Ненависть.

Бар "Ночные бабочки" сверкал неоновыми огнями, переливаясь розовыми и синими всполохами, будто гигантский светляк, застрявший среди городских улиц. По выходным здесь играли джаз, блюз, иногда что-то более дерзкое – гитары, саксофоны, томные голоса певиц, сливающиеся с гулом голосов. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь витражные окна, скользили по полированным дубовым столешницам, мягким бархатным диванам, оставляя золотистые блики на бокалах. Здесь было тепло, почти по-домашнему. Однако секреты есть у всех, даже у такого приличного с виду заведения. Подвал "Ночных бабочек" был другим миром – миром, где стирались имена, статусы и правила. Где дорогой алкоголь лился рекой, а густой дым сигар окутывал полумрак, скрывая лица. Где низкие потолки дрожали от басов, а ритм музыки бился в такт учащенному пульсу. Где в укромных уголках, за тяжелыми бархатными занавесями, на крепких дубовых столах рассыпались белые дорожки – немые свидетели ночных ритуалов. Но главной достопримечательностью подвала были они – танцовщицы. Их наряды сверкали, как крылья мотыльков, притягивая взгляды: кружевное белье, чулки с ажурными подвязками, туфли на высоких каблуках, от которых ноги казались бесконечно длинными. Губы – алые, вишневые, фиолетовые – оставляли следы на бокалах и в памяти. Они двигались с хищной грацией, зная цену каждому взгляду, каждому жесту. Здесь не было имен, только маски. Никаких обязательств – только правила игры. Сюда приходили те, кто хотел забыться. Те, кто хотел потерять своё имя и сдаться в объятья тьмы. Здесь можно было почувствовать себя богом – или рабом. Отдаться инстинктам, прикоснуться к запретному, утонуть в наслаждении так глубоко, что наутро хотелось вырвать эти воспоминания, как страницу из дневника. Но "Ночные бабочки" никогда не отпускали так просто. Каждого, кто переступал порог подвала, затягивало – снова и снова. Гермиона судорожно вдыхает белую дорожку, и мир мгновенно съезжает с привычной оси. Пальцы впиваются в кожаную обивку кресла, ногти оставляют полумесяцы на дорогом материале. Она зажмуривается, когда вакуумная тишина заполняет черепную коробку, вытесняя все мысли. Эйфория накатывает волной — сначала мурашки по спине, потом горячая дрожь в коленях, наконец — глухие удары сердца, отдающиеся в висках. Когда она открывает глаза, зрачки расширены настолько, что карие радужки почти не видны. Музыка доносится будто сквозь толщу воды — приглушенные басы, обрывки смеха. Танцпол полупуст. В дымном помещении мелькают силуэты: деловой костюм, прильнувший к обнаженной спине; запотевший бокал на краю стола; белые воротнички официантов, скользящие между столиков как призраки. Она откидывает голову на спинку кресла, ощущая, как кокаиновая волна медленно отступает, оставляя после себя лишь острое желание повторить. Страха нет. Ни капли. "Ночные бабочки" — место, где министры становятся клиентами, а клиенты — тенями. Здесь не задают вопросов, если ты платишь. Здесь не помнят лиц, если ты этого хочешь. Когда это начало Гермиона не скажет, но с точностью назовет причину по которой находится здесь. Музыка перетекает в новую мелодию — томную, обволакивающую, как шёлковый шарф вокруг горла. Головы гостей поворачиваются к танцполу с той медлительностью, какая бывает только под кайфом. Улыбки кривые, блуждающие, дыхание тяжёлое — кто-то затягивается сигаретой, кто-то прихлёбывает виски, а кто-то даже не открывается от стола, размазывая белый порошок. Гермиона с усилием отрывает спину от кресла. Тело сопротивляется, ватное и непослушное, но разум внезапно проясняется — на миг, на один хрустальный миг, будто кто-то протёр запотевшее стекло её сознания. На сцену выходят они. Пять силуэтов, скользящих как тени. Каблуки чуть ниже, движения чуть плавнее, украшения сверкают не вульгарно, а с холодным изяществом. Это не обычные девушки из подвала — в их поворотах, в том, как ломается свет на их бёдрах, есть что-то... другое. Музыка набухает, как синяк. Первая нота — они замирают. Вторая — руки взмывают вверх, будто ловят невидимые нити. Третья — бёдра рисуют восьмёрки, медленные, гипнотические. Гермиона непроизвольно прикусывает губу. В её крови бурлит кокаин, смешиваясь с алкоголем, но сейчас она чувствует каждое движение этих женщин так остро, будто они танцуют на её собственной коже. Расфокуссированный взгляд скользит по каждой, изучая изящный профиль в поисках нужной. Последняя слева. Пэнси Паркинсон. Её движения — это магия чистой воды. Каждый поворот запястья, каждый изгиб бедра — завораживающий ритм, против которого бессилен даже кокаин в её крови. Зелёные глаза сверкают сквозь дым, как два изумруда в темноте, манящие, обещающие... что? Пальцы впиваются в кожаную обивку, оставляя новые следы. Челюсть сжимается так сильно, что в висках пульсирует. Она хочет — нет, должна — встать, подойти, прикоснуться. Вцепиться в эти тонкие запястья, обвитые цепочками. Вдохнуть запах её кожи, смешанный с дорогими духами. Укусить то место, где ключица переходит в плечо, оставив след, который не сотрётся. Но она может только смотреть. Наблюдать, как Пэнси скользит между другими танцовщицами, её руки с лёгкостью обвивают чужие талии. Как её волосы, тёмные и блестящие, как крыло ворона, падают на плечи при каждом наклоне. Как её губы, алые без всякой помады, приоткрываются в полуулыбке — той самой, что сводила Гермиону с ума. Музыка ускоряется и Пэнси поворачивается к ней. В этот момент она понимает — никакие дорожки, никакой алкоголь не сравнятся с этим. С этим жгучим, невыносимым, восхитительным чувством. Гермиона откидывается в кресле, лениво помахивая рукой. Официант наклоняется, и её губы, обожжённые виски, почти касаются его уха. Шёпот — короткий, отрывистый. Пэнси следит за каждым движением, зелёные глаза сужаются до щелочек. Красный свет режет глаза, ядовитый и густой. Гермиона всегда ненавидела этот дешёвый романтизм — будто бордель притворяется театром. Но сейчас ей плевать. Потому что дверь скрипит, и из полумрака выплывает силуэт. — Грейнджер. — Голос Пэнси — лёд. Но глаза мутные, зрачки расширенные, пальцы дрожат, цепляясь за дверной косяк. — Паркинсон. — Гермиона поднимается, заслоняя собой стол. За её спиной — две аккуратные дорожки, белые, как следы на снегу. Тишина. Шаг. Ещё шаг. Расстояние между ними тает, как кокаин на столе. Губы Гермионы — покусанные, горячие. Пальцы — грубые, с мозолями от пергамента, но Пэнси не отстраняется. Наоборот: впивается ногтями в её шею, сжимает её волосы между пальцев, стонет прямо в рот, позволяя всё. Так было каждую неделю. Гермиона приходила. Сидела в углу. Пила виски. Смотрела. А потом — брала. Прижимала Пэнси к стене, к полу, к кровати — не важно. Кусала её губы, оставляя следы на бледной коже. Слушала, как та ругается сквозь стоны. И сейчас будет то же самое. Потому что это — их игра. Без правил. Без имён. Без обещаний. Только красный свет, горький вкус виски на губах и дрожь в пальцах, когда она наконец дотрагивается до Пэнси. Гермиона прижимает её к постели, чувствуя, как та дрожит под пальцами — не от страха, нет. От желания. — Пожалуйста... — Пэнси стонет, но тут же срывается на хриплый смех, когда Гермиона входит в неё резко, без предупреждения. Губы прижимаются к её шее, зубы впиваются в кожу, оставляя следы, которые завтра придётся скрывать. Гермиона дразнит— то замедляясь, то ускоряясь, то почти выходя, то снова погружаясь до конца. Так было всегда. Когда министерские отчёты сводили её с ума — она приходила сюда, чтобы сорвать злость на Пэнси. Когда её идеальная жизнь — карьера, семья, репутация — становилась удушающе-безупречной, она царапала спину Пэнси до крови, чтобы почувствовать что-то настоящее. А когда Пэнси давила на больное — находила слабые места, о которых никто не знал, — Гермиона затыкала её поцелуями, проталкивая язык глубже, глубже, пока та не переставала говорить. Пэнси была её грязным секретом. Тяжёлым. Колючим. Невыносимым. И тем более желанным из-за этого. — Ненавижу. — Пэнси выдыхает это слово на грани шёпота, её пальцы впиваются в каштановые волосы Гермионы, с силой оттягивая голову назад. Заставляя смотреть. — Любишь. — Гермиона хрипит в ответ, её руки медленно отрываются от чужого тела, но взгляд... Мутный, горячий, удушающий — Пэнси на миг кажется, что лучше бы умерла, чем снова поддалась этому. Но смерть не приходит. Вместо неё — прикосновения. Пальцы Гермионы скользят по ключицам Пэнси, очерчивая их с почти ласковой жестокостью. А потом — исчезают. Тепло отступает, оставляя за собой мурашки и пустоту. Стул противно скрипит, когда Гермиона отодвигается. Она наклоняется к столу, резко втягивает носом белую дорожку, зажмуривается — наслаждается. Пэнси заворачивается в плед, чувствуя, как дрожь всё ещё бежит по коже. Она садится на край кровати, наблюдая. Так всегда: молчание, взгляды, тела сплетённые в ярости, порошок на дубовым столе, расставание до субботы. Ни имён. Ни чувств. Только наличные на тумбочке и отчуждённость, гуще клубов сигаретного дыма. Пэнси ненавидит себя сильнее всего на свете за то, что считает дни до следующей субботы. За то, как её тело предательски тянется к этим рукам, которые причиняют боль лишь затем, чтобы потом заставить забыть о ней. Гермиона же ненавидит себя за невозможность уйти навсегда. За то, что каждый раз возвращается в этот прокуренный номер, будто заворожённая. Они тонут в этой ненависти, как в трясине - медленно, без борьбы. Позволяя яду просачиваться в кровь, отравляя каждый вздох, каждую мысль. Но когда наступает ночь, они снова здесь - разбиваясь друг о друга, как волны о скалы, находя в боли мимолётное спасение от самих себя.