Warm hands

МинХо всегда исполнял обещания. А тех, что не мог осуществить, никогда не давал. Прошло много времени с тех пор, как впервые зашел разговор о совместной поездке. Об острове Чеджу мечтали в общем чате на протяжении нескольких дней прежде, чем кто-то из друзей сказал — нет, там слишком жарко и, с их везением, они точно привезут за собой дожди. Смену темы в сторону Японии МинХо, поначалу, даже поддержал. Видя его воодушевление, первое решение было принято быстро и оставлено на потом. Время шло, чат затих: то сам Ли был занят, то остальные оказались погружены в работу или другие, более личные обстоятельства. Так и болтались они между предположений и неуверенности, пока самый старший хён не подвел черту одним абзацем — или выбор падает на окрестности Сеула, или встреча состоится не скоро. Сообщения посыпались неожиданным ливнем, когