Серые ромашки

Город был серым, липким и душным даже осенью. Воздух пах мокрым асфальтом и чем-то ржавым, словно сам металл в этой части мира давно устал.  Субин шагал по узкой улице, опустив голову. Его волосы — дёшево обесцвеченные, жёсткие от дешёвого шампуня — цеплялись за капюшон старой куртки. Куртка была вся в мелких нашивках, кое-где прорванная, с чужими швами и его собственными корявыми попытками заштопать дыры. В руках Чхве держал открытую пачку вишнёвых сигарет, запах которых смешивался с сыростью вечера. Субин вытащил одну, зажал в зубах и прикурил — дым ударил в горло, терпкий и сладковатый. 

Спрятаться за резкой вишнёвой завесой от всего мира. Глупо? Гениально? 

Ёнджун уже ждал его у закусочной — крошечное заведение с облупленной вывеской и мутными окнами. Его было невозможно не заметить: выцветшие розово-красные волосы торчали в разные стороны, в ушах блестел пирсинг, а на шее — старая татуировка, словно нарисованная кем-то в полусне. Кроссовки на массивной платформе глухо стучали по асфальту, когда Чхве нервно перебирал ногой. На столике рядом с ним стояла пластиковая коробка с лапшой быстрого приготовления. Пар ещё поднимался, запах был острый, пряный, с той дешёвой жгучестью, которая оставляет след во рту слишком надолго. Ёнджун ел палочками, не спеша, глядя в сторону. Глаза Чхве ожили, когда он заметил Субина. — Ты опоздал, — сказал он, голос будто бы обвинял, но в интонации слышалась привычная тревога-колыбель. Субин сел рядом, стряхнул пепел в грязную банку из-под энергетика. — Я задержался, — коротко. Ёнджун молча подвинул к нему ещё одну коробку лапши. Субин взял её, открыл крышку — горячий пар сразу же ударил в лицо. Внутри пряная красная жижа и извивающиеся, жирные лапшинки. Чхве зачерпнул палочками, обжёг язык, глаза тут же наполнились влагой. Соль, перец, дешёвый соевый привкус, отдаленный привкус общиной говядины — всё странно утешало. Они ели молча. Где-то вдалеке визжали тормоза и хлопали двери. Всё казалось одинаково серым: стены, небо, лица прохожих. Только их двоих можно было различить в сплошной бесцветной массе — как два пятна, нарочито чужие для этого города. Ёнджун закурил после еды, лениво откинувшись на стуле. Его дым был крепкий, обычный, жёг глаза. Субин щурился сквозь вишнёвый дымок своей сигареты.

Вот они — два разных вкуса одной и той же зависимости.

— Знаешь, — тихо сказал Ёнджун, глядя куда-то мимо, — иногда мне кажется, что мы как тик-так. Сначала сладкие, как спасение. Но потом… вкус меняется. Становится странно. И уже не понимаешь, хочешь ли глотать дальше или выплюнуть. Субин задержал дыхание. Метафора ударила неожиданно близко и привычно больно. — Но ведь мы всё равно глотаем, — почти шепотом ответил Чхве. Между ними повисла пауза. Вечерний город шумел, всё это казалось где-то далеко. Они сидели рядом — два подростка, держащиеся друг за друга так, словно вокруг море, и только эта шаткая забегаловка и дешёвая лапша были их островом. И всё равно оба знали: остров рушится.

Их любовь была как драже тиктака — в начале сладкая, как редкий миг передышки, но вкус слишком быстро менялся на странный, неприятный, тянущий к самому горлу. От этого привкуса невозможно было избавиться, как бы сильно ни хотелось. 

