По ту сторону врат: Мордрак

Он стоял на краю света — этот дом, — если можно так назвать место, где нет окон, а дверь просто пролом в стене, закрытый досками. Он был построен как храм, но время и война съели его святость. Остались только каменные руины, покрытые мхом и пеплом. На стенах его висели обрывки фресок: фигуры в сияющих доспехах, бьющиеся с крылатыми тварями, с рогатыми уродами, и с тенями, у которых не было лиц. Одна рука указывала к потолку, где когда-то был символ – три ровных переплетенных круга. Символ тех, кого уже, возможно, нет. Говорят, это была печать Святых, но не теперь, когда от нее остался только пепел и молчание. Даже воздух здесь был плотным, будто насыщенным чем-то, что не давало забыть: мир разрушен, и те, кто в нем остался, тоже. Внутри было темно. Свет пробивался сквозь трещины в потолке, ложился полосами на полуистлевшие скамьи и обгоревшие балки. Там, у дальней стены, сидел дядя Лум — так он называл себя. Он не казался старым, хотя годы сидели на его плечах тяжелым грузом. Его спина была прямой, как меч, лицо — суровым, без следов слабости или сострадания. Густая седая борода почти скрывала упрямую линию подбородка, а глаза — черные, глубокие — всегда смотрели так, будто видели больше, чем ты сам о себе знал. Он был высоким, широкоплечим, с руками, изрезанными временем и боем, но все еще живыми. Он не носил доспехов, не имел герба, но внутри него чувствовалась сила, не требующая показной демонстрации. Леон вошел, вытирая ноги о порог. Девятнадцать или двадцать лет, длинные красные волосы, падающие до плеч, желтые зрачки, что резко выделялись на фоне серого мира. Лум бросил ему щит, тот ударил Леона по руке, заставляя вернуться к реальности. Они тренировались каждый день. Без определенной причины. Просто потому что это было нужно. Меч в руках Леона был слегка больше обычного, но он не жаловался. Не было смысла давить слезу. Только движения. Удар. Отражение. Поворот. Щит снова в воздухе. И снова меч встречает его. — Выше, — коротко бросил Лум. — Я и так мечу выше, — ответил Леон, не снижая скорости. Старик дернулся с места, приблизился почти мгновенно, сжал плечо парня и дернул его чуть назад. — Руки прячь за собой. Не показывай, куда ударишь. Это не игра. Это битва. — Я знаю. — Нет, не знаешь. Знаешь только то, что я тебе показываю. А мир — он другой. Он не будет учить тебя. Он молча убьет. Дядя Лум отступил на шаг. Его тень, рваная и длинная, упала на обгоревшую балку, будто кляпом легла на прошлое. Он не смотрел на Леона. Смотрел в пустоту, туда, где когда-то был алтарь, а теперь — только пепел и мхи, пожравшие святость. Дядя Лум сам сломал тот алтарь. — Хорошо, я напомню тебе, — произнес он, и голос его стал глубже, как будто вышел из-под земли. — Когда-то были те, кто думал, что могут управлять хаосом. Что он — сила, которую можно использовать. Они ошибались. Он медленно провел ладонью по краю щита, будто проверяя, сможет ли он выдержать следующий удар. — Хаос не подчиняется, — продолжил дядя Лум. — Он только разрушает. Даже тех, кто носит его имя. Леон замер. Его пальцы сжались в кулак. Желтые зрачки сузились, как у зверя, почуявшего запах крови в воздухе. Имя Хаоса? Почему-то сама эта фраза заставило его дышать тяжелее. Будто он знал его. Будто слышал его в снах, или в шепоте ветра, а может в трещинах старых книг, которые пока что не имел права открывать. — Культ Хаоса, — выдохнул он. Лум кивнул. Медленно, будто даже кивок давался ему болью. — Да, — сказал он. — Это были те, кого мы теперь действительно называем культистами. «Слуги тьмы», «Рок», «Псари Войны» — у них было много имен, но одна суть. Они верили, что разрушение — это очищение. Что, стерев все, можно начать сначала. Он усмехнулся — горько, без тени радости. — Они заблуждались. Разрушение не очищает. Оно просто… пожирает. Леон опустил руку к шее. Коснулся чего-то под рубахой. — Но тогда, шесть сотен лет назад, их ведь остановили, — сказал он, и в голосе прозвучала неуверенность, словно он пытался вспомнить слова из забытого сна. — И Хаос был убит. Лум фыркнул. Резко. Как будто услышал глупого ребенка, а не своего ученика. Он обернулся. Его черные глаза встретились с глазами Леона — и в них не было ни жестокости, ни снисхождения. Была только усталость. Усталость тех, кто слишком долго смотрел в бездну. — Да, — произнес он. — Хаос мертв. Он сделал паузу. Слишком длинную. Потом добавил, почти шепотом: — Те, кого называли Святыми… Люди, которые обрели силу… не для того, чтобы править. Не для славы. И все равно… — дяд Лум вдруг прервал эту фразу, словно то, что он хотел сказать должно было прозвучать очень неправильно. — Они получили ее, чтобы остановить не только богов и демонов… но и нечто хуже. Дядя Лум опустил голову. Плечи его ссутулились на миг — и тут же снова выпрямились, как будто он приказал себе не сгибаться. Не сейчас. — Они убили его, — повторил Лум. — Да. Но в голосе не было уверенности. Только каменное эхо. И что-то еще — тень сомнения, скользнувшая по краю слов, как нож по горлу. — Но это не значит, что культисты исчезли, — продолжил он, уже тверже. — Они не умерли. Они ушли. Спрятались в руинах, в пещерах, в подземельях, где свет не достигает. И они ждут. Ждут, когда мир ослабнет. Когда страх уступит место надежде. Когда люди начнут верить, что все кончено. Он шагнул вперед. Лицо оказалось в полосе света. Видно было, как дрожит уголок его губ. Не от гнева. От чего-то более древнего. — И тогда они попробуют вновь. Попробуют возродить Хаос. Через кровь. Через боль. Через пустоту в сердцах тех, кто потерял все. Леон почувствовал, как по спине пробежал холод. Что-то в груди сжалось. — Как? — прошептал он. Лум не ответил сразу. Он смотрел на Леона. Долго. Так, будто видел не парня, а пророчество. Или приговор. — Способ этот, — наконец сказал он, — может быть куда хуже, чем ты можешь подумать. Тишина накрыла дом, как черный плащ. Ветер перестал шуршать бумагами. Даже огонь в очаге замер, будто боялся дышать. Потом битва продолжилась. Резко. Дядя Лум просто пнул Леона, мгновенно вернув того к реальности. Это тоже был его урок: «Умей быстро приходить в себя, не думай о другом, пока идет бой.» Леон понимал это, и напал. Бил высоко, целился в плечи и грудь, но старик отбил. А после — оттолкнул парня ногой. — Если не можешь атаковать в лоб — пытайся хитростью, — сказал Лум. Леон снова сжал рукоять меча. На этот раз он помедлил с атакой. Прикинул угол. Подготовил выпад. И бросился вперед. Меч — перед собой. Тело — в наклоне. Дядя Лум замахнулся кулаком, готовился к удару. Леон нырнул под руку наставника, а оружие вдруг выпустил из рук — просто бросил перед собой. Не чтобы сдаться. Это была часть его плана. Он бросился вперед, но не к оружию, а к старику. Под ноги. Ударил в колено. Дядя Лум даже не пошатнулся, но на миг замер. Леон схватил свой меч, только что упавший под ноги, и рубанул. Удар. Но неудачный. Наставник блокировал щитом. Отбил удар, но не контратаковал. На лице старика вдруг появилась еле заметная ухмылка. — Неплохо, — сказал он. — Ты запомнил этот прием. Хотя не обладаешь особым талантом. Леон опустил меч, медленно перевел взгляд на старика. — Почему ты меня не отпустишь? — Потому что ты не готов. — А когда буду? — Когда скажу, что ты готов — тогда и будешь. Но чувствую это произойдет не раньше, чем я умру. Слова были простыми. Без пафоса. Без намеков. Только правда, как есть. Леон кивнул. Ему не нужно было больше. Лум вернулся к своему месту, сел, опершись на стену. — Завтра мы работаем с левой рукой. Ты все еще двигаешь ею медленнее. — Она нужна для защиты. Я успею ударить правой раньше, чем она пригодиться. — Умение защититься важнее умения убивать. Цель — остаться живым. Ударить первым удается не всегда. Леон не ответил. Только кивнул. Он не задавал лишних вопросов. Не просил ответов. Только действовал и запоминал. Пока они тренировались, ветер шуршал бумагами в углах, будто перелистывал старые книги, написанные кровью. Здесь, в этом доме, они были просто двумя людьми, которые не знают, что такое хорошо, а что такое плохо. Просто знают, как выживать. Именно этому дядя Лум обучал Леона. В миг после удара, наставник посмотрел на парня, и впервые за вечер его взгляд задержался на шее парня — на деревянной кошачьей лапке. — Ты чувствуешь холод, когда ветер дует с востока? Леон кивнул. — Значит, ты все еще чувствуешь Эхо. – продолжил Лум. — Оно приходит из Врат. Когда-то их закрыли... но не до конца. — Да, я помню. Это было в твоих книгах, — сказал Леон, но все равно хотел услышать продолжение этих слов. — Было, — ответил Лум. — Про «Врата». Про «Эхо Врат». И про то, что они забирают: сначала тень и память, а потом — все оставшееся. Леон приложил руку к груди, там, где билось сердце. — И остается только пустота, — сказал он. — Да. У Пустых нет цели, нет мотивации, нет чувств, нет даже имени, но есть лишь осколки собственной души, которые держат его в шаге от бездны. Но если Пустой потеряет даже их — он станет пустотником. Тем, что существует без определенной причины, лишь для утоления своего… голода. Ты должен помнить это всегда, даже во сне. Лум замолчал. Его голос, обычно ровный, как клинок, дрогнул на последнем слове. Он отвел взгляд, словно боялся, что в глазах Леона увидит то, чего не хотел признавать. — Ты не видишь своей тени, Леон, — вдруг сказал дядя Лум. — Но ты все еще помнишь свое имя. Это уже больше, чем у многих. Пока они тренировались, ветер шуршал бумагами в углах, будто перелистывал старые книги, написанные кровью. Здесь, в этом доме, они были просто двумя людьми, которые не знают, что такое хорошо, а что такое плохо. Просто знают, как выживать. Именно этому дядя Лум обучал Леона. Они закончили, когда Леон уже не мог стоять на ногах. На этот раз он продержался чуть дольше. Хотя даже так все еще не достаточно, чтобы вымотать старика. — Хватит, идем за стол, — коротко бросил Лум. Ветер проникал сквозь трещины в каменных стенах, гуляя по комнате, будто проверял, не забыли ли его обитатели, что они живы. Потолок местами обрушился, оголяя деревянные балки, покрытые сажей и следами времени. Свет пробивался через щели в крыше, ложась полосами на стол, за которым сидели двое — один старый, как война, другой молодой, но с лицом, которое слышало тишину лучше голоса. Лум возился у очага, где на вертеле медленно крутилось то, что раньше было дичью — может быть, заяц, а может, что-то более странное. Леон не спрашивал, откуда приходили эти звери. Он просто стоял позади и молча ждал. Здесь, в этом месте, вопросы о прошлом были бесполезны. Только настоящее имело вес. — Ешь, — бросил Лум, не оборачиваясь. — Не хочу потом тебя тащить, когда ты ослабнешь. Леон молча протянул руку, взял деревянную миску с чем-то горячим и острым, пахнущим травами, которыми он никогда не назовет имена. Он сел за стол, который был скорее ящиком, перевернутым вверх дном. Тарелок не было. Только железные кружки, наполненные водой из колодца за домом — холодной, почти металлической на вкус. Он пил медленно, без жадности, как будто даже это давалось ему с трудом. Лум сел напротив. Его движения были точными, без пауз — такими же, как и его слова. Хотя говорить много он не любил. У Леона был один предмет, который он носил всегда, даже не зная почему. На тонком кожаном шнуре висела деревянная кошачья лапка, гладкая, потертая до блеска. Он никогда не спрашивал о ней. Не потому что не хотел знать — просто Лум замолкал, стоит ему только прикоснуться к ней пальцами. Возможно не знал. Возможно не хотел рассказывать. Скорее всего просто не мог позволить Леону узнать правду. Оттого, иногда по ночам, когда дрова трещали и старик не видел его глаз, Леон вертел кулон между пальцами, словно он могла что-то сказать. Но он молчала. Как и сам Леон. Как и все в этом доме. — Я смотрел, как ты сегодня держал клинок, — сказал Лум внезапно, пережевывая мясо. — Твои руки наконец не дрожали. Даже после того, как ты промахнулся. — Это был не промах, — ответил Леон, не поднимая взгляда. Старик фыркнул. Запах дыма и мяса смешивался с запахом железа и старых свечей. На стене над очагом висела полка, заваленная книгами, переплетенными кожей, которую давно поразила плесень. Книги были закрыты, потому что знания здесь не приносили ни силы, ни ответов. Только вопросы, на которые никто не хотел отвечать. В углу, на старом крюке, висел меч. Невзрачный на первый взгляд. Только если приглядеться, можно было заметить клеймо на рукояти — тонкий узор, выжженный в дереве, словно кто-то пытался вложить в него имя, которое не должно было быть забыто. Но Леон видел всего раз, как дядя Лум держал его. И даже в тот раз он не смог рассмотреть его полностью. Все что он знал: меч был легким, но Лум держал его с невиданной тяжестью. И он никогда не ржавел, даже после дождей, которые шли здесь почти каждый вечер. — Почему он такой? — спросил Леон, указав подбородком на клинок. Лум не ответил сразу. Просто посмотрел на него, как будто вопрос был слишком глупым. — Его сделали так, чтобы он не ржавел, — сказал он наконец. — И чтобы он не сломался, когда тебе понадобится ударить. Леон не отводил взгляда от меча. Его пальцы, до этого спокойно лежавшие на краю миски, чуть напряглись. Он не спрашивал больше. Не двигался. Дядя Лум сидел, как и прежде, прямо, спиной к стене, руки лежали на коленях — ладонями вниз, будто прижимали что-то, что могло в любой момент встать и уйти. Лицо его не дрогнуло, но в уголке глаза, под сединой, на мгновение мелькнуло что-то — нет, не слабость, не боль, а скорее тень от прошлого. — Я носил его тогда, — произнес вдруг дядя Лум, и голос его стал ниже, тяжелее, будто выдавливал слова из груди, — когда думал, что борюсь за свет. Он сделал паузу. Долгую. Слишком долгую. Вдруг треск дров в очаге стих, но лишь на миг, будто мир замер, чтобы не пропустить следующее слово. — А теперь… — он медленно опустил руку к столу, касаясь его края кончиками пальцев, — свет потух. Леон не шевелился. Только зрачки его, желтые, как у зверя в сумерках, смотрели на дядю Лума. Он не спрашивал «что значит потух?» Не спрашивал, почему. Он знал — некоторые вопросы не задают, потому что ответы в них уже есть. Они просто ждут, когда ты поверишь в них. Дядя Лум глубоко вдохнул. Грудь его поднялась — медленно, будто втягивала не воздух, а воспоминания. Потом он снова заговорил, почти шепотом, но так, что каждый слог врезался в тишину. — Меч помнит, — сказал он. — Каждый удар. Каждую кровь. Каждого, кто упал от него. Он помнит даже тех, кого я забыл. Он замолчал. Потом, через мгновение, добавил: — Я… стараюсь забыть. Впервые за весь вечер, а может и за все время, его голос дрогнул по-настоящему. Не громко. Не плачевно. Просто — сдвинулся. Как трещина в камне, которую никто не замечает, пока она не раскрывается, и тогда становиться слишком поздно. Леон медленно опустил миску на стол. Поставил тихо, чтобы не нарушать тишину момента. Он смотрел на свои руки — не мускулистые, но сильные, исцарапанные, покрытые мелкими шрамами от тренировок. Руки, которые убивали ради выживания. Лум по-прежнему сидел неподвижно. Только палец его, правый, чуть дрожал, когда он провел им по краю деревянного стола, будто проверял, насколько глубоко врезались в него прошлые удары ножа. Огонь в очаге вдруг вспыхнул, бросив на стену тень от меча — длинную, узкую, которая дрогнула, и тут же исчезла. На столе между ними лежал кусок хлеба, залитый маслом, которое Лум добывал у торговцев на окраинах. Хлеб был жестковат, но сытный. Леон откусил молча. Жевал размеренно, без торопливости. За окном уже темнело. Лес шумел, как будто что-то двигалось внутри него. — Ты не спросишь, куда мы идем завтра? — спросил Лум, отпив кружку воды. — А есть смысл? — Нет. И хорошо, что ты не спрашиваешь. Я бы соврал тебе. Леон положил кость на край тарелки. — Раньше ты говорил, что я не должен доверять никому, — внезапно проговорил он. — Даже тебе? — Ты не должен доверять никому. Даже мне. В этом был весь дядя Лум. Говорил так, будто знает все, но ничего не объяснял конкретно, будто боялся, что своими словами пробудит внутри Леона утерянную память. Леон посмотрел на меч, висящий в тени. Сегодня он не чувствовал в нем ничего особенного. Впрочем, как и всегда. Только тяжесть. И ощущение, что он будет нужен. Но не для битвы. Он провел пальцами по своему кулону. Деревянная лапка была теплой, будто помнила прикосновение чужих рук. Будто в ней была заключена чужая надежда — тонкая, как нить, но не порвавшаяся за все эти годы. — В одной из твоих книг… — начал он, не поднимая глаз, — там говорилось, что такие кулоны дарили как знак памяти. Что их вырезали из дерева, росшего на перекрестке трех дорог. Где заканчивается одно и начинается другое. Лум стоял у края света, отбрасываемого очагом. Его тень ложилась на стену, длинная и искривленная, будто старалась уйти в прошлое. Он не двигался. Только пальцы его правой руки, лежавшей на столе, чуть сжались — не от гнева, а от чего-то иного, что не называют словом. — Много что там написано, — ответил он. Голос был ровным. Слишком ровным. Леон поднял голову. В желтых зрачках дрожало хрупкое пламя. — Ты когда-нибудь видел ее? — тихо спросил он. Лум не обернулся. Он смотрел в угол комнаты, туда, где между балками висел старый кожаный мешок — пустой, как сердце, которое перестало биться. Ветер проскользнул сквозь щель, зашуршал пеплом на полу, будто кто-то прошел мимо, не оставив следов.      — Видел, — сказал он. Одно слово. Короткое. Тяжелое. Он видел. Он знал, что кулон вырезала рука девушки по имени… а впрочем, сейчас это имя не имело значения. Дядя Лум знал, кем она стала — той, что каждую весну приходила к руинам, ставила цветы у порога и молчала… Просто стояла, пока ветер не уносил запах ее дыхания в лес. Он знал, что та девушка думает о парне, который пропал без предупреждения. О том, кто уже, наверное, никогда не вспомнит даже ее имени. О том, кого он сам вырезал из мира — ради выживания. Ради порядка. Ради того, чтобы в глазах Леона не было слабости. — Зачем тебе это знать? — спросил Лум, наконец, поворачиваясь. Его взгляд не был жестким. Но и не был мягким. Это был взгляд человека, который слишком долго носил правду, как камень за пазухой. Леон опустил руку. Кулон исчез под рубашкой. Только легкое движение ткани выдало, что он все еще там. — Просто… хочется вспомнить, — прошептал он. Дядя Лум закрыл глаза, но лишь на одно болезненно долгое мгновение. Внутри что-то содрогнулось. Потом открыл. Взгляд его стал тверже, но в уголках — совсем чуть-чуть — промелькнула тень. — Я уверен, она все еще ждет, — сказал он. — Но «ждать» — еще не значит быть «готовым». Он сделал паузу. Посмотрел на Леона так, как не смотрел еще никогда. Как смотрят на того, кто уже на пороге того, чтобы вырасти. — К тебе это тоже относится, — добавил Лум. Он вышел на улицу, не оглядываясь. Дверной проем остался пустым. Ветер стих. Только вдалеке, в лесу, что-то шевельнулось. Как эхо, проходящее сквозь них. Как память, которую нельзя вернуть. Как имя, которое еще не было произнесено вслух.