Вкус греха

      Оперевшись плечом о свой мотоцикл, он достал сигарету, щёлкнул зажигалкой и сделал глубокую затяжку. Вечер был прохладным, но не морозным, поэтому на нём лишь тонкая чёрная куртка оверсайз, без лишних деталей — только карманы, в которых грелись ладони, когда сигарета не была в пальцах.       Он стоял здесь уже добрых минут пятнадцать — или двадцать? Мин никогда не любил проверять время, когда ждал кого-то, особенно Чимина. Тот обещал спуститься «с минуты на минуту», собирая в рюкзак какие-то вещи для передачи одному из друзей.       Под тусклой лампочкой над подъездом дрогнула дверь, раздражающе скрипнув. В щели мелькнули знакомая макушка — и через секунду показался весь Чимин. Он вышел на улицу, поправил лямку портфеля, осмотрелся и, заметив старшего, ускорил шаг.       План был простой: отдать посылку дружку Пака, а потом заехать в клуб — расслабиться, выкинуть из головы рабочие заботы.       Мин стряхнул пепел с сигареты, медленно поднял взгляд на приближающегося Чимина и усмехнулся.       — Выглядишь выжатым, — без обиняков заметил он.       — А ты попробуй поспать, когда работа до самой ночи, — с усталой ухмылкой отозвался младший.       Мин сделал ещё одну затяжку, выпуская тонкую струю дыма в прохладный воздух: — Ты снова загоняешь себя до предела. Сколько можно пахать без отдыха? Когда в последний раз позволял себе отвлечься... ну, знаешь, прижать кого-нибудь к стенке или хотя бы просто повеселиться? Ты весь на нервах. Это я тебе как друг говорю. — Взгляд Мин был цепким, с лёгкой насмешкой.       — Я ещё не встречал никого настолько наглого, как ты, — Чимин усмехнулся, прикусывая губу, и ответил ему таким же дразнящим взглядом.       Мин снова затянулся сигаретой, слушая Чимина, и уголки его губ дрогнули, превращаясь в едва заметную ухмылку.       — Значит ли это, что ты хочешь только меня? хм... — он поддразнил, но в голосе проскользнула лёгкая нотка любопытства, будто его действительно заинтересовали слова младшего.       Между ними всегда существовало что-то особенное — дружба, перетекающая в игру и обратно, на грани того самого притяжения, о котором никто из них никогда не говорил вслух. Они легко позволяли себе то, что в обычных компаниях выглядело бы чересчур: перекинуться фразой с намёком, хлопнуть по плечу так, что ладонь скользила чуть ниже, чем следовало, или встретиться взглядами слишком близко, будто проверяя, кто из них первым дрогнет.       Им было всё равно на условности. Они могли без смущения закинуть руки друг другу на шею, подтянуть ближе за талию или поднять на смех, если кто-то пытался назвать это «слишком личным». Иногда Чимин, смеясь, прыгал на спину старшему, обхватывая его бёдрами, и тот держал его так, словно это самое привычное дело на свете. В другой раз Мин, не задумываясь, хватал младшего за бок, прижимая его к себе, когда тот пытался ускользнуть во время шутливой потасовки. Все эти прикосновения были вроде бы дружескими — и в то же время слишком лёгкими, слишком свободными, чтобы не ощущаться чем-то большим. Между ними не было неловкости, но всегда оставалась тонкая искра, которая разгоралась в самые неожиданные моменты и будто висела в воздухе, когда они оказывались рядом наедине.       Мин прислонился к своему мотоциклу, сигарета торчала из уголка губ, тонкая струйка дыма лениво растворялась в прохладном воздухе. Взгляд цепкий, насмешливый — он словно изучал, пытаясь понять, что скрывается за этой невинной дерзостью.       — Хотел ли бы ты чтобы я с этим что-то сделал? — спросил он, чуть прищурившись.       Он снова затянулся, выпустил дым в сторону тёмного неба, а уголки губ дрогнули, превращаясь в едва заметную ухмылку.       — Потрогай меня всего, чтобы твои цыпочки завидовали, — не моргнув, выдал младший.       Тот подошёл ближе, облокотился на мотоцикл рядом. Мин тихо хмыкнул, искренне удивлённый такой прямотой. Его взгляд скользнул по фигуре напротив — внимательно, с едва уловимой оценкой, и зрачки блеснули озорным огнём.       Сигарету он аккуратно погасил о стену, отбросил в сторону и полностью повернулся к Чимину. Его взгляд больше не блуждал — он смотрел прямо, открыто, с тем самым выражением, от которого собеседнику всегда становилось немного жарче.       — Так ты хочешь, чтобы я дразнил, да? Хочешь, чтобы эти маленькие девочки кусали губы от злости? — медленно протянул он, обхватывая ладонью талию младшего и мягко подтягивая ближе.       Чимин уверенно кивнул, стянул с плеча портфель и бросил его на мотоцикл. Мин ухмыльнулся шире, в глазах мелькнуло что-то почти хищное.       — Тебе повезло, что я сегодня в хорошем настроении, — пробормотал он, скользнув рукой под куртку младшего. Ладонь медленно прошла по боку, с лёгким, нарочито медленным сжатием, которое говорило больше, чем любые слова. — Нужно ведь, чтобы всё выглядело правдоподобно для соседей… а то решат, что мы слишком скучные.       Он наклонился чуть ближе, понизив голос так, что слова прозвучали почти интимно:       — Только не жалуйся потом, когда они начнут шептаться ещё громче.       Чимин не выдержал — разразился смехом, искренним и звонким. Юнги никогда не уставал провоцировать такие реакции, и каждый раз улыбался в ответ, словно это была его личная победа. Соседи терпеть не могли его — за громкие моторы, за шутки у дверей Чимина, за то, что старший постоянно привлекал внимание. Но сам он воспринимал это как игру.       — Да ладно, на самом деле они меня не ненавидят, — протянул он с улыбкой, в голосе сквозил лёгкий сарказм. — Они просто ненавидят то, как весело мы живём рядом с ними.       Он откинулся на спинку мотоцикла, пнул подножку, и двигатель ожил резким, громким рыком, прорезавшим ночную тишину.       — Слышишь это? — тихо рассмеялся он, бросив на Чимина озорной взгляд. — Так взрослые люди судорожно хватаются за свои жемчужины. И тебе нравится каждая секунда этого, признайся.              — Конечно.       Мин усмехнулся мрачно, убрал подножку и, снова наклоняясь ближе, хрипло прошептал: — Знал, что ты так скажешь… тебе ведь всё это нравится. Хаос. Шум. Я.       Он легко постучал пальцем по кончику носа младшего и с ленивой ухмылкой отстранился. — Почаще выходи на улицу. Мы дадим соседям повод пожаловаться по-настоящему.       Чимин лишь улыбнулся и сел на мотоцикл, устроившись позади, крепко обхватив его за талию. Мин почувствовал этот хват — сильный, уверенный — и не смог скрыть ухмылку, когда тусклый свет фонаря скользнул по их силуэтам.       Двигатель ожил резким рёвом. Мотоцикл будто встряхнуло, и вместе с ним — обоих. Мин чуть сильнее сжал руль, чувствуя, как младший удобнее устраивается позади, прижимаясь к спине, и позволил себе короткий взгляд через плечо. В глазах плясали дерзкие огоньки.       — Лучше держись крепче, — сказал он с лёгкой насмешкой. — Не люблю тех, кто обещает приватный танец, а потом сбегает.       — Ты уж не волнуйся, сладкий. Танцы — это по моей части.       Мин не удержался от широкой ухмылки, когда услышал мягкое «сладкий», сказанное между делом. От этого слова внутри что-то предательски дрогнуло — будто мотор под кожей завёлся не хуже, чем тот, что рычал под ними. Пальцы сильнее сомкнулись на руле. Гул двигателя перекрыл улицу, но не желание, пробивающееся сквозь кровь. Мин снова бросил взгляд через плечо, их глаза встретились всего на миг — и уголки его губ медленно поднялись вверх.       — Хороший мальчик, — сказал он, позволив голосу прозвучать ниже обычного. — Тогда я жду шоу.

***

      До квартиры старшего они добрались быстро — ночные улицы были почти пусты, только свет витрин и редкие огни фар скользили по мокрому асфальту. Мотоцикл рычал громко, и в этом звуке чувствовалась свобода: никто не мог им помешать, никто не задавал лишних вопросов. Мин чувствовал, как руки позади него держат крепко, и ухмылялся про себя — Чимин никогда не выглядел таким послушным, как в эти короткие минуты дороги.       Дома всё прошло без лишних слов. Младший первым прошёл внутрь, поставил рюкзак на стол и, не раздумывая, достал из него аккуратно сложенную одежду. Старший только приподнял бровь — значит, он ещё заранее решил, что в клуб они придут не просто так, а эффектно.       Мин успел первым переодеться: чёрная футболка плотно легла на плечи, заправленная в чёрные штаны; ремень на бёдрах подчёркивал талию, а каждая складка ткани намекала на сухие мышцы под ней. Длинные волосы, как он носил их пару лет назад, падали на лицо небрежными прядями, придавая образу мужественность с лёгкой дерзостью.       Когда из комнаты вышел Чимин, Мин замер на секунду. Чёрные кожаные штаны сидели идеально, подчёркивая линию ног, а чёрная шелковая рубашка, усыпанная стразами на плечах и рукавах, мягко отражала свет лампы. Каждый его шаг выглядел уверенно, будто он и не шёл, а вступал на сцену, где весь зал будет смотреть только на него.       Мин поймал себя на том, что взгляд скользит ниже, чем следовало, задерживаясь слишком долго. В груди что-то дрогнуло, на губах появилась ухмылка — не насмешка, а тихое признание: этот мальчишка чертовски знает, как свести людей с ума.       — Ты... — голос прозвучал ниже обычного, — в таком виде кого угодно заставишь потерять голову.       Чимин только улыбнулся и, проходя мимо, чуть задел его плечом: — А мне и не надо «кого угодно». Достаточно, чтобы ты заметил.       Теперь очередь младшего замереть. Простая одежда на старшем выглядела опасно привлекательно — футболка облегала торс так, что угадывалась каждая линия мышц, ремень подчёркивал бёдра, а длинные волосы придавали образу небрежную дикость. Взгляд сам собой задержался дольше, чем следовало, и Чимин позволил себе откровенность:       — Ты выглядишь сексуально, — сказал он уверенно, без намёка на смущение. — И спорить не вздумай, ты это знаешь.       Мин тихо рассмеялся, но смех вышел низким, будто признание только льстило. Он шагнул ближе, взгляд не отвёл ни на миг:       — Тогда сегодня будет честная игра. Посмотрим, кто из нас сводит с ума быстрее.       Через полчаса они уже входили в клуб. Рёв мотора у входа заставил прохожих обернуться, а их появление — притихшую очередь у дверей — невольно проводить глазами. Внутри их встретили свет прожекторов, басы, пробирающие до костей, и густой воздух танцпола. Но всё это было фоном: Мин видел, как рубашка младшего ловит свет и переливается крошечными искрами, как кожа брюк чуть блестит в движении, и думал только об одном — он всё сделал специально, чтобы свести меня с ума.       А Чимин не оставался в долгу — когда они прошли мимо зеркальной стены, он не удержался, чтобы не замедлить шаг, оценивая старшего. Простота наряда, мужественность, силуэт под светом — всё это выглядело куда сильнее, чем любой нарочитый блеск.       Мин поймал этот взгляд, ухмыльнулся и, не сказав ни слова, повёл его сквозь толпу, как будто клуб принадлежал только им.       В баре стоял густой полумрак, подсвеченный вспышками неона. Музыка пробивала стены, стаканы звенели от баса, но у их столика всё казалось удивительно спокойным — словно этот уголок принадлежал только им двоим.       Мин устроился на высоком стуле, откинувшись назад и лениво крутя бокал в пальцах. Чимин, сидевший рядом, чуть наклонился вперёд, локти на стойке, и каждый его жест притягивал взгляды. Несколько человек из толпы явно рассматривали его слишком открыто, и старший это заметил. Глаза сузились, ухмылка стала хищной. Он не сказал ни слова — просто медленно положил ладонь на талию младшего, как будто между делом. Не слишком крепко, но достаточно, чтобы любой со стороны понял: он не один, к нему лучше не подходить. Чимин скосил глаза и улыбнулся уголком губ — этот лёгкий собственнический жест ему явно нравился. Они и раньше позволяли себе такие вещи: не столько игра на публику, сколько привычка держать друг друга ближе, чем положено друзьям. Это никогда не обсуждалось, но витало в воздухе, как электричество.       Мин допил свой бокал, не торопясь, оставив на стекле след от пальцев, и поставил его на стойку. Взгляд лениво скользнул по толпе, потом вернулся к Чимину. Младший встал, плечо едва заметно коснулось собеседника, и в голосе прозвучал насмешливый вызов:       — Ну что? Я же обещал тебе танец?       Глаза блеснули — не только от света клуба, но и от чего-то внутреннего, едва сдерживаемого.       Чимин выпил остаток алкоголя и отошёл от барной стойки потянув попутно за собой друга.       — Ты чертовски прав. - ответил он, и его глаза потемнели от предвкушения, когда он наблюдал за каждым движением Чимина — Тогда покажи мне, на что ты способен.                               

                  «ПОРваНО платье —

                                          Jah Khalib»              Чимин уверенно пробирается сквозь толпу к диджею. Его походка в этих кожаных брюках привлекает больше внимания, чем любой прожектор. Пара коротких слов, лёгкая улыбка — и мужчина за пультом уже кивает, даже не дослушав до конца, что за трек ему заказывают. Таких просьб не отвергают, особенно когда их озвучивает парень с вежливыми манерами и взглядом, в котором легко утонуть.       Когда музыка сменяется, Юнги узнаёт первые ноты мгновенно. В горле рождается низкий смешок, резкий и тёплый одновременно. Он скрещивает руки на груди и остаётся в стороне, наблюдая, как Чимин выходит на центр танцпола, утягивая с собой внимание всего зала.       — Со своими рискованными вкусами, да? — усмехается он, глядя, как огни становятся густо-синими, а ритм постепенно набирает обороты.       Мелодия начинается мягко, затем вступает голос:                   «Мои ладони на плечи                   Твои глаза так лечат                   Моя родная, полегче             Дай мне, Дай мне, Дай мне.»       Юнги не сводит взгляда. Даже сквозь тьму заметен блеск шёлковой рубашки, которая скользит по телу Чимина, и то, как кожа брюк подчёркивает линию бёдер. В груди поднимается знакомый голод, нарастающий с каждым движением. Он безошибочно понимает: песня выбрана не случайно, это приглашение, вызов — и ответить на него хочется немедленно.       Зал вспыхивает белым светом, когда Чимин находит взглядом стул и одним плавным движением опускается на него спиной к Юнги. Пальцы обхватывают спинку, спина чуть выгибается, голова откидывается назад. Тело движется в такт музыке, каждый изгиб словно создан, чтобы сводить с ума.                         «Твой вид сзади                         Твой вид сзади На затрёпаной хате , затрёпаной хате       На багровом закате мы шторы                               закатим                   Я в неадеквате..»                                                        Свет мигает, рвётся белыми вспышками. Юнги чувствует, как дыхание становится резче. Пальцы сжимаются вдоль бёдер, челюсть напряжена. В этом движении Чимина нет ни капли случайности — он танцует так, словно знает, какие мысли проносятся сейчас в голове старшего.       — Ты погубишь меня сегодня, — глухо произносит Юнги, едва различимо сквозь гул басов. Низкий смешок срывается с губ, тёплый, с хрипотцой. — Танцуешь так, как будто знаешь все мои грязные мысли.       И, чёрт возьми, он не хочет отводить взгляд.       Вскоре Чимин встает и подходит к Юнги с прикушенной губой и ухмылкой на лице. он положил руки ему на плечи, обнимая за шею, и снова наклонил голову в такт песне, а затем проделал следующее с песней.       «Покажи мне больше своей дикой                                           страсти»              Чимин повернулся к нему, прижимаясь спиной к его груди и держа голову повернутой в сторону, губы раскрыты и влажные, и он опустился, проводя руками по телу Юнги.       «Дай мне больше счастья в твоём                                     нежном взгляде             Вся твоя одежда где-то под                                           кроватью»              Чимин провел руками по бедрам и ногам, прикрытым штанами, все еще сидя, прижавшись к нему спиной.       У Юнги перехватывает дыхание, когда Чимин прижимается к нему, каждое движение медленное и обдуманное — словно огонь танцует на его коже. Из динамиков доносятся слова, и будь я проклят, если Чимин не повторяет каждый слог своими движениями.       Его руки инстинктивно сжимают бедра Чимина, притягивая его к себе, когда это дразнящее тело прижимается к нему, шелк и кожа скользят по нему. Жар между ними невыносимый, электрический. Юнги наклоняется, невольно касаясь губами мочки уха Чимина.       У него вырывается грубый смешок, когда ритм стихает, — Продолжай в том же духе... И мне, возможно, будет все равно, кто смотрит.       «Покажи мне больше своей дикой                                           страсти»        Чимин не обращает внимания на слова Юнги, продолжая танцевать с ухмылкой, снова поворачиваясь и прижимаясь спиной к его груди, он начал двигать своим телом, как будто оно было полным, и из-за этого его задница потерлась о бедро Юнги       Дай мне больше счастья в твоём нежном взгляде Вся одежда где-то под кроватью       Юнги чертыхается себе под нос, пока Чимин продолжает танцевать, и трение становится мучительным даже сквозь слои одежды. Его руки сжимаются сильнее, пальцы впиваются в бедра Чимина, пытаясь сдержать растущее желание взять его прямо здесь и сейчас. Он наклоняется, касаясь губами изгиба шеи Чимина, обдавая горячим дыханием его кожу       —Ты знаешь… Я мог бы разорвать тебя на части прямо на танцполе". Его губы касаются пульса на шее Чимина, в его голосе слышится намек на ухмылку,       — Все были бы рады понаблюдать за нами.       Чимин поворачивается к нему лицом и делает шаг назад, затем подходит еще ближе к стулу и тянет Юнги за футболку под песню.             Для меня ты безумство             Ты пожар в этой комнате             Твоё тело в укусах             Я глубоко в твоём омуте.       Чимин не садится на стул, а, скользнув вниз, мягко опускается на колени прямо перед Юнги. Колени ударяются о пол с едва слышным стуком, перекрытым пульсирующим басом. Его ладони скользят по бедрам Юнги, будто отмечая линию ткани, и на секунду задерживаются выше колен — уверенные, дразнящие. Он склоняет голову ниже и медленно, почти лениво, трется носом о его бедра, проводя линию дыхания вдоль внутренней стороны. Его движения будто нарочно растянуты во времени — как у хищника, который знает, что жертва никуда не денется. Свет клубных ламп играет на его коже, скользит по ключицам, по шее, по линии влажных губ, чуть приоткрытых в улыбке.       Юнги обжигает этот взгляд снизу — открытый, вызывающий. Чимин не отворачивается, наоборот, подается вперед, будто проверяя, насколько близко может подойти, прежде чем Юнги сорвется.       Песня продолжает биться в воздухе, но теперь она будто отдаляется, растворяется, уступая место стуку крови в висках. Пальцы Юнги судорожно сжимаются, сильнее, чем он собирался. Внутри всё горит: и музыка, и мигающие огни, и этот огонь внизу, слишком близко.       Чимин двигается плавно, изгибаясь в такт, будто танцует только для него — но уже не сценический, а какой-то интимный, почти неприличный танец, в котором нет ничего лишнего, кроме их двоих. Его грудь поднимается от дыхания, губы снова скользят в улыбке, он словно нарочно не спешит подняться.       Юнги ощущает, как мышцы под футболкой натягиваются, он даже не пытается скрыть, что дыхание сбивается. Кажется, он впервые за вечер по-настоящему забывает, где находится и кто вокруг — весь мир сжимается до этого колена, до этого взгляда снизу и до жара между ними.       — Ты сведёшь меня с ума, — хрипло бормочет он, голос будто сорвался на полтона ниже.       Вскоре Чимин встает и поворачивается, опирается руками на стул, наклоняется и прижимается задницей к его паху, и это выглядит так сексуально с этой песней добавок.                   «Твои бёдра как бомба             детка вздыхай меня полностью                   твой вид сзади                   твой вид сзади»       От этого зрелища у Юнги чуть не закатываются глаза. Чимин вот так наклоняется — дразняще, так чертовски бесстыдно. Ритм музыки звучит в такт с его собственным пульсом. Он чувствует, как в каждом дюйме его тела нарастает жар, напряжение скручивается так сильно, что вот-вот лопнет. Он делает шаг вперед, прижимаясь крепче, ошютимее, кладет руки на бедра Чимина, едва сдерживаясь, чтобы не притянуть его к себе прямо здесь и сейчас. Воздух кажется густым, тяжелым.       — Боже мой...       Он сжимает бёдра Чимина сильнее, чем планировал, и в тот же миг холодная ясность пронзает его, будто глоток крепкого алкоголя. Их странная, едва удерживаемая на честном слове близость трещит по швам. Ни о какой дружбе уже не может идти речи — всё давно перешло ту грань, за которой не остаётся пути назад.                         «Твой вид сзади                         Твой вид сзади                         Просто в параде»              Чимин выпрямляется, прижимаясь спиной к его груди, медленно проводит ладонями по торсу, словно проверяя, сколько ещё Юнги выдержит.                   «Шлёпать и гладить                   Шлёпать и гладить»       Он сильнее трётся задницей о его возбуждение, а на следующей строчке резко делает толчок задом, будто намеренно подталкивая к краю.       «Show me your body…»       Эта дерзкая реплика становится спусковым крючком. В Юнги вспыхивает что-то слишком острое, чтобы назвать это желанием. С низким, собственническим рычанием он разворачивает Чимина к себе, притягивает так близко, что их дыхание смешивается, и, не разжимая хватки, отступает с ним — шаг за шагом — в тень у края танцпола. Красные огни мигают, как сигналы тревоги, но он их уже не видит.       Руки действуют сами: пальцы хватают Чимина за подбородок, приподнимают лицо, лишая его возможности отступить.       — Ты хотел поиграть? — голос низкий, опасно бархатный. — Тогда будь готов показать мне всё.       В этот миг грань исчезает окончательно. Поддразнивания больше нет — есть только выбор, который они оба уже сделали.       Они выходят из клуба в переулок, где воздух кажется плотным, почти осязаемым от духоты и шума, долетающего из-за двери. Музыка глухо бьётся в стенах, как будто сердце отказывается сбавлять ритм даже здесь, подальше от танцпола.       Чимин идёт чуть впереди, но Юнги хватает его за руку, разворачивая резким движением. Спина упирается в шершавую кирпичную стену, и Чимин на мгновение замирает — не от испуга, а от неожиданности. В его взгляде ни капли покорности, лишь искра дерзости, заставляющая сердце биться сильнее.       Юнги ощущает, как внутри всё сжимается от напряжения. Их близость всегда была странной, опасно шаткой — что-то среднее между дружбой и тем, о чём лучше не думать вслух. Ему казалось, что можно держать дистанцию, пока всё не стало очевидным. И сейчас, глядя в эти тёплые, вызывающе блестящие глаза, он понимает — никакой дистанции больше нет.       Чимин делает едва заметный шаг навстречу, почти касаясь его плечом. Улыбка появляется на губах — наглая, тянущая за собой что-то большее, чем просто игру.       — Ты сегодня не в духе? — тихо бросает он, словно проверяя границы.       Границ больше нет.       Юнги перехватывает его запястья, поднимает их выше головы, прижимая к стене. Движение резкое, но не лишено контроля — он знает, что делает, и знает, что Чимин это чувствует. В ответ — никакого протеста, лишь прищур и лёгкий, едва уловимый выдох.       — Думаешь, можно безнаказанно провоцировать? — голос Юнги хрипнет на последних словах.       Чимин улыбается шире, и от этого терпение лопается, как тонкая струна. Он наклоняется ближе, чувствуя, как запах его кожи перебивает всё вокруг — алкоголь, сигаретный дым, ночной воздух. Секунды тянутся невыносимо долго, пока между ними остаётся лишь крошечный зазор. Юнги не выдерживает первым — губы накрывают губы резким, требовательным поцелуем. Не мягким, не осторожным — жадным, тянущим всё внимание в один короткий миг. Чимин отвечает сразу, без колебаний. В его поцелуе нет уступчивости — только встречный напор, такая же сила и желание перехватить инициативу. Юнги сжимает его запястья сильнее, чем собирался, чувствуя, как горячая дрожь проходит по телу, и эта странная близость, которую они столько времени держали под замком, рушится без остатка.       Движения становятся глубже, губы открываются, язык сталкивается с языком, исследуя, требуя, захватывая. Поцелуй не терпит пауз — они словно обмениваются всем, что держали в себе, вся напряжённость, скрытая за дружбой, все желания и запреты, теперь вырываются наружу.       Юнги скользит ладонями по спине и бокам Чимина, чувствуя каждое движение, каждый мускул. Его дыхание прерывистое, почти рычащее, смешивается с тихими стонами Чимина, которые прорезают тишину, но не мешают, а лишь подогревают пламя. Стена под ними холодна, но в теле жар нарастает до предела, и этот контраст делает каждый контакт сильнее, острее.       Чимин отталкивается бедрами и трёться об пах сильнее, прислоняясь, подталкивает Юнги сильнее, играя с его руками и губами, а тот в ответ — давит, захватывает, тянет ближе, не отпуская. Их тела сливаются в единый ритм, страсть диктует свои правила, сметая осторожность, сдержанность и любую возможность остановки.       Удерживать контроль всё труднее. Чимин вырывает руки, но не чтобы оттолкнуть — а чтобы ухватиться за ворот Юнги, притягивая его ещё ближе. Их движения сбиваются, превращаясь в короткие рывки, как будто каждый из них боится потерять этот момент хоть на секунду.       Юнги сжимает его талию, прижимая к стене так плотно, что между ними не остаётся ни воздуха, ни сомнений. Шероховатость кирпича царапает кожу через ткань, но Чимина это только заводит — он прикусывает нижнюю губу Юнги и усмехается сквозь поцелуй, словно проверяя, насколько далеко тот готов зайти прямо здесь, в переулке.       Воздух вокруг будто густеет. Музыка из клуба уже не слышна — остаётся только их сбивчивое дыхание. Юнги скользит ладонями по спине Пака, цепляется за его бёдра, притягивая к себе резче, чем нужно. Всё внутри кричит: остановиться поздно.       Но в какой-то момент он отрывается от его губ, переводит дыхание и смотрит прямо в глаза. Зрачки расширены, взгляд острый, словно от желания стало трудно дышать.       Он хватает Чимина за руку и тянет за собой. Они выходят из-за угла, где влажный ночной воздух обдаёт прохладой, но это не охлаждает крови. Байк стоит у тротуара — чёрный, блестящий от фонарей.       Старший протягивает шлем, но Чимин лишь усмехается, словно хочет сказать: и это всё? Он садится за ним, прижимаясь так плотно, что их дыхания снова смешиваются. Двигатель взрывается гулом, и ночные улицы расплываются в сплошную череду огней. Ветер хлещет по лицу, но никакой скорости недостаточно, чтобы сбить этот жар. Чимин держится крепко, его ладони скользят чуть ниже, чем нужно для «безопасной поездки». Юнги сжимает руль сильнее, стараясь не сорваться прямо здесь, но с каждой секундой это кажется всё менее возможным когда руки младшего медленно ползут под футболку оглаживая торс.       Они сворачивают в тихий квартал, и вот уже перед глазами знакомый подъезд. Юнги глушит двигатель, и наступает резкая тишина, только звук их сбившегося дыхания режет воздух. Он даже не оборачивается — просто хватает Чимина за запястье и ведёт наверх, не давая времени на раздумья. Дверь захлопывается за спиной, и мир сжимается до размеров узкого коридора, до горячих пальцев, вцепившихся в ткань куртки, до взгляда, в котором нет ни намёка на дружбу. Всё остальное перестаёт существовать.       Едва не сорвавшись с петель, и они влетели в прихожую, как ураган — сплетенные в яростном поцелуе, срывая с себя куртки, спотыкаясь о ботинки, дыша друг другом в губы прерывисто и влажно. Запах ночного города, холодного ветра и чего-то электрического — их возбуждения — витал в воздухе, густой и опьяняющий. Чимин вцепился в волосы Юнги, откинув голову, подставляя шею под его жадные губы, и тихий, хриплый стон вырвался из его груди, когда зубы Юнги чуть ощутимо впились в нежную кожу у ключицы.       Юнги почти не даёт Чимину передохнуть — он притягивает его к себе прямо в узком коридоре, ощущая, как каждое движение, каждый вдох младшего отзывается в его теле огнём. Их грудь сжимается вместе, руки сталкиваются, пальцы впиваются в ткань, скользят по коже, открывают и закрывают новые точки контакта.       — Торопишься? — прошипел Юнги прямо в его губы, с силой прижимая Чимина к стене, и тот ответил не словами, а резким, почти грубым движением бедер, втиснув колено между его ног, заставив Юнги крякнуть от внезапной волны удовольствия. — Ах ты, черт…       — Заткнись, — отрезал Чимин, его голос был низким, хриплым от желания, и в нем не осталось и следа обычной игривости — только голая, жгучая потребность. — Ты меня доводишь, понимаешь?       Они, не размыкаясь, двинулись вглубь квартиры, слепые и глухие ко всему, кроме жара друг друга, сшибая по пути какой-то стул, и рухнули на диван, что стоял в полумраке, освещенный только мерцанием неоновой вывески напротив, отбрасывающей на стены и потолок сиренево-голубые волны. Спешка вдруг ушла, испарилась, сменившись тягучим, почти невыносимым напряжением; они замерли на мгновение, тяжело дыша, вглядываясь в смутные черты лиц друг друга в полутьме, и этот взгляд был красноречивее любых слов — в нем было все нетерпение, вся ярость желания, которое копилось слишком долго.       — Я сейчас сойду с ума, — выдохнул Юнги, и его пальцы, дрожащие от нетерпения, потянулись к пряжке ремня Чимина, с трудом справляясь с тугой кожей, и тогда Чимин сам рванул ее, отбросив со звонким стуком, его руки скользнули под футболку Юнги, ощупывая каждый рельеф напряженных мышц на его спине, впиваясь ногтями так, что боль была сладкой и желанной.       Одежда слетала с них кусками, падая на пол немыми свидетелями их первой ночи, и вот они уже обнажены, кожа к коже, и мир сузился до точки — до жара их тел, до стука сердец, до прерывистого дыхания, смешивающегося в один парящий ритм. Старший прижал его к прохладной ткани дивана, и его губы, его руки, его все — было повсюду, на каждом сантиметре кожи Чимина, который извивался под ним, то ли пытаясь вырваться, то ли желая вжаться еще глубже. Чимин тихо тяжело дышит и стонет, когда пальцы Юнги скользят по бокам, по торсу. Его руки не сидят на месте — они цепляются за плечи, грудь, спину старшего, пытаются удержать, контролировать хотя бы часть того, что происходит. Поцелуи становятся жгучими, и каждый вдох Чимина словно взрывает пространство вокруг. Он выгибается, поддаваясь давлению, смешивается с дыханием Юнги.       Он медленно спускается губами оставляя следы на грудной клетке, опускаясь еще ниже внимательно наблюдая за реакцией Чимина. Младший вздрагивает, дыхание срывается, сжимая волосы в руках Юнги запуская в них свои пальцы. Мин проходиться руками по коже бёдер опускаясь поцелуями по ним, покусывая и всасывая кожу. Каждое движение, каждый стон. Юнги время от времени поднимает глаза, чтобы посмотреть на Чимина, ловя его взгляд, и в эти моменты слова почти не нужны — они сами чувствуют всё, что происходит, каждое желание и каждую дрожь.       — Чёрт юнги... — Пак в нетерпении смотрит на Юнги наблюдая за его действиями, пытаясь потереться об него своим возбуждением, но Мин берёт его член в руку проводя рукой по стволу, наклоняется касаясь языком головки а после берёт в рот почти полностью.        Чимин выгибается стонет громче сжимая плечи Юнги. Его рот накрывает чужое возбуждение, ловко проводя языком, пытаясь доставить удовольствие своими действиями. Долго наслаждение младшего не продлилось, юнги отсаняеться выпуская его член из рта, после чего ноги Чимина обвились вокруг бедер Юнги, притягивая его ближе, и их члены, твердые и влажные соприкоснулись, и оба застонали в унисон — низко, глубоко, животно.       — Я хочу тебя, — прошептал Юнги, и в его голосе не было прежней дерзости, только хриплая, неподдельная жажда, и он ловким движением перевернул Чимина, прижимая его грудью к спинке дивана, и его пальцы скользнули между его ягодиц, готовя, растягивая, и Чимин вздрогнул, закусив губу, но не отстраняясь, а наоборот, подаваясь навстречу, и его тихий, сдавленный стон был самым сладким звуком, который Юнги когда-либо слышал.       — Не тяни, — выдавил Чимин, зарывшись лицом в подушку, его спина выгнулась, и он был так прекрасен в своей уязвимости и силе одновременно, что у Юнги перехватило дыхание.       И он вошел в него — медленно, преодолевая сопротивление, давая телу Чимина принять его, заполняя его собой, и это было похоже на возвращение домой — жарко, тесно, невыносимо прекрасно. Чимин замер, всхлипнув, его пальцы вцепились в ткань дивана, костяшки побелели, но он не просил остановиться, только глубже, только больше, и Юнги начал двигаться, сначала осторожно, но с каждым толчком все увереннее, находя ритм, который заставлял Чимина терять дар речи и лишь издавать обрывочные, хриплые звуки, когда тот входил в него все глубже и глубже.       — Да… вот так… — бормотал Юнги, наклоняясь к его уху, чувствуя, как все тело под ним трепещет в такт их движению, и его собственная голова кружилась от нарастающего удовольствия, от вида этой идеальной спины, от звуков, что издавал Чимин.       Но затем, в середине этого безумия, Чимин внезапно сделал резкое движение, перевернулся, скинув Юнги с себя с неожиданной силой, и в следующее мгновение уже сидел на нем верхом, прижимая его бедра к дивану, его глаза в полумраке пылали победным, диким огнем.       — Думаешь, только ты можешь командовать? — он прошептал хрипло, и его руки уперлись в грудь Юнги, пальцы впились в кожу, и он медленно, мучительно медленно, опустился на его член, вгоняя его в себя до самого предела, и его голова запрокинулась назад от этого интенсивного, всепоглощающего ощущения, а на губах застыла торжествующая, почти неистовая улыбка. — Вот… кто теперь… главный?       Юнги мог только смотреть, завороженный, захваченный этим зрелищем — Чимин, сильный, властный, прекрасный в своем экстазе, движется на нем, задавая новый, неистовый ритм, и его собственное тело отвечало ему, волны наслаждения накатывали все сильнее, и он понимал, что потерял контроль, и это было восхитительно. Он поднял руки, обхватил его за талию, чувствуя, как напрягаются мышцы его живота, и потянул его к себе, чтобы поймать его губы в поцелуй — уже не яростный, а глубокий, влажный, бесконечно нежный, полный того, что они оба еще не решались назвать вслух.       И эта внезапная нежность заставила Чимина замедлиться, его взгляд стал растерянным, уязвимым, и он замер на мгновение, просто глядя на Юнги, и в его глазах читалось удивление, смешанное с какой-то новой, теплой и пугающей эмоцией.       — Юнги… — его имя сорвалось с губ Чимина тихим, сдавленным стоном, больше похожим на мольбу, и это было концом его дерзости — концом всего, кроме них двоих, кроме этого тихого гула города за окном и их сплетенных тел, двигающихся в идеальном, первозданном ритме, пока мир вокруг не распался на миллиарды сверкающих частиц.       Чимин запыхавшись двигается, его действия замедляются от малой усталости и тогда юнги берёт инициативу на себя. Чимин падает спиной обратно на диван а юнги нависает над ним, продолжает целовать губы и тело, пока чимин хватается за его плечи царапая спину.       — Юнги.. Юн.. — его голос срывается, глаза прикрыты пока юнги двигается в нём набирая скорость, — Я сейчас..       Старший дышит ему прямо в ухо от наслаждения, иногда покусывая мочку, и шепча как парень под ним прекрасен.       — Терпи, — шепчет старший.       Ритм становится глубже, дыхание — тяжелее. Каждый толчок отдаётся в висках, будто кровь кипит. Чимин выгибается, стоны срываются с губ, перемежаясь с хрипами, и уже невозможно понять, где заканчивается его голос и начинается дыхание Юнги.       Чимин кончает первым пачкая их живота, а следом и Юнги, выходят из него. Тепло накрывает обоих почти одновременно, вырывая остатки сил. Юнги прижимает Чимина к себе, будто не даёт упасть в этот обрыв в одиночку.              — Ты… — Чимин пытается что-то сказать, но слова тонут в слабом смехе, голос всё ещё дрожит.       — Тише, — улыбается старший и касается губами влажного виска, — потом поговорим.       Они остаются так ещё какое-то время, не торопясь. Лишь звук их дыхания да редкие поцелуи нарушают ночную тишину.       Тишина приходит не сразу. Только спустя пару мгновений, когда дыхание начинает выравниваться, Юнги осторожно поднимается и, не дав Чимину опомниться, подхватывает его на руки. Тот пытается что-то пробормотать в знак протеста, но выходит лишь слабый смешок и усталый выдох. Старший несёт его в спальню, шагает уверенно, но без спешки, чувствуя, как младший расслабленно прижимается к груди. В тусклом свете ночника Юнги аккуратно опускает его на кровать и, вернувшись на минуту с влажным полотенцем, короткими движениями вытирает кожу, убирая следы их безумной ночи.       — Спи, — тихо говорит он, отбрасывая полотенце на стул и устраиваясь рядом. Пальцами поправляет выбившуюся прядь с лица Чимина.       Чимин уже почти спит, едва слышно шепчет что-то невнятное и улыбается. Юнги смотрит на него в полумраке, а потом просто закрывает глаза, позволяя ночи забрать их обоих без лишних слов.

***

      Утро наступает мягко — сквозь шторы пробиваются золотые лучи, а за окном слышится далёкий шум города. Чимин просыпается первым, какое-то время просто лежит, слушая ровное дыхание Юнги рядом. В комнате тихо, лишь лёгкий гул кондиционера да редкие звуки улицы напоминают, что мир за дверью не спит.       Он осторожно садится на кровати, потягивается, стараясь не разбудить старшего, но тот всё равно слегка открывает глаза — не резким движением, а словно давно почувствовал взгляд, он тянется к чимину без слов и обняв его уткнулся в шею       — Доброе утро, — голос звучит низко, чуть хрипло после сна, тёплое дыхание щекочет кожу.       Чимин улыбается, проводит рукой по растрёпанным волосам старшего. — Ты всегда так быстро просыпаешься? Юнги что-то невнятно бурчит, не отпуская его из объятий, и добавляет чуть громче, голос всё ещё сонный:       — Ты слишком быстро проснулся. Погоди ещё несколько минут…       Хмыкнув, Чимин решает его не тревожить. Осторожно тянется к тумбочке, забирает телефон, лениво разблокирует экран — и замирает, видя десятки уведомлений от друзей. Брови чуть поднимаются. Что происходит?       В одном из чатов горит ссылка, отправленная пару часов назад. Он нажимает — и экран вспыхивает клубными огнями. Музыка не та, что играла ночью, поверх наложена какая-то чужая песня. В центре кадра — он сам, танцующий без остановки, ловящий каждый бит, каждую вспышку света. Камера сняла сбоку, так что рядом с ним не разглядеть Юнги — видна лишь его силуэтная неподвижность.       — Ну всё, звезда местного масштаба, — рядом тихо усмехается Юнги, заглянув через плечо. — Скоро автографы начнут просить. Чимин наклоняется ближе смеётся, прикрывая лицо ладонью       — Кто вообще это снял?       — Думаю, весь клуб, — отвечает Юнги, не отводя взгляда от экрана. В голосе слышится смешок, но в глазах — внимательность. — Видел бы ты себя со стороны. Чимин поворачивается к нему, всё ещё с улыбкой на лице, и тянет слова:       — Тебе же понравилось. Юнги приподнимает бровь, будто проверяя, насколько он серьёзен, и усмехается краем губ.       — Самоуверенный ты, однако.       — Разве это плохо? — Чимин садится рядом, опираясь ладонями о матрас так близко, что их плечи почти касаются. — Ты вчера глаз не отводил.       Юнги хотел было что-то ответить, но Чимин не даёт — легко перемещается и оказывается у него на бёдрах, устраиваясь верхом. Движение резкое, но в нём нет неловкости: только уверенность и искра, от которой в комнате становится теплее.       — Я хочу тебя сейчас, — говорит он почти шёпотом, но без просьбы в голосе — скорее как утверждение, как факт, который невозможно игнорировать. Пальцы медленно скользят по его плечам вниз, а взгляд цепляет и не отпускает. Юнги чуть прищуривается, ладони автоматически ложатся на его талию.       — Ты с утра опасен.       — Тогда не трать время зря, — Чимин наклоняется ниже, едва касаясь его губ, словно дразня, но не целуя по-настоящему.       Юнги мягко переворачивает их, уже сам нависая над младшим, глаза блестят игриво.       — Как скажешь, — отвечает он, шлёпнув его по бедру, затем встаёт с кровати и идёт к шкафу, оставляя Чимина на месте. — Поднимай свою задницу, малыш.       — Эй! — Чимин смеётся, садясь на кровать — Куда это ты? Не оставляй меня одного!       Юнги останавливается, оборачивается и ухмыляется, а Чимин встаёт и подходит, скользит ближе, подтягивая его обратно, словно говоря без слов: «Ты не уйдёшь, пока я не захочу».