Дома было тихо, тишина не была спокойной. Она дышала напряжением, которое Субин знал с детства.  Чхве снял обувь и прошёл по коридору так осторожно, словно каждый скрип паркета мог обернуться громом. Комната родителей оставалась закрытой, но даже закрытая дверь чувствовалась, как тяжесть. Там было слишком много молчания, слишком много взглядов, которых он старался избегать. Субин знал: стоит только задеть, издать звук — и холод, что скрывался за этой дверью, вырвется наружу. Поэтому он шёл на цыпочках, задерживая дыхание, почти скользя червячком мимо. Добравшись до своей комнаты, Субин облегчённо втянул воздух, щёлкнул замком изнутри и опустился на кровать.  Комната была истинно пубертатской, маленькой, захламлённой: пара кастомных вещей, порванные кеды, стопки старых журналов, пустые банки из-под колы на подоконнике. Всё пахло подростковой усталостью и каким-то странным уютом, понятным только самому Чхве. Он включил компьютер — знакомый гул и холодный голубой свет монитора всегда действовали как сигнал: «ты в безопасности». Здесь, среди пикселей и наушников, Субин мог спрятаться от любого чужого голоса. На столе стояла коробочка тиктака — бело-зелёная, с прозрачным окошком. Субин высыпал сразу несколько драже в ладонь. Те тихо зашуршали, как мелкие камешки. Он кинул их в рот, чувствуя, как сладость накрыла язык, но уже через секунду сменилась непонятной, горьковатой, сухой пустотой. Субин сидел в свете экрана, уткнувшись лицом в ладони. Пальцы пахли сигаретами и дешёвым моющим средством. Горло сдавило. Сначала тихо, едва слышно, затем сильнее — он начал плакать, пытаясь скрыть собственные звуки даже здесь, за закрытой дверью. Слёзы стекали сквозь пальцы, падали на джинсы пятнами, словно Субин снова был ребёнком, который слишком боится, чтобы закричать от боли. В голове вертелись слова, которые он когда-то не решился сказать Ёнджуну: «Боюсь своего образа. Боюсь своей незрелости. Боюсь предела». Страх давил на грудь, и казалось — это и есть его смерть: не нож, не чужой кулак, а этаневидимая пустота внутри. Но вместе с этим была мысль о нём.  О Ёнджуне. Его голос, его руки, его отчаянные глаза. «Не забывай обо мне, даже когда я сомневаюсь. Я плох без тебя». Эти слова ещё не были сказаны им, но уже жили где-то в глубине Субина, как единственная просьба и последний крик. Чхве уронил голову на стол, драже из коробочки рассыпались по поверхности — белые точки на фоне пыли и старых царапин с(убина)тола. Он зажмурился и снова всхлипнул. Вкус во рту был резким и пустым, как сама его любовь. 

Или жизнь вовсе? 

