто оставить? – Да, это верно, – снял его руку с плеча Василий, призадумавшись. – Но по-другому я поступить не мог. Дело чести. – Тоже из этих? – невнятно спросил Цукишима. – Из каких? Сержант обрисовал нечто по кругу, сделал жест, будто подкручивает усы, оправил чуть отросшие волосы на затылке, а затем попытался поправить и воротник своей формы, чтобы затем скривить лицо в презрительно-надменную гримасу. Василий, конечно же, ничего не понял. – Който, – выдавил из себя Цукишима. Василий хотел было переспросить, но затем вдруг задумался, а потом уточнил: – Из благородных? Цукишима воодушевлённо качнул головой, махнув руками. – Дед мой ещё крестьянином был. Крепостным. Куда нам до благородий, – Василий состроил похожую гримасу и Цукишима прекрасно его понял, хотя не вполне сознавал, кто такие крепостные. Обрадовался – сам-то он был не то, что из простых – даже из подлых людей. Известное дело – сын убийцы и дочери актёра театра кабуки. – А ты сам-то? Давно со своим лейтенантом? Дома-то небось ждут? Цукишима принялся неохотно ему рассказывать, а в моменте до того расстроился, что замолчал и больше не мог ничего сказать. Остановился на рассказе про Игогусу – какая она была славная, добрая и бесконечно любимая. Единственная и неповторимая, которая пропала, да так и не нашлась. Столько лет прошло, с бесконечной усталостью думал про себя Цукишима, а он всё никак забыть не мог, всё болело, виски пульсировали в эту минуту сильнее прежнего, как тогда, больше десяти лет назад. Даже говорить ничего не мог: в любой момент голос мог его ещё больше подвести, дрожащий от больной, растянутой в десятилетие тоски. – Ну что ты, что ты, – стискивал его плечо Василий в жесте безотчетной, искренней поддержки. – Глядишь, а она жива да здорова, ждёт тебя, голубка, не забыла тебя… Ты столько послужил, столько родине, отряду, командиру, армии отдал! Грех унывать, такой солдат как ты, целого батальона, а то и дивизии стоит! Выпей-ка ещё, да гони прочь тоску-печаль! Цукишима и выпил, позволяя себя утешить таким незамысловатым способом. В трактире они сидели всё равно за счёт Василия, который успел нажить посильными услугами, то бишь рисованием, денег на прокорм и постой. В сложных, бедняцких условиях поживёшь, поделился с ним русский, и не такому научишься. Голь на выдумку хитра! Зато жизнь Василия была будто одной большой предысторией к сюжету полотна какого-то художника, может, даже его самого. Пока сержант молчаливо, но закономерно страдал, русский стрелок медленно и обстоятельно поведал ему, что был из простой семьи, рождённый в самой глубинке империи. Отец его был священнослужителем, когда-то имевшим деньги, но прежде всего – образование. Василию же удалось окончить только гимназию, но не академию художеств, о которой он грезил с юношества. Как смог понять сержант японской армии, не хватило ни таланта, ни денег. Ещё у Василия была родная сестра Александра, старше лет на шесть. С младых ногтей Александра заменила ему мать, умершую от чахотки. Кроме сестры был ещё бездетный брат отца, мелкий лавочник, который когда-то ещё мог ходить на охоту вместе с Василием, но вскоре заболел и слёг. Жили небогато, помощи было только что с прихода отца, потому таланты добывать денег пришлось открыть довольно рано. Ещё юношей он помогал расписывать мастеровым церкви в родном крае, сестра зарабатывала переводами статей с французского, затем они всей семьёй переехали в Вятку, поближе к центру, тем более, что отцу дали место и духовное звание. Здесь Александра и встретила своего купца, увезшего её в столицу. Василий продолжал рисовать, ходить на охоту с отцом, ухаживать за больным дядей, самостоятельно учился. Потом пытался поступить в академию художеств, но его знаний и умений не хватило, да и никто из тамошних учителей не взялся его учить, не говоря уже о финансовой составляющей в этом вопросе. Деньги у сестры он просить не собирался, зная, как настрадалась она за всё время до замужества, ведя хозяйство, переводя стопки журналов и статей, да так же ухаживая за дядей. А вскоре началась и русско-японская, за месяц до которой скончался его больной дядя. Старый отец его умер не далее, как два года назад, сестра совсем обосновалась в Петербурге, и Василий остался один. Он хотел было уйти в монахи, ненужный никому, кроме замужней сестры, но страсть к рисованию и прекрасные способности в стрельбе оставили его в действующей армии, так ещё и на Сахалине, как называли в Российской Империи Карафуто, так далеко от дома, что и во век не дойти. Теперь же Василий хотел завершить свою дуэль и заодно отомстить за убитых товарищей, поэтому разыскивал Огату, перейдя государственную границу и оставив свой отряд. – А Константин Прокофьевич мне сказал: нет и всё! Убью, говорит, любого, кто к Александре Михайловне посватается, моё, говорит, дело решённое, хоть режьте меня! Лихой, до больного лихой человек! – увлёкся Василий, дополняя свой рассказ чрезмерно активной жестикуляцией и периодическим дёрганием Цукишимы за руку. – Если бы не любил Сашеньку мою пуще жизни, ни за что бы старик-отец, Царствие Небесное, – удивительно ровно и совсем не пьяно перекрестился стрелок с каким-то серьёзным, вдумчивым выражением приятного лица, – не отдал бы за него! Думы его тяжкие довели до того, что придумал он, мол, у Сашеньки планы, надо сказать, точно наполеоновские – за князя Ш. замуж выйти! Не меньше! А он-то кто? Кто, а? Купчик второй гильдии, правнук шута боярского, сын обер-офицера и мещанки рязанской, вот кто! Курица не птица, а он, мол, и не человек вовсе! Значит, после раздумий Сашенькиных, решил друг наш Елистратов капитальчик-с побольше скопить, а то не видать ему Александры Михайловны как своих ушей! Во, народ! Выдумщик! Дурачина первостатейная! А ведь Константин Прокофьевич совсем неглупый человек, а окромя того университет закончил! Да к тому… Цукишима перестал совсем понимать, о чём толкует ему Василий. Было приятно слушать правильную русскую речь, а не его ухищрения на поприще этого славянского языка, однако сложные русские имена, тысяча союзов и наречий, предлогов и уменьшительно-ласкательных суффиксов напрочь выбили из колеи обычно здравомыслящего даже во хмелю сержанта. Кажется, какой-то мужчина сватался к какой-то женщине и пытался всеми силами её добиться… какое вообще отношение эти «Сашеньки», «наполеоновские планы», «шуты боярские» и так далее и тому подобное имели к Василию, было решительно неясно. Но Цукишиме было уже почти хорошо – русский солдат утешил его, как умел, угостил и напоил, изредка хлопал по бедру и плечу, но больше проводил по спине и спрашивал, хорошо ли он себя чувствует, продолжая свой путаный рассказ с тысячами странных русских словечек. А Цукишиме и было хорошо: тепло, сыто, рядом чуть суетился крупный, но надёжный русский стрелок, от которого жаром валило, как от европейского камина, говоривший всё тише и тише, погружая его в крепкий, спасительный сон. С того раза они совсем подружились, если это было можно так назвать. Цукишима тщательно записывал в небольшую карманную тетрадку все новые русские слова и выражения, узнав для себя даже больше, чем рассчитывал. Однажды от пули шальной уберёг Василия, когда они и впрямь, бродя по сахалинским сопкам, наткнулись на бандитов из нивхов, которые занимались незаконным промыслом и приняли их за чиновников. Който и дети получали от Василия новые рисунки, с Сугимото и Асирипой они вместе охотились, с Танигаки вместе разделывали добычу и делились одеждой. В конце концов, оттаял даже Шираиши, вечно дующийся из-за того выстрела. А всего-то стоило только ему порядком объясниться с русским стрелком и получить свои «легкомысленные картинки». Здесь, конечно, Шираиши и поплыл – вознёс художественный гений русского стрелка выше Кумагиси Чоана, того самого фальшивомонетчика, автора дорогого его сердцу портрета сестры Миядзавы. Из-под удивительно лёгкой руки Василия вышли чудесные женские фигурки: алые щёки, сияющие глаза, нежные руки, распахнутые губы, светлые кудри, приподнятые юбки и… всё, что было под ними. Наследие Кумагиси было предано Королём Побегов в тот же момент, когда Василий, загадочно поблёскивая честными голубыми глазами и такими же длинными стрелами ресниц, как у нарисованных прелестниц, молча передал ему под сенью ночной тьмы получившиеся работы. Родная сюнга была в мгновение ока забыта Шираиши, который отдал всё выигранное в кости и маджонг, который отчего-то здесь был популярнее прочих игр, за художества Василия. Чуть погодя после, нашедший совершенно случайно эти картинки Който покраснел до корней волос, хотел было устроить выволочку и по привычке крикнул Цукишиму, но предъявлять было не за что. Да и нежданно-негаданно стыдно стало лейтенанту, который невинность свою хранил, как и полагалось по старым суевериям всем, кто претендовал на должность знаменосца. Так что пришлось в срочном порядке придумывать Цукишиме поручение, а бывшего заключенного сердито отдёрнуть, мол, чтобы не думал разбрасываться здесь такими непотребствами! Вдруг дети увидят! Шираиши тогда был более чем счастлив, не обращая внимание на свекольно-красное лицо Който, бормотание прибывшего Цукишимы, хохот Сугимото и кривляния Асирипы, которые всё это время стояли в дверях. Скоро должны были разлиться плотные, тёмно-сиреневые сумерки. Пускай, по календарю уже значилась весна, на северном, вечно холодном Сахалине, как звался по-русски этот остров, ещё лежал высокими сугробами снег и лишь изредка слышались птичьи трели, доносившиеся из леса. День, проведённый за сборами, медленно, но верно подходил к концу, привнося нечто новое в жизнь Асирипы, пускай и по крупице. Когда она закончила перекладывать вместе с остальными сшитые кожи, в гостиницу вновь ворвалась морозная прохлада, а затем повеяло что-то смолистое, дымное, чему было дано ещё издавна название «ладан», однако никто из японцев и айнов о нём не знал. На пороге появился Василий – его шаги Асирипа теперь узнавала так же безошибочно, как различала походку Сугимото и силуэт Танигаки даже издалека. – Где ты пропадал? – тут же спросила его Асирипа, дёрнув отвлекшуюся Эноноку. Та быстро перевела. Василий выглядел ужасно счастливым. Его лицо не закрывал толстый башлык, так что от мороза оно сделалось румяным, золотисто-русые кудри, выбившиеся из-под шапки, блестели в свете восковых свечей и большой электрической лампы в центре комнаты, светлые глаза казались по цвету почти такими же, как у самой Асирипы. Он не скрываясь улыбался во весь рот, словно не ему прострелили челюсть не далее, как два с половиной месяца назад. – Тёмный вы народ, светлая Пасха ведь сегодня! – должно было прозвучать с укоризной, однако Василий будто ещё больше обрадовался. – Принято говорить друг другу: Христос Воскресе! А тот, кому говорят, должен ответить: Воистину Воскресе! Энонока с таким переводом справиться была не в силах, так что объяснял Цукишима. А пока японцы пытались произнести все шипяще-свистящие звуки на церковнославянском, внимание Който, а потом и детишек, привлекла очередная корзина в руках русского стрелка, которую Асирипа в самом начале даже не