Чёрт возьми Хаус!

После того поцелуя, что неожиданно случился в кабинете, Хаус изменился. Его привычная броня саркастического безразличия теперь давала трещину, сквозь которую просвечивала едва уловимая, опасная откровенность. Сарказм смешался с легкими, двусмысленными подколами и намеками, которые раньше были немыслимы. Он вставлял шутки с двойным смыслом в коридорах, на приеме у пациентов позволял себе ухмылку, явно намекая на их новые, тайные отношения, а в кафетерии делал едва заметные, но очень личные комментарии, от которых Уилсон краснел и невольно напрягался. Уилсон чувствовал себя словно в западне. Игривые и едва заметные публичные провокации Хауса вызывали в нем смесь яростного раздражения, глубокого смущения и тревоги. Ему претило, что интимный, личный момент словно выставлялся на всеобщее обозрение через слова, взгляды и полушутки. Он злился на Хауса за нарушение привычного порядка их отношений, и на себя — за то, что его сердце реагировало ярче и сильнее, чем он хотел бы. Эта злость парадоксально соседствовала с растущей привязанностью: поцелуй был взаимным, наполненным взаимным желанием, и теперь Уилсон не мог отрицать то, что его чувства стали намного глубже. В больнице становилось тихо. Коридоры постепенно пустели; тусклый свет на этажах гас один за другим, оставляя лишь легкие, холодные полосы отражения на полированном кафеле. Наступала ночь, и даже привычный гул вентиляции казался медленным и вязким. В кабинете онколога горела только настольная лампа, отбрасывая мягкие, желтые тени на аккуратно сложенные книги, стопки бумаг и медицинские папки. Воздух был плотным, слегка пропитанным запахом старой бумаги и кофе, а также едва уловимым, но безошибочно узнаваемым ароматом самого Хауса — смесью шампуня и легкой терпкости, вызывающей странное, тревожное тепло в груди Уилсона. Уилсон сидел за столом, слегка наклонившись, и почти механически перекатывал карандаш между пальцами, будто пытаясь удержать мысли от рассеивания. Его взгляд то скользил по страницам, то бесцельно упирался в лампу. Вдруг дверь распахнулась без стука. Хаус вошёл как всегда — слишком уверенно, с легкой надменностью, словно кабинет онколога всегда был его личной территорией. Трость глухо стукнула о пол, и кресло напротив Уилсона резко скрипнуло, когда он сел. — Дверь у тебя для красоты, Джимми? Или это символ твоей наивной открытости миру? — его голос был ровным, почти шутливым, но глаза приковывали Уилсона слишком долго, слишком претенциозно. — Это символ того, что некоторые знают, что такое стук, — устало ответил Уилсон, отложив карандаш и сжав пальцы на поверхности стола. — Но, очевидно, не ты. Хаус позволил себе легкую, мимолетную ухмылку, но она быстро исчезла, оставив лишь напряженное внимание. Несколько секунд повисла тишина; слышно было, как вентилятор лениво гонит воздух, и каждое дыхание казалось громче обычного. — Ты ведёшь себя слишком неосторожно, — наконец сказал Уилсон, скрестив руки. Он выпрямился в кресле, плечи слегка напряжены. — В кафетерии. В коридорах. Даже в кабинете Кадди. — А что? — Хаус слегка склонил голову, глаза блестели в мягком свете лампы. — Мистер Правильность боится щекотки адреналина? — Мне не нравится чувствовать себя подростком, которого вот-вот поймают, — резко ответил Уилсон, не отводя взгляд. Его плечи дрогнули. — Я не хочу, чтобы это превратилось в цирковое представление на весь «Принстон-Плейнсборо». Хаус медленно изогнул бровь, театрально облокотившись на трость. Его взгляд обжигал, сканируя каждую черту лица Уилсона. — Значит, ты боишься слухов? Или боишься признать, что тебе есть что скрывать? Уилсон глубоко вдохнул, чувствуя, как грудная клетка сжимается. — Я боюсь, что у нас и без того слишком сложные жизни, чтобы превращать всё это… — он замялся, голос дрогнул, — в публичное шоу. Хаус смотрел на него без привычной маски сарказма. Усмешка медленно сползла, обнажая странную, тихую серьёзность. Его трость скользнула по полу, а глаза оставались прикованными к лицу Уилсона. Он медленно протянул руку через стол. Ладонь Хауса опустилась поверх ладони Уилсона: теплая, твёрдая, словно готовая одновременно поддержать и удержать. — Если хочешь — держи это в секрете. Но не прячься от меня. Уилсон почувствовал, как дрожь пробежала по пальцам и предплечью. Он глубоко вдохнул, его взгляд скользнул по руке Хауса, и на мгновение дыхание замерло. Медленно, осторожно, он сжал руку в ответ, и этого простого прикосновения оказалось достаточно, чтобы воздух вокруг них загустел от напряжения. Рука Хауса всё ещё лежала на ладони Уилсона, тяжёлая, теплая, и сама сила его присутствия передавалась через это прикосновение. Уилсон ощущал каждое мгновение: легкое покалывание от контакта, тепло, которое медленно растекалось по предплечью, и странную дрожь, что сжимала грудную клетку. Он должен был убрать руку, почувствовать дистанцию, но не мог — это маленькое касание удерживало его, приковывало к реальности. Сердце билось неровно, каждый удар отдавался в висках. — Знаешь, Джимми…— голос Хауса прозвучал мягко, без привычной иронии, — ты ужасно скучный, когда пытаешься быть правильным. Уилсон резко поднял глаза, собираясь ответить колкостью, но слова застряли в горле. Хаус уже медленно встал, его движения были уверенными, размеренными, но в них была необычная грация и напряженная откровенность. Он обогнул стол и теперь стоял совсем рядом, смотря сверху вниз. В его глазах не было насмешки — только плотная уверенность и искренность, которую Уилсон не ожидал увидеть. — Хаус… — выдохнул он. Попытка предупредить прозвучала слабее протеста. — Что? — Хаус слегка наклонился к нему, сокращая последнее расстояние. Запах его парфюма смешался с запахом бумаги и тепла лампы. — Боишься, что кто-то войдёт? Уилсон почувствовал, как грудная клетка сжалась, будто стало не хватать воздуха. Все вокруг — кабинет, лампа, тени — казалось чужим и неправильным, а этот момент — слишком настоящим. Он ощутил, как пальцы Хауса осторожно скользнули по его щеке, легкое, тёплое давление, почти нежное. Это было слишком интимно, невозможно игнорировать. — Грег… — выдохнул он. В этом звуке было больше капитуляции, чем мольбы. Губы Хауса коснулись его. Сначала осторожно, едва заметно, затем — настойчиво, горячо, словно он ждал этого момента много лет. Уилсон вместо того, чтобы отстраниться, сжал ткань рубашки Хауса в кулаке, словно пытаясь удержать и момент, и его самого. Поцелуй углубился, медленный, требовательный, и в этот миг исчезли все страхи и правила. Осталось только тепло губ, дыхание, удушающая близость. Каждое движение Хауса обволакивало Уилсона, создавая странное чувство безопасности и жгучего возбуждения. Хаус слегка отстранился, их дыхание смешалось, едва слышимое и хриплое. Он провёл взглядом по лицу Уилсона, губы слегка приоткрыты, глаза блестят. Почти шепотом, скользя губами вдоль линии челюсти: — Вот видишь. Никаких зрителей. Только мы. Уилсон закрыл глаза, глубоко вдохнул, и инстинктивно снова потянулся к нему. Его пальцы нашли шею Хауса, руки осторожно обвили плечи, тело наклонилось ближе. В этот момент всё запретное исчезло. Невозможно было спрятаться, отступить — можно было лишь раствориться в этом тягучем присутствии. Тело Хауса оставалось близко, слишком близко, чтобы Уилсон мог сохранять привычную дистанцию. Их дыхание смешалось, создавая собственный, тяжёлый, осязаемый ритм. Уилсон чувствовал, как каждая часть его тела реагирует: плечи напряглись, а ладони непроизвольно нашли его руки, скользя вверх, чтобы ощутить прикосновение полностью. Пальцы Хауса легли на талию Уилсона, настойчиво, и это простое давление заставило сердце биться быстрее, а сознание наполнилось электрическим напряжением. — Ты знаешь, Джимми… — хрипло проговорил Хаус, скользя взглядом по губам Уилсона. — Ты выглядишь слишком... сдавшимся. Уилсон сжал пальцы Хауса в своих, чуть наклонив голову. Волосы Хауса слегка коснулись щёки. Уилсон ощутил, как его сердце подпрыгнуло в груди, дыхание участилось, и все разумные доводы сгорели. Хаус провёл рукой по спине Уилсона, медленное, дразнящее движение пальцев вдоль линии рубашки. Уилсон почувствовал, как эта невидимая нить тянет его ближе, к телу, к теплу, к запаху. Каждый вдох был полон запаха Хауса — резкости лекарств и теплого человеческого тела, которую невозможно было игнорировать. — Так далеко… — пробормотал Хаус, губами почти касаясь мочки уха Уилсона, — и всё же ты не можешь оттолкнуть меня. Уилсон дёрнулся, пытаясь отступить, но пальцы Хауса на его талии крепко удержали его. Тело выпрямилось, плечи дрожали от напряжения, а руки сами сползли выше, инстинктивно, к груди Хауса. Их взгляды снова встретились — и в этих глазах читалась смесь желания, любопытства и опасного предела.Это разумное пожелание. И Уилсон, наконец, позволил себе это мгновение. Его руки обвили Хауса, пальцы впились в ткань рубашки, а тело почти прилипло к нему. Каждый вдох был перегружен жаром, каждым едва заметным движением Хаус отвечал тем же: легкое нажатие бедром, пальцы, скользящие по запястьям, по спине, хриплый шепот. Уилсон нетерпеливо принялся за пуговицы. Руки, которые ещё минуту назад держали карандаш, теперь дрожащими пальцами расстегивали рубашку Хауса, открывая вид на его грудь. Они оба не скрывали очевидного возбуждения, которое плотным бугорком проступало под тканью брюк. Хаус самодовольно улыбнулся, осматривая своего онколога с открыто похотливым взглядом, в котором, однако, была неожиданная нежность. — Хаус... — произнёс Уилсон, голос его был густым от внезапного прилива крови, и притянул Грегори к себе, ощущая ладонями линию его талии. Их губы сплелись в мягком, но жадном поцелуе. В этот раз не было ни спешки, ни сдерживания. Языки аккуратно, но настойчиво исследовали эту новую, опасную территорию. Хаус глубоко вдохнул, его рука скользнула вниз, находя искомое, и осторожно надавила на плотный бугорок Уилсона, проводя пальцем вдоль всей длины. Онколог тихо застонал, прижимаясь ближе, пальцы на теле Хауса нервно сжались. Уилсон почувствовал ответное, горячее давление внизу живота. Он опустил взгляд и увидел тяжёлый стояк Хауса, который прижимался к его собственному, смешивая тепло их тел. Они выдохнули почти синхронно, а Хаус, погружённый в возбуждение, осторожно приоткрыл ширинку онколога и медленно освободил его. Затем Грег нетерпеливым движением приспустил свои брюки, и их члены прикоснулись друг к другу, сразу смешивая первые капли предсеменного выделения. Это было слишком, слишком интимно для этого кабинета, и в то же время единственно правильно. Уилсон, не желая терять ни секунды, взял два члена вместе в свою руку и начал медленные, тягучие движения вверх и вниз. Он смотрел на Хауса, который оперся подбородком об его плечо, тихо, прерывисто постанывая прямо в кожу. — Чёрт, Джимми... Ты – слишком... — пролепетал Хаус. Он аккуратно поцеловал нежную кожу на выбритой шее Уилсона, затем приоткрыл рот, слегка засасывая её, чтобы оставить яркий, заметный засос. Уилсон был полностью поглощён моментом и не придал этому значения. Он ускорил темп, и они вдвоем стремительно приближались к пику. Хаус продолжал терзать шею онколога, скользя мокрыми поцелуями, иногда спускаясь к ключице, усиливая ощущение запретного и острого наслаждения. После пары напряженных, электрических мгновений, они издавая глухие стоны, кончили почти вместе, хотя Хаус, не в силах сдержать внезапного, захватывающего оргазма, сделал это первым. Семя горячей струёй заляпало докторский халат Уилсона и несколько капель попало на край стола, напоминая о внезапной, дикой страсти. Оба тяжело пытались отдышаться, их взгляды встретились — смесь стыда, торжества и глубокой привязанности. — Чёрт возьми, Хаус... — тихо выдохнул онколог, едва заметно улыбаясь. Он нежно провёл рукой по колючей щетине Хауса, прижал его к себе и оставил нежный, обещающий поцелуй на его губах. Уилсон нехотя отстранился, его голова слегка кружилась от адреналина и внезапной разрядки. Он попытался привести дыхание в норму и осознал абсурдность ситуации: его докторский халат испачкан, на шее — очевидный засос, а они сидят в кабинете онколога, который в любой момент может быть открыт Кадди или медсестрой. Хаус тяжело опирался на стол, его прерывистое дыхание успокаивалось. Он окинул Уилсона медленным, оценивающим взглядом, в котором больше не было иронии, а была лишь плотная, тяжёлая откровенность. — Теперь тебе придётся выбросить этот халат, Джимми, — хрипло усмехнулся Хаус, медленно натягивая брюки. Его голос звучал огрубевшим и слишком интимным для обычного разговора. Уилсон молча потянулся за салфетками, пытаясь вытереть стол и привести себя в порядок. Он чувствовал, как смущение накрывает его новой волной, но теперь оно смешивалось с неизбежностью и странным, тёплым удовлетворением. Он поднял глаза на Хауса, который уже захромал к двери, подбирая трость. — И... что теперь? — Тихий вопрос Уилсона прозвучал в тишине, словно нерешительный выстрел. Хаус остановился, не оборачиваясь. Он на мгновение замер у приоткрытой двери, сквозь которую проникал холодный свет ночного коридора. — Теперь, Джимми, — сказал он, его голос был ровным, почти деловым, но с глубоким подтекстом, — теперь ты знаешь, что это такое. И ты знаешь, что это не исчезнет от того, что ты попытаешься спрятать это под ворохом бумаг. Увидимся завтра. Он, не дожидаясь ответа, вышел, и дверь тихо закрылась, оставив Уилсона одного в разобранном кабинете. Онколог глубоко вдохнул, проводя рукой по волосам. Засос на его шее пульсировал, и он знал, что завтрашний день в "Принстон-Плей нсборо" начнётся совершенно иначе. Он понял: он не просто потерял контроль. Он отдал его.