Школа всегда пахла чужим потом, мелом и линолеумом, который давно стоило сменить. Здесь всё было одинаковым: серые стены, серые взгляды, серые слова. Но именно в этой серости Субин чувствовал себя особенно чужим.  Его не любили с самого начала — без объяснений и веской причины. В этом не было логики. Просто Субин всегда был не тот. Слишком тихий, слишком тонкий, с лицом, созданным для чужого раздражения. В классе хватало лишь одного взгляда, чтобы над ним усмехнулись. Одной заминки в ответе, чтобы услышать шёпот за спиной. Даже его вещи — кастомные, порванные, собранные им из обрывков — становились поводом для насмешек. Словно любая деталь существования Чхве автоматически превращалась в мишень. Субин боялся не людей — он боялся себя. Своей «незрелости», своей хрупкости, которая выдавалась с каждым движением. Словно сам его образ просил… ударить. Ёнджун был рядом, и это спасало, но тоже ранило. Его волосы, выцветшие до странной смеси розового и красного, его татуировка на шее и пирсинг — всё это делало его ещё одной целью. Только он, в отличие от Субина, умел огрызаться. Кроссовки на платформе били по полу с вызовом, голос всегда был резким, и если кто-то приближался к Субину, Чхве вставал перед ним, как щит. Именно так случилось в тот день.  Никто не понял, как именно завязалась драка — вроде бы просто слово, брошенное слишком громко, обернулось кулаком. Ёнджун бился так, словно речь шла не о правде, а о жизни. Субин видел, как его руки дрожали после удара, как на щеке проступала кровь, а под глазом быстро наливался синяк. Он снова взял всё на себя, не дав никому прикоснуться к Субину. После драки они ушли — просто исчезли из школы, словно растворились. Вечер застал их на крыше старого здания, которое, кажется, давно никто не ремонтировал. Потрескавшийся бетон, ржавая лестница, окна, затянутые плёнкой.  Но здесь было тихо.  Только ветер и закатное небо, окрашенное в розово-серые тона. У Ёнджуна в руках два рожка мороженого, купленные где-то по пути. Он протянул один Субину, тот взял его осторожно, словно это был подарок из другого мира. Ванильное мороженое таяло слишком быстро, капало на пальцы, сладость обжигала зубы резким холодом. — Ты дурак, — сказал Субин, глядя, как тающий крем липнет к вафельному рожку. — Зачем ты всегда лезешь? Ёнджун откусил свой рожок слишком резко, даже зло, хруст вафли разнёсся эхом. — Потому что я не дам им сломать тебя. Пусть лучше ломают меня. Субин перевел взгляд на него — на свежие ссадины, на синяк, который становился темнее с каждой минутой. В груди кольнуло что-то острое. Слёзы подступали к глазам, но Чхве лишь облизал мороженое, не позволяя себе заплакать зареветь. Ветер трепал волосы, приносил запах пыли и ржавчины. Вкус мороженого был слишком сладким, почти липким, от этого внутри становилось ещё больнее. Потому что рядом со сладостью всегда был привкус горечи — странной зависимости и ненормальной близости. Они сидели рядом, свесив ноги вниз. Город под ними шумел, словно был далёкой чужой планетой. Только крыша, мороженое и дыхание — вот что оставалось реальным. Субин медленно лизнул тающий край мороженого, глядя на город. — Ты не обязан так делать, — сказал Чхве глухо. — Не обязан драться за меня. Ёнджун фыркнул, скривив губы. — А кто, если не я? Ты сам? Ты же даже голову поднять не можешь, когда они на тебя лезут. — Может, я и не должен уметь, — отозвался Субин, голос задрожал. — Может, я просто… такой. Ёнджун резко повернулся ко Чхве. Ветер растрепал розовые волосы, в закатном свете он казался почти чужим. — Такой, значит? Такой, которого можно бить, пинать, унижать? Ты этого хочешь? Субин сжал вафельный рожок. Тот треснул. Сладкое мороженое потекло на ладонь. — Я не хочу ничего. Я просто устал. Пауза. Ёнджун тяжело выдохнул, облизал губы, на которых выступила кровь от укуса. — Устал — это когда можно лечь и закрыть глаза. Но ты не имеешь права уставать от себя. Понял? Субин с трудом поднял взгляд, в глазах заблестели слёзы. — А если я исчезну? Если однажды я просто не приду? Ёнджун резко отбросил остатки мороженого в сторону. Голос дрогнул впервые за вечер, или вовсе — день: — Не смей. Не смей даже думать так. Без тебя я… я вообще никто. Субин выронил свой рожок, тот упал на бетон, размазавшись липким пятном. — А я с тобой тоже никто, — прошептал Чхве. — Понимаешь? Как ты говорил, тиктак. Сначала сладко, а потом странный вкус, от которого хочется вырвать. Ёнджун замолчал. Ветер усилился, унося слова куда-то в темнеющее небо.

Они не смогут быть счастливы вместе. Но и врозь они погибнут.

Квартира встретила тишиной, слишком густой и липкой. Та тишина, которая не хранит покой, а напоминает: здесь никого нет и не будет. Ёнджун шатался на пороге, захлопнув дверь чуть громче, чем хотел. В руках у него была наполовину пустая бутылка дешёвого алкоголя, пахнущего химозой и чем-то сладким, словно сахарным сиропом, оставленным на солнце. С каждым глотком горло обжигало, но внутри становилось пусто. Именно этой пустоты Чхве и искал. По дороге он задел плечом старую этажерку. Она качнулась и сбросила на пол пепельницу, из которой высыпались окурки. Глухой звон, шорох пепла — и тишина снова обрушилась. Ёнджун хрипло рассмеялся, словно это было смешно, хотя смех прозвучал слишком надтреснуто. Чхве дошёл до гостиной и почти упал рядом с диваном. Пол холодил через джинсы, это было единственное, что казалось реальным. В руках бутылка тяжело перекатывалась, стекло звякало о кафельный край столика. Ёнджун сделал ещё глоток, вытер рот ладонью и запрокинул голову. Потолок был серым, с жёлтыми пятнами влаги, как старые синяки. Он всмотрелся в них и снова рассмеялся — громко, рвано, как последний смех в жизни. Но смех тут же сорвался. Ёнджун захлебнулся, скривился и зажал лицо руками. Из груди вырвался звук — что-то между рыданием и стоном. Слёзы прорвались неожиданно, горячие, обжигающие, словно несли с собой всю накопленную боль. Чхве пытался вдохнуть, но воздух рвался комом. Алкоголь жёг в желудке, в голове всё плыло, от этого плакать становилось только легче. Слёзы падали на футболку, тёмные пятна расплывались по ткани, и Ёнджун уже не различал, где влага от бутылки, а где от него самого. Он сидел на полу, обхватив себя руками, и думал лишь одно: никто не ждёт. Никто не услышит. Никто не позвонит. Его дом всегда был пустым, а он — громким пятном в чужих глазах. Ёнджун снова засмеялся сквозь рыдания — сипло, беззвучно почти. Смех, перемешанный с плачем, отдавался эхом от пустых стен, словно сама квартира смеялась вместе с ним. Нет, над ним. На столе лежала недоеденная пицца со вчерашнего дня — холодная, с застывшим сыром, уже подсохшая по краям. Запах был тяжёлый, от него вдруг подступила тошнота. Чхве отвернулся, но кусок пустоты внутри не исчез. Ёнджун уронил бутылку — она глухо стукнула по полу, из горлышка пролилась тонкая струя. Алкоголь расползался тёмным пятном, пах резко и сладко, как его собственная жизнь: липко, невыносимо и никому не нужное. Ёнджун снова закрыл лицо ладонями и тихо, почти что по-детски, всхлипнул. Утро в квартире не было утром — просто сменой серых оттенков за окном. Солнце пробивалось через пыльные занавески, оставляя на полу полосы света, в которых виднелись завитки пыли. Воздух стоял спертый, пахнувший спиртом, холодной пиццей и выветрившимся табаком. Ёнджун проснулся с тяжёлой головой. Горло сушило так, словно вночи он глотал песок. Чхве провёл рукой по лицу почувствовал засохшие следы слёз, кожу стянуло. В комнате царил хаос: пустые бутылки, окурки, перевёрнутая пепельница, пятно от пролитого спиртного. Ёнджун шарил по полу, по дивану, по карманам джинсов — искал сигареты. Пачка нашлась под подушкой, помятая, с табачной крошкой. Внутри было всего две штуки. Он закурил одну, затянулся жадно, так, что даже закашлялся. Дым разрезал горло