Нас бьют — мы летаем

      Антон не любил боль. Испытав за всю свою ещё небольшую жизнь достаточное количество упрёков и надругательств во всех их проявлениях, юный Тоша понял, что лучшая защита от любой боли, будь то физической или моральной, в данном случае — просто банальное самообладание с отсутствием какого-то либо контакта с обидчиками. Постоянный самоконтроль и ожесточённость к самому себе, — великодушное спасибо матери с бесконечными доёбами, — дали знать слишком рано, едва ли не в десять лет. А сейчас ему уже пятнадцать, исполнилось относительно недавно. И то был самый ничтожный день рождения в его жизни.       Роман же наоборот, жил этой самой болью. Жил, живёт и будет жить, наверное, ещё дохуя времени. Опять-таки, спасибо родителям; в особенности отцу, клявшемуся сыну в том, что не бросит, что будет наставлять на путь истинный в любом случае. Великий облом. Проебался ты, папенька, загремел на пятнашку; но, с другой стороны, туда тебе и дорога. Нечего было руки распускать на жену и родного сына. Маманя тоже хорошо поступила, — в город мотанула, напиздев откровенную ложь о том, что тоже не бросит. Ебанашка. Оба, нахуй. Предатели и вероломы. А он в вас верил.       Снег падал медленно, хлопьями, прилипая к оконному стеклу и мгновенно тая. Антон наблюдал за ним, сидя за столом в своей комнате. Уроки были сделаны, но вставать не хотелось. За стенами их ветхого особняка, с первого этажа слышались нечеловеческие вопли, сдобренные матами, — мама снова ругалась с кем-то по телефону. Её крик прорывался сквозь пелену второго этажа, как трещина в бетоне, и каждый новый упрёк в адрес невидимого собеседника эхом отдавался в голове Антона. Он сжал кулаки, чувствуя, как отросшие, но весьма ухоженные, ногти впиваются в ладони. Самообладание — вот что спасало его, превращая его в ледяную статую, недоступную для чужой боли. Завтра в школу. Снова видеть этих уродов, которые не упустят возможности задеть его. Снова выслушивать их шутки, которые давно перестали быть смешными. Снова Ромка…       Мысль о Роме пронеслась, как лезвие, заставляя Антона отдёрнуть руку от стола. Ему не хотелось думать о нём. О человеке, который казался такой же ледяной статуей, как и он сам. Только Рома не прятался за самообладанием, а словно наслаждался болью, причиняемой другим. Он был как хищник, который чувствует слабость жертвы и набрасывается на неё. А Антон был его любимой жертвой.

***

      Рома сидел на подоконнике, куря дешёвые сигареты. Едкий дым щипал глаза, но он не обращал на это внимания. Ему нравилось это ощущение — как будто боль очищала его. Отцовские уроки он усвоил навсегда: если не ты, то тебя. Он видел в этом мире только волков и овец, и ему не хотелось быть овцой. Эта роль была занята его напарником по мелкому хулиганству, — Бяшкой Будаевым, любимым барашком.       С тех пор как его родителей не стало в его жизни, Рома понял, что единственный способ выжить — это стать самым сильным. У него не было никого, кроме тётки по линии отца, которая его не очень-то и жаловала, вечно упрекая нерадивого племянника в его причастности к бегству своей невестки и заключению под стражу родного брата. Он чувствовал себя одиноким воином на поле боя, и каждый день был для него битвой. С тёткой, с внутренними демонами, с учителями… С Тохой, наконец.       Тоха, блять.       Роман смахнул со щеки растаявшую снежинку, поскольку окно было открыто настежь, и снежные массы врывались в его жилище, абсолютно никого не щадя; затушив сигарету в пепельнице тёти, — своей у мальчишки не было, шатен посмотрел на улицу. Завтра в школу. Снова видеть этого «Тошу-тихоню». Ромка не понимал Антона. Он был таким слабым, таким беззащитным. Хотелось дотронуться до него; но не чтобы сделать больно, а чтобы понять, почему он такой.       Чёртов заяц.       Антон был для Ромы загадкой, которую ему не терпелось разгадать. Он не реагировал на его провокации, не поддавался на его уловки. Его равнодушие было вызовом для Ромы, который привык видеть в глазах людей страх или ненависть. Но в глазах Антона не было ничего, кроме пустоты. И это бесило Рому больше всего.

***

      На следующий день, едва переступив порог школы, Антон услышал знакомый голос:       — О, а вот и наш Тоша! Где пропадал, брат? Антон сделал вид, что не слышит. Он шёл прямо, не обращая внимания на Рому и его свиту. Но Рома не собирался так просто сдаваться. Он схватил Антона за плечо и резко развернул к себе.       — Тебе что, не сказали, как себя вести, когда с тобой разговаривают?       — Что тебе нужно, Ром? — голос Антона был ровным и безэмоциональным.       — А что мне нужно? — шатен горько усмехнулся. — Я всего лишь хотел поздороваться со своим хорошим другом! Антон отвёл взгляд. Он не хотел смотреть в глаза Роме, потому что знал, что увидит там только жестокость и насмешку.       — Отпусти меня, Пятифанов, — сказал он, пытаясь высвободиться.       — И что ты сделаешь, если я не отпущу? — Рома наклонился ближе, его дыхание опалило ухо Антона. — Поплачешь, как маленькая девочка? Мамочке пожалуешься, прямо как Екатеринка-в-жопе-хуинка? Антон вздрогнул. Эти слова были как удар. Он поднял глаза на Рому и в его взгляде мелькнул едва уловимый огонёк. Рома заметил это. Он опустил руку и отступил на шаг.       — Ладно, иди, Заяц, — сказал он, разочарованно качнув головой. — Сегодня я добрый. Антон поспешно ушёл. Рома смотрел ему вслед. Он не мог понять, что произошло. Почему он отпустил его? Почему в его взгляде появилось это… что-то? Рома ощутил странное чувство, которое он не мог объяснить. Это было нечто большее, чем просто желание причинить боль. Это было… любопытство. Он хотел узнать, что скрывается за этой ледяной маской, за этим равнодушным взглядом. И он был готов пойти на что угодно, чтобы разгадать эту тайну.       После того, как прозвенел последний звонок, Антон неспешно собрал учебники. За окном уже смеркалось, и в школьном коридоре было непривычно тихо. Он не любил это время, когда все уже разошлись, а он оставался один. Ему казалось, что стены школы давили на него, как бетонные плиты. Он хотел поскорее выбраться на улицу, где хоть на мгновение можно было почувствовать себя свободным. И тут он услышал шаги. Сердце Антона сжалось. Он узнал эту походку, тяжёлую и уверенную. По спине пробежал холодок. Рома. Зачем он здесь? Он же вроде ушёл.       — Не торопись, Антошка, — голос Ромы прозвучал прямо за спиной Антона. — Я хотел с тобой поговорить. Антон медленно повернулся. Рома стоял, прислонившись к стене, скрестив руки на груди. Его взгляд был нечитаемым.       — О чём? — спросил Антон.       — О жизни, — усмехнулся Рома. — Знаешь, я тут подумал… Ты ведь умный. Зачем тебе этот десятый класс? Чтобы твои родители могли потом хвастаться перед соседями? Антон сжал кулаки. Этот разговор был слишком личным. Он не хотел, чтобы кто-то, а тем более Рома, касался его жизни.       — Это не твоё дело, — ответил он, стараясь говорить как можно спокойнее.       — Не моё, — Рома кивнул, — но я всё равно тебе скажу. Запомни, Тоша, жизнь — это не только оценки. Ты думаешь, получишь красный диплом, и все твои проблемы исчезнут? Нет. Они только начнутся. Ты станешь удобным. Удобным для всех: для родителей, для учителей, для государства. А сам-то ты что будешь делать? Жить чужими мечтами? Антон смотрел на Рому, и его слова проникали в самую душу. Он не мог понять, почему Рома говорил всё это. Неужели он хотел ему помочь? Или это очередная игра, очередная попытка задеть его?       — Ты меня не знаешь, — тихо сказал Антон, пряча взгляд.       — Зато я знаю таких, как ты, — Рома оттолкнулся от стены и подошёл ближе. — Забитых, затравленных, но с огоньком внутри. Их дохуя в этом блядском мире, Петров. Я его увидел сегодня утром. Тот огонёк, который ты так тщательно прячешь. Антон отвёл взгляд. Рома был слишком близко. Его запах, смесь табака и дешёвого одеколона, одурманивал. Антон почувствовал, как его сердцебиение учащается.       — Не нужно тебе это, — сказал Рома, почти шёпотом. — Не нужно тебе идти в десятый. Ты ведь сам этого не хочешь. Тебя родители заставляют, верно? Антон молчал. Рома был прав. Он не хотел. Они оба мечтали о свободе; о том, чтобы уехать из этого проклятого посёлка и начать новую жизнь. Но Антон не мог предать родителей, поскольку был обязан им. Да и Москву стрёмно было возвращаться… после всего, что папенька его там натворил. Петров-средний был обязан быть послушным; удобным, мать его дери. Рома протянул руку и коснулся щеки Антона. Холодный и грубый палец очертил его скулу. Антон вздрогнул.       — Не бойся, Тоша, — сказал Рома. — Если ты сам не изменишь свою жизнь, никто за тебя этого не сделает. Я знаю, о чём говорю. Рома убрал руку. Он смотрел на Антона, и в его глазах больше не было привычной насмешки. Была лишь усталость, будто он нёс на своих плечах невидимый, но невыносимо тяжёлый груз.       — Знаешь, — начал он тихо, — я однажды видел, как она говорила с ним. С одним из этих… «удобных». Она так на него смотрела, как будто он был единственным, кто её понимает. И я понял, что в её глазах я никто. Я — никто, потому что я не такой, как они. Не такой, как ты. Я — Рома, который всегда дерётся, всегда кричит, всегда… причиняет боль. А она хотела бы быть рядом с кем-то, кто никогда её не ранит. Рома умолк, будто ему стало тяжело дышать. Он отвернулся от Антона, уставившись в тупик коридора, где уже почти не было света.       — А я… я не знаю, как иначе, — его голос стал ещё тише, шатен заговорил почти шёпотом, леденящим душу грешного девятиклассника. — Я не знаю, как жить по-другому. Меня так воспитали. Мне показали, что жизнь — это боль, и что единственный способ не быть униженным — это унижать самому. Я думал, это сила. Думал, что только так и можно выжить. А потом увидел её… Полину. И понял, что она видит во мне только чудовище. Все меня, блять, бросают. Заебали. И ты туда же, падла… как не пацан, ей-богу. Антон слушал его, и его сердце бешено колотилось. Впервые он видел Рому таким. Неуверенным. Уязвимым. Слова, которые он услышал, были так похожи на его собственные мысли. Только если Антон прятал свою боль, то Рома выставлял её напоказ, раня других и себя самого.       — Она думает, что я монстр, — Рома снова повернулся к нему. — А ты, Тоша? Что ты думаешь? Антон не знал, что ответить. В его голове смешались все мысли: страх, удивление, и что-то ещё, что-то новое, тёплое и непонятное. Он смотрел на Рому, на его растрепанные волосы, на усталое лицо, на синяки на костяшках пальцев, и не мог произнести ни слова. Рома, видимо, принял его молчание за ответ. Он криво усмехнулся и отступил на шаг.       — Вот и всё, — буркнул он, и в его голосе прозвучала нотка горечи. — Видишь? Все думают одинаково. А я думал, ты другой… Ну да ладно. Забудь, что я тебе говорил. Я просто устал. Он развернулся и пошёл прочь, растворяясь в темноте школьного коридора. Антон остался стоять один, вдыхая запах табака и дешёвого одеколона, который до сих пор витал в воздухе. Он смотрел в ту сторону, куда ушёл Рома, и в его голове звучали его слова.       «Я думал, ты другой». Эти слова были как вызов, как обещание. И Антон понял, что его жизнь уже не будет прежней.       Антон резко отпрянул от двери, будто обжёгся. Дымный, горький запах Ромы всё ещё витал в воздухе, смешиваясь с запахом школьной столовки. И вдруг этот запах сменился другим. Нежным, тонким, похожим на ежевику. Антон знал этот аромат. Он принадлежал Полине.       «Антош…» — её голос прозвучал в его голове, такой же мягкий и тихий, как всегда. — «Не бойся его». Антон вздрогнул. Нет, это неправда. Он просто устал. Он так устал от всего этого. От школы, от родителей, от Ромы, от своей собственной боли. Ему показалось, что он слышит её голос. Но ведь это невозможно. Беловолосый медленно опустился на пол, прижавшись спиной к холодной стене. Полина Морозова была мертва. Он сам видел её на похоронах. Застывшую, с восковым лицом, с руками, сложенными на груди. Ему тогда казалось, что она спит. Но он знал, что она никогда уже не проснётся. Он не смог заставить себя прийти в дом девушки, чтобы попрощаться с её бренным тленом; так сказать, по горячим следам, пока её труп медленно, но верно остывал, представляя взору Харитона, любящего по-своему дедушки, кровавое месиво с обилием колото-резанных ран вдоль и поперёк нежного тела юной самоубийцы. Вместо этого бедный Антоша спрятался у себя в комнате на втором этаже и плакал. Плакал в подушку, чтобы никто не услышал. Полина была единственной, кто понимал его. Он знал, что она тоже страдает, но думал, что они справятся вместе. Он ошибся. Слёзы невольно хлынули из зелёных глаз, оставляя на щеках горячие дорожки. Они с Полиной были похожи. Они оба были чужими в этом мире. Он — из-за своих родителей, которые хотели слепить из него идеального сына, а она — из-за деда, который её бил и унижал. Но она была сильнее. Она выбрала свой путь, пусть и такой страшный. Всё-таки наложила на себя руки, в тайне от дедушки, изрезав всё своё хрупкое тело кухонным ножом; как и обещала тогда, в тот ужасный вечер истерического припадка. Она хотела сбежать от проблем. И ей это удалось наконец-то. Спасти не смогли. Да и пытались ли? Ни для кого не секрет, что фельдшера в посёлке — хуйня, даже за определённую плату спешить не станут. Выродки.       «Не слушай его, — прошептал голос Полины на подкорке сознания. — Он просто запуган. Ему больно. Как и тебе». Тоша поднял голову. Он не мог понять, почему Полина говорит ему это. Рома причинил ему столько боли, столько унижений. А она… она просит его не слушать его? Кажется, у девятиклассника Петрова появился свой персональный ангел-хранитель, после, разумеется, солнечной Олечки, которая вот-вот должна была вернуться с продлёнки.       «Я не хочу, чтобы ты был таким, как он, — снова прозвучал её голос. — Ты другой, Антош. Ты лучше». Внезапно Антона осенило. Он поднялся с пола и побежал. Он бежал, не разбирая дороги. Он должен был найти Рому. Должен был сказать ему, что он не одинок. Что есть кто-то, кто его понимает. Впервые в жизни Антон не чувствовал себя жертвой. Впервые он сам хотел помочь.       Антон вбежал в холл школы, и тут же его остановила маленькая, хрупкая фигурка. Его сестрёнка, Оля, с огромным бантом в светлых волосах. Её глаза, такие же зелёные, как у него, были полны надежды и какой-то детской, наивной веры.       — Тоша, — прошептала она, — ты так долго, я уже заждалась. Я думала, ты ушёл и оставил меня одну. Антон виновато опустил глаза. Он совсем забыл про неё. Его голова была забита Ромой, его словами, и голосом Полины, которая невидимо стояла за его плечом, подталкивая его в спину.       — Оль, прости, — сказал он. — Я… Мне нужно кое-куда сходить. С другом. Ты не могла бы… пойти домой сама? Ты уже большая. Я… Мне просто очень нужно. Оля хитро прищурилась, её губы надулись. Она редко видела брата таким взволнованным. Обычно он был спокойным, тихим; как пруд, в котором ничто не отражается. А сейчас он был похож на океан во время шторма.       — Ну, хоть ты в меня веришь, — тихо усмехнулась она. — Но мне немного страшно, Тош. Не хочу одна. Давай вместе к другу пойдём? Она хихикнула, и Антон почувствовал, как сердце у него сжалось. Он представил, как его сестрёнка, светлая, чистая, наивная, стоит рядом с Ромой. С тем Ромой, который дышит табаком и пахнет чужой болью. Тем Ромой, который научил его ненавидеть мир, и сам, кажется, ненавидит его всем сердцем. Нет. Он не мог этого допустить. Он не мог позволить, чтобы Оля увидела этот мрак, в котором живёт Рома. И в котором так долго жил и он сам.       — Нет, Оль, — твёрдо сказал он. — Я не могу. И тебе нельзя. Это… это не самый лучший мой друг. Я… Я сам разберусь. А ты иди домой. Ты сможешь. Я верю в тебя. Оля кивнула, в её глазах мелькнуло разочарование, но она не стала спорить. Она обняла брата, и Антон почувствовал, как её тёплые, маленькие ручки обвивают его шею.       — Я пойду, Тош. Только ты… ты будь осторожен. Хорошо? Своей заботой десятилетняя девочка напомнила брату Полину, которая до последнего была с ним, оберегая от внешнего мира. Не мать. Именно Полиночку, его горячо любимую одноклассницу, погрязшую в собственных кошмарах и так и не нашедшую здравого смысла в этой насквозь прогнившей системе.       Он кивнул, и она побежала прочь, растворяясь в толпе учеников. Антон смотрел ей вслед, пока её маленькая фигурка не исчезла за дверью. И тогда он повернулся и пошёл. Он шёл в сторону, в которую убежал Рома. Он знал, что он должен сделать. Он должен был понять Рому, принять его и помочь ему. Помочь ему выбраться из этого мрака. Это было его единственное спасение. И, может быть, спасение Ромы тоже.       Зеленоглазый вышел на задний двор школы. Запах табака и сырости ударил в нос. Рома стоял, прислонившись к кирпичной стене, ссутулив плечи. Рядом с ним, подбоченившись, стоял Бяша, и они курили одну сигарету на двоих. Издержки малоимущих. Дым клубился вокруг их голов, скрывая их лица. Антон сделал шаг, потом ещё один. Он не знал, что скажет, но знал, что ему нужно сделать. Он должен был понять Рому, принять его и помочь ему. Помочь ему выбраться из этого мрака, в котором он так давно живёт. Глаза неприятно защипало, — но Петров так и не разобрал, от чего именно, — то ли дымной пеленой застилало так, что нихуяшеньки не видно было даже через очки; то ли предательские слёзы, смешанные с горечью табака, выступили на его юношеском лице. Снова, блять. Сколько можно?! Видела бы Катя — вмиг растрезвонила всем в округе, что Петров, ученик девятого «В», — плакса. Иди ты, Катенька… подальше. К маме.       Ромка поднял голову, и его взгляд скользнул по Антону. Он не удивился. Он просто ждал. Его глаза были пустыми и уставшими. Он казался таким одиноким, таким потерянным. Бяша улыбнулся и протянул руку.       — Зайцик, давай, иди сюда. Ты не замёрз? Мы тут здали тебя, на. Антон посмотрел на него. Он не мог понять, почему Бяша так тепло к нему относится. Он ведь был другом Ромки, а Рома всегда был жесток с ним. Но сейчас он казался совсем другим.       — Я… — начал Антон, но Рома оборвал его.       — Что тебе нужно, Тошенька? — его голос был тихим, но в нём была такая боль, что сердце Антона сжалось. Будто с ним сейчас разговорила сама Морозова, предмет его раннего поклонения и взаимной симпатии. — Что ты хочешь от меня? Я же сказал тебе, забудь. Антон подошёл ближе и посмотрел ему в глаза.       — Я так больше не могу, Рома. Я… Я хочу тебе помочь. Ромка усмехнулся, отбросив в сторону ничтожно маленький, непригодный для курения, бычок.       — Помочь? — он горько засмеялся. — Мне никто не может помочь. Ни ты, ни твоя Полина, — никто. Нихуя вы мне не поможете, сопляки. Антон вздрогнул. Рома не знал, что Полина умерла, что она теперь была его ангелом-хранителем. Но он знал, что Рома тоже видит её. Что она приходила к нему. Что она пыталась ему помочь тайно, полностью исчезнув с радаров, утонув в мрачной лесополосе. Иногда Пятифанову даже казалось, что Поля, как и другие дети, тоже пропала бесследно, просто менты ещё не кинулись её искать и не развесили ориентировки.       — Ты не один, Рома, — тихо сказал Антон. — Ты не один. Я… Я здесь. Я хочу тебе помочь. Я не брошу тебя. Хотя бы… подтянуть по учёбе. Это ведь крайне важно перед выпуском, помнишь?       Бурятёнок заржал, пихая товарища в бок. Все трое прекрасно помнили слова Лилии Павловны об обязательной сдаче экзаменов и сводной аттестации, — для тех, кто решит отдать себя на растерзание десятого класса с физико-математическим уклоном это было особенно важно. Ромка молчал. Он просто смотрел на Антона, и его шоколадные глаза, обычно полные жестокости, теперь были полны слёз, тщательно сдерживаемых все эти долгие годы. Он чувствовал, как его ледяной панцирь трескается, как он тает под тёплым взглядом Антона, который, по сути, был его плотью и кровью, его идеалом и даже идолом. Как… Полинка, его давняя пассия, была таковой для самого Петрова.       — Спасибо, — прошептал он, и его голос дрогнул, а пересохшие губы расплылись в еле заметной, — но не для беловолосого, — улыбке. — Спасибо, Тоша.

Ты плыл в небесах, но был спущен на землю,

И раненый в сердце мечтаешь стать целью;

Но эта уловка всем битым знакома -

В любви без страховки живут миллионы.

Миллионы… »