приметила, засмотревшись на него самого. – А что это у тебя там? Цукишима даже не успел перевести, как Василий принялся отряхивать сапоги от снега, а затем отставил их в угол, чтобы не натекло воды на лежащие татами, циновки, вещи и кожи. После поставил на середину огромную корзину, которая вблизи отдавала чем-то тёплым и сладковатым. – Это я вам принёс. Знаю, что вы язычники, но по-другому поступить не могу. Это русские куличи, такой сладкий хлеб на пасхальный праздник. В нём есть изюм и цукаты, а ещё сахарная пудра и глазурная верхушка. Мы делимся им друг с другом за семейной трапезой, когда заканчивается пасхальное богослужение. Возьмите и вы. Больше всего куличи понравились Който и детям, большим любителям сладостей. Лейтенанту и до этого приходились по вкусу русские кулинарные изыски, которыми их угощали, ещё иногда перепадали им, а также готовились Василием. Энонока знала о существовании куличей, но никогда их не пробовала. Тикапаси и Асирипа молча наслаждались заморской сладостью, которую до этого им нигде пробовать не приходилось, да и скорее всего, никогда больше не придётся. Пока народ вкушал дары русского стрелка, Цукишима и Танигаки сходили за чаем, а Василий собрал и разобрал свою винтовку, бережно завёрнутую в чехол. Пришедший сержант, как только поставил кипяток и заварку на стол, тут же был утянут в диалог с русским стрелком. Асирипа заметила краем глаза, что он и впрямь невероятно доволен, даже счастлив, что-то торопливо то говоря, то показывая в маленьком походном блокноте. Неожиданно для самой себя Асирипа отвлеклась на поедание сладкого кулича, который активно норовили съесть лейтенант, потому что ему нравились русские сладости, Энонока и Тикапаси, которые просто, как и все дети, безумно любили сладкое, а ещё Шираиши, просто из минутной прихоти решивший подавиться глазурной верхушкой, чтобы лейтенанту и Сугимото досталось меньше. Это было нельзя оставить так просто! Когда она подняла голову, Василий снова был одет, включая его сапоги, за плечом его шинели виднелся кусочек винтовки Мосина, а ещё вещь-мешок и бинокль, висящий у него в подсумке. Никак снова выйти на мороз собрался? Не хватало только извечного шерстяного башлыка и лыж, которыми здесь всё пользовались, поскольку снег сходил только к середине мая. Асирипа подалась вперёд, чтобы слышать, о чём они говорят с Цукишимой. – … не могу я иначе. Идти мне надо вперёд вас, а не то вовек до Хоккайдо не доберусь, да с Огатой-стрелком в поле не сойдусь. – Зачем? – с некоторым удивлением спрашивал его Цукишима на решение идти без них. – Одному мне проще будет, да. Сам говорил – за вами могли людей выслать, а с вашим разношёрстным отрядом проблем потом не оберёшься, это к бабке не ходи! А я этих людей если что ра-а-аз, и всё! Ничего супротив нивхов и айнов иметь не могу, но сие тоже следует учесть. Решил потому с вами по-человечески попрощаться. Особливо, с тобой, Цукишима. Сержант, как по команде, поднял на него взгляд и замер. – Хотел бы я крестом с тобой сменяться… – Нет креста, – эхом отозвался Цукишима. Выглядел он расстроенно, хотя с первого взгляда незнающего человека было решительно невозможно сделать такой вывод. – Ты мне другом стал больше прежних, хотя всех я уважить да полюбить успел, пускай вы и язычники, и враги даже бывшие. Даже и шельму твою безусую, дурака этого, и того полюбил, – на словах этих усмехались теперь вдвоём. И совсем это не обидно звучало, чего Цукишима тогда роптать вздумал? Теперь это казалось таким незначительным, совсем неважным. – А девочку берегите, она добрая душа, небось, пожалеет ещё командира-то вашего, у которого ум за разум зашёл. Осторожность надо иметь, одним словом. – Сбережем. Я тоже тебя уважаю и другом считаю, – Цукишима склонил перед ним голову, как перед старшим товарищем, несмотря на то, что сам был старше Василия: – Может, ещё подумаешь? Русский солдат покачал головой. – Нет, никак нельзя. Не хочется обнадёживать раньше положенного, но на Корсаковском посту возможно дать телеграмму. Боюсь, что вы к тому времени уже покинете Тоёхару. – Корсаковский пост? – Как-то на «Ода» по-вашему, не припомню. Раньше звался Корсаковским постом, вам тоже нужно держать курс в ту сторону. Сержант японской армии тяжело вздохнул: – Стоит ли идти один? Ты всё узнал, всё продумал, почему бы тебе с нами не идти? Как без нас отыскать Огату? – Уж как-нибудь сыщу, Бог в помощь. Да к тому: не в последний раз, есть основание верить, видимся. Но уж если чего, то вот я и прощаюсь заранее. За доктора хорошего благодарю лейтенанта твоего, доктор просто волшебник, ни дать, ни взять! А не то и дальше бы супчиками бы на снегу, да белыми ночами трапезничал!. Всем вашим спасибо, что помогли, не бросили тогда. Коли выживу и вернусь на Родину, расскажу своим, что есть достойные люди по ту сторону моря. Василий говорил скоро и радостно, чего нельзя было сказать о сержанте. Цукишима не был рассержен или растерян, но складывалось ощущение, что стоял он перед русским стрелком как перед плахой, а не как перед добрым другом. Горько ему было расставаться с тем единственным человеком, который смог выслушать его и понять, а самое главное – при всём при этом человеческого облика не потерять. Надеялся японский сержант на то, что природный азарт, вылившийся в дуэль с Огатой не сгубят его, молодого и сильного, способного стрелка и художника, который только закалил свою душу испытаниями, а не потерял её, растоптанной и изорванной. Василий тем временем шагнул к Цукишиме. Сгрёб его в медвежьи объятия обеими руками, чуть погодя отстранил. Тот застыл мраморным изваянием, оторопело глядя прямо в лицо русского стрелка. Василий на том не остановился – по христианской традиции крепко расцеловал три раза в щёки, хлопнул по спине и застыл, улыбаясь, довольный собой и мирозданием. – Русские так прощаются, – пояснил он вдруг. Наверное, только потом дошло, что японцы вряд ли знают православные заповеди и русские обычаи. – Ну, прощай, друг Цукишима. Даст Бог, свидимся ещё. Пока Цукишима, а вместе с ним и остолбеневшая Асирипа, хранил молчание, Василий с блеснувшей в глазах серьёзностью, практически военным сосредоточением, перекрестил его на православный манер, по своей вере. Последний раз сжав неожиданно безвольную руку сержанта и дождавшись ответного рукопожатия, русский стрелок в последний раз посмотрел на своих японских товарищей. Взгляд его внимательных синих глаз остановился на айнской девушке. Асирипа, не понимающая ни слова по-русски, но догадавшаяся, что это было прощание между неожиданными друзьями, смотрела на него во все глаза, ничуть не скрываясь. Василий удивительно тепло усмехнулся, подмигнул ей, а затем и впрямь вышел из гостиницы, растворяясь в вечерних сахалинских сумерках. Асирипа невольно перевела взгляд на единственное окно в гостиной, которое было задёрнуто шторами, на европейский манер. Цукишима оставался стоять у порога, не в силах сдвинуться с места. Словно к полу прибило последними словами, потому теперь он стоял как соляной столб, пытаясь осмыслить происходящее и примириться с ним. Через середину шторы, где она не дотягивалась до второй половины, можно было рассмотреть чистое, чуть обледеневшее стекло окна. На секунду ей показалась, что там мелькнуло что-то рыже-русое, но стоило всмотреться внимательнее, как рыже-русое тотчас же исчезло. На столе остался один небольшой кусочек кулича, отдающий сладостью и ладаном.