и лёгкие, боль казалась правильной, нужной. Чхве выпустил облако в потолок. Ёнджун не думал о школе. Он вообще ни о чём не думал — только о том, как дотянуть до следующей затяжки. Субин же шёл-хромал по школьному коридору. Шаги были тихими, слишком осторожными, но от этого лишь сильнее резали слух среди общего гомона. Он всегда был заметен — даже тогда, когда старался быть невидимым. Сегодня было особенно жестоко. Всё началось с мелочи: кто-то толкнул плечом, слишком резко, так что тетради рассыпались по полу. Чхве наклонился собрать их, и в этот момент кто-то другой наступил ботинком на обложку. Субин поднял глаза и наткнулся на ухмылки. Кто-то сорвал с него рюкзак и вывалил содержимое на пол: тетради, ручки, сигаретная пачка с вишнёвым вкусом. Последнее тут же стал поводом для шуток — громких, режущих. — Сладкий мальчик, — бросил кто-то. — Даже сигареты у него как конфеты. Субин попытался собрать вещи, но каждый раз, когда тянулся, их отбрасывали дальше, играя, как с собачкой и мячиком.  В горле стоял ком. Ладони дрожали. Хотелось исчезнуть, раствориться в воздухе, но вместо этого Субин просто стоял на коленях. Каждый их смех вонзался, как игла. Кто-то плеснул на Чхве остатки энергетика из банки — жидкость липко стекала по волосам, пахла химическим сахаром.  Волосы прилипли к лицу, а мир поплыл. Субин думал о Ёнджуне. Там, где-то далеко, он, наверное, тоже кашляет от сигаретного дыма, ищет свой способ выжить. А здесь — Чхве один. Совсем один. Слова застряли внутри, не было сил даже открыть рот, чтобы что-то сказать. Субин сжал в руках свою пачку сигарет, теперь мокрую от энергетика, и почувствовал вишнёвый запах. Сладкий и липкий. Слишком сладкий. Как напоминание о том, что всё их спасение всегда превращалось в яд. Ёнджун пришёл в школу уже ближе к обеду. Шаги отдавались в коридоре гулко, а запах дыма тянулся за ним, словно шлейф парфюма. На лице — свежий синяк под глазом, губы потрескались от сигарет и ночного алкоголя. В руках — баночка холодного кофе из автомата, которую Чхве пил большими, резкими глотками, чтобы заглушить тошноту. Дверь в класс открылась и Ёнджун сразу понял, что опоздал — не на урок, а на момент.  Воздух был густой, напряжённый, с остаточным смехом. В углу валялись смятые листы тетради, пахло энергетиком, смешанным с чем-то сладким, знакомым — вишнёвые сигареты. Место Субина пустовало. Кто-то ещё шептался, переглядывался, ухмылялся, но при виде Ёнджуна голоса стихли. Он прошёл через класс молча, чувствуя, как взгляды врезаются в спину. Сел за парту, поставил банку на стол и уставился в окно. Внутри всё кипело, но говорить не было смысла: Субина уже не было здесь. Он уже ушёл домой быстрыми шагами, почти бегом. В руках он всё ещё держал мокрую, испачканную пачку сигарет. От той шёл липкий запах, словно издевка.  Субин вошёл в свою комнату, захлопнул дверь и опустился на пол. Сердце колотилось, грудь сжимала пустота. Он чувствовал, словно весь воздух в квартире отравлен. Чхве быстро включил компьютер, экран лишь ослепил, и он отвернулся. Лицо горело от унижения, казалось, что каждый смешок ещё звенит в ушах. Субин не хотел ни еды, ни воды — только тишины, полной, чтобы никто больше не касался его. Не говорил с ним, не обращал внимания на него.

Субин хотел стать пустотой.

Вечером Ёнджун оказался у Субина дома. Хвала небесам, родителей не было. Чхве постучал настойчиво и громко, так что дверь дрожала.  Чхве долго не открывал, но в конце концов отступить не смог. — Ты почему ушёл? — первым делом спросил Ёнджун, едва перешагнув порог. Голос стал срывающимся, в нём явно не хватало воздуха. Субин отвернулся. — Потому что. Ёнджун подошёл ближе, схватил Чхве за плечо. Его пальцы отвратительно пахли табаком и кофе, от этого прикосновения было искренне больно. — Не забывай обо мне. Слышишь? Даже когда тебе кажется, что всё кончено. Субин вырвался, голос дрожал, но звучал громко, слишком громко для него же самого: — А ты думаешь про меня? Ты думаешь, мне легче, когда ты давишь на меня, когда вытягиваешь всё, что во мне осталось? Ёнджун застыл, затем заговорил жёстко, почти криком: — Я делаю всё ради тебя! Ради того, чтобы ты не умер там, среди этих уродов! — А я умираю рядом с тобой, — вырвалось у Субина. Глаза блестели, голос вовсе сорвался на шёпот. — Каждый день. Ты не понимаешь. Между ними повисло молчание. Ёнджун стоял, сжимая кулаки, костяшки побелели. Субин отступил к стене, дыша тяжело, даже слишком, словно его придавило и не отпускало. Их связь казалась верёвкой, натянутой до предела. Любая искра могла оборвать её — или затянуть узел ещё сильнее. Ёнджун не выдержал тишины и шагнул ближе, снова схватил Субина за руку. На этот раз раза в… десять с половиной нежнее и аккуратнее. — Ты не можешь выгнать меня из своей жизни. Ты не имеешь права, понял? Я держусь только на тебе. Субин резко отдёрнул руку, ногти Ёнджуна оставили на коже красные полосы. — А я держусь только за то, чтобы ты ушёл. Слова прозвучали тише, чем оглашающий крик, но сильнее любого удара. Ёнджун замер. Губы дрогнули, глаза вспыхнули — в них смешались злость и отчаяние. — Ты врёшь, — хрипло сказал Чхве. — Ты не сможешь без меня. Субин глубоко вдохнул, словно набирался сил, и наконец посмотрел прямо в него. — Уходи. Сейчас. Ёнджун сделал шаг вперёд, но столкнулся с этим взглядом — непривычно твёрдым иупрямым.  Сопротивляться уже нечему. Субин стоял, словно за его спиной была вся боль, которую он больше не хотел впускать. — Ты… — начал Ёнджун, но голос сорвался. Он усмехнулся — криво, срываясь на горький смешок. — Ладно. Ладно. Чхве развернулся слишком резко, задел плечом дверной косяк, и вышел, оставив за собой неприятное послевкусие тиктака. Субин остался один. Дверь захлопнулась так громко, что от звука задрожала комната. Он опустился на кровать и сжал в руках старую пачку тиктака. Белые драже глухо перекатывались внутри, звук казался тише, чем собственное дыхание. Сладость во рту уже сменилась горьким привкусом. Вечером город был погружён в серо-оранжевую дымку. Улицы снизу шумели, гудели машинами, лаяли собаки, но на крыше старого дома было тихо, словно весь мир остался где-то внизу. Ветер тянул прохладой, цеплял жженые волосы, приносил запах сырости и далёкого сигаретного дыма. Они сидели рядом, но между ними лежала пустота, больше любой пропасти. Субин почти не говорил. Глаза были пусты, словно отражали лишь небо, где блекли последние розовые облака. В руках он держал пачку злосчастного тиктака — помятую, с треснувшей крышкой. Иногда Чхве встряхивал её, драже перекатывались внутри, звенели тихо, словно напоминали: сладость всегда заканчивается. Субин положил одно на язык, вкус был невыносимо резким, пустым, как сама его… усталость? Ёнджун говорил за двоих. Голос срывался, торопился, давился словами. — Я не отпущу. Понял? Не отпущу тебя никогда. Даже если ты снова выгонишь. Даже если скажешь, что я тебе мешаю. Я не могу иначе. Я плох без тебя. Совсем. Субин не отвечал. Просто смотрел вдаль, туда, где огни города мигали как чужие звёзды. В лице не было ни злости, ни нежности — пустота. Ёнджун нервно засмеялся, тут же срываясь на хрип: — Скажи хоть что-то. Просто скажи, что тебе не всё равно. Но Субин молчал. Ветер усилился, шевельнул волосы Ёнджуна, ударил в лицо холодом. Чхве наклонился ближе, почти прижал плечо к плечу Субина, словно это могло вернуть прежнее тепло. Но даже так казалось, что они сидят слишком далеко. Сладкий вкус привязанности окончательно сменился горьким привкусом — как драже, застрявшее в горле. Ни выплюнуть, ни проглотить. Они сидели до темноты. Молчание рвало изнутри, слова утонули в нём. Было не ясно: удержит ли их ночь или станет последней. Над городом вспыхивали огни, на крыше всё тянулось одной тенью. Время размывалось, как акварель под дождём. Никто уже не помнил деталей: кто первый перестал писать, кто перестал отвечать, кто начал молчать слишком надолго. Но иногда, в чужих городах, среди серых улиц и одинаковых крыш, Субину или Ёнджуну вдруг попадалась та самая высота — покосившийся парапет, старый бетон, вечерний ветер. И тогда память возвращала туда, на крышу. И в груди всё ещё застревал вкус — сладкий, липкий и горький одновременно. Тот самый тиктак, который нельзя было ни проглотить, ни выплюнуть.

Я боюсь своей тени, боюсь своих снов,

Боюсь, что во мне недостаточно слов.

Я в зеркале вижу лишь слабость и страх,

И голос мой тонет в чужих голосах.

Ты держишь меня, как спасение, щит,

Но сердце от тяжести рвётся, болит.

Ты просишь не бросить, не сметь убежать,

А мне бы хоть раз научиться дышать.

Ты — пламя и рана, ты — свет и беда,

Ты — всё, что уносит меня в никуда.

И сколько бы боли мы ни пережили,

Без этой зависимости мы не прожили.