место

влад свою работу, вообще-то, любил до безумия. пока не пришел он. череватый вовсе его не ненавидел, много чести. просто действительно — непонятно. не вписывался он. здесь должны быть только такие, как влад: со следами от петли на шее, а не серебряных крестов, с неоконченным бакалавриатом, с аутоагрессией (это ему так психотерапевт сказал), с незакрытыми травмами (так психотерапевт тоже говорил, но влад это и сам, в целом, знал). и только такие, как влад, могут рисовать ломаные линии на чужих руках. потому что жизнь у них тоже ломаная. а артем не такой. артем весь из себя глянцевый, дорогой, богемный, и ему здесь не место. такому бы играть в андеграунд-спектаклях в питерских театрах, читать в барах свои стихотворения — крайне посредственные, конечно, — и уходить с какой-нибудь неформальной малолеткой со средних размеров ртом, которая будет с радостью каждое слово ловить и называть «непризнанным гением» (хотя тянет он только на «нераспознанного долбоеба»), или, уж совсем на крайний случай, светить бледным лицом на подиумах где-то заграницей, но влад даже почти искренне расстроился бы, если б такой длинный язык ушел в никуда. артем должен быть явно где-то, где его лживая богемность ценится. и что он забыл в крошечной тату-студии за мкадом — непонятно. раньше в студию приходить было приятно: и бить тату нравилось, и вести твиттер нравилось, и в приставку с ларионовым играть нравилось, с матвеевым курить ходить нравилось (димка, кстати, по мнению влада, вообще круто устроился: нашел себе мальчишку, больше на псину забитую похожего, и живет теперь себе счастливо. влад за него, честно, рад, но не от всего сердца), и, вообще, целый мир ему тоже нравился. а краснов в первый же день разрушает все, что строилось в череватом годами, оставляя после себя шлейф владу неизвестного, но явно дорогого парфюма и мысль-паразит: «ты не такой, и стать таким у тебя не получится». влад хочет свой покой обратно. когда курят — конечно, краснов не курит сигареты, конечно, блять, он курит чертовы электронки — вместе в перерыве, артем небрежно хриплым голосом бросает: — а я во франции, кстати, жил, там... и начинает свой невероятно, наверное, интересный рассказ, который влад старается мимо себя пропустить, чтобы не чувствовать себя к совершенству придаточным. едкое, почти ядовитое «что же ты, артем, сюда тогда вернулся? показать, какой я ущербный? молодец, показал, но я и так это знал, теперь свалишь?» так и остается несказанным, но владу комом в горле отдает и виснет в воздухе напряжением. артем влада раздражает невозможно. пока ждет клиента, ларионову почти так и пишет:

вы:

странный какой-то этот артем, илюх. не нравится мне

илья: да че ты нормальный же интересный влад на сообщение реакцию ставит и телефон откидывает. конечно, илья не понимает, никогда не понимал и никогда не поймет. это не илья думает половину жизни о чем-то страшном и непоправимом, это не илья тратит половину зарплаты на таблетки и терапевта в попытках жить нормально, это не илья живет с чувством, будто его из жизни дисквалифицировали, которое с появлением артема усилилось в сто раз. в череватом при взгляде на краснова внутри словно целый мир сгорал, и если артем не уйдет прямо сейчас, только пепелище и останется. а потом что-то меняется. ну, точнее, в вполне конкретный день: краснов приходит и мнется долго на пороге, но все-таки говорит: — можешь мне шрамы на ноге перекрыть? в череватом сразу мыслей куча просыпается: «давай, скажи, что он клишированный, никем не понятый подросток, скажи, чтобы продавал свою боль под маской фальша богемы кому-нибудь другому, скажи-скажи-скажи» но влад ничего из этого говорит. только уточняет осторожно: — слушай, чувак, ты если и дальше этим хочешь заниматься, то... — нет, — резко обрубает, но тут же тушуется. — это... это в прошлом, ладно? я эскиз принес, кстати. ну, ладно, в прошлом, так в прошлом, если не хочет — пусть не говорит, владу и не принципиально вовсе. через три дня приступают к работе. — ты, если что, говори, если перерыв нужен. долго делать будем, — череватый предупреждает сразу. — ага. сначала в тишине напряженной сидят, только машинку и слышно. — я тогда с мамой ругался сильно, — вдруг выдает краснов. — мама с детства хотела, чтобы я самым умным был, всем друзьям и родственникам хвасталась, что я три языка знаю, учусь на отлично и все такое, а я, так-то, этого всего не хотел, но хотелось, чтобы любила больше. а потом переклинило, лет в пятнадцать, — сильно тише говорить начинает, на кушетку откидывается. — мать сразу говорила, что я в сорбонну должен поступить, типа, престижно, мы во францию тогда как раз уехали. а я взял — и вступительные специально провалил, прикинь? потому что понял, что ничего в сорбонне не изменится — как был мальчиком, который любовь заслужить все не может, так и останусь. но так хотя бы посчастливее и посвободнее, наверное. влад слушает и дышать забывает почти. с артема вся его идеальность, как кожа, слезает, открывая наросты и язвы, которые стоит только тронуть — и кровоточить начнут. артем весь как трещинками покрывается, прикоснешься — совсем сломается. артема вдруг захотелось обнять, залюбить целиком, сказать, что все хорошо, что его принимают. но он не поймет. не время еще. — скандал тогда жуткий был, я тогда и начал заниматься... ну, этим. выхода другого не видел. но сейчас нормально. ну, терпимо. когда связи с мамой оборвал все, легче стало. не знаю, как она живет сейчас, — когда заканчивает, выдыхает нервно чуть-чуть и с тревогой в глаза владовские заглядывает, будто череватый сейчас совсем разочаруется. и как бы владу хотелось, чтобы артем узнал, что шрамы его накладывались ровно на владовские. но череватый лишь бросает: — а меня отец пьяный пиздил. разговаривают долго-долго, и после сеанса — тоже. артем откуда-то знал все мысли череватого, которые приходили, когда влад не спал по несколько ночей, а влад — то, о чем артем никогда бы сам никому не рассказал. и стало совсем просто: оказывается, иногда открываться и открывать нестрашно. оказывается, иногда вы похожи больше, чем готовы признать даже внутри себя. и главным открытием стало, что любить — это понимать и быть понятым. а еще владу удивительно, как артему идет залюбленным, и напоминает ему об этом всегда. — самый хороший, самый красивый, самый замечательный, — шепчет и зацеловывает каждую татуировку, каждый шрам, всего краснова. — хватит, не нужно, правда. а влад не может остановиться. влад любит и благодарен невозможно: артем позволил узнать, как может быть уютно в его крохотной квартире. артем разрешает переплетать свои пальцы со длинными владовскими, лицо в руки брать и до мельчайшей детали, смотреть в глаза, задавать тысячу вопросов ни о чём. артем п р и н и м а е т. артем рядом, и влад думает, что артем теперь точно на своем месте. и, впервые за несколько лет, жизнь ощущалась правильной. может быть, влад даже счастлив так, как никогда до этого не был. может быть, у влада появился шанс жить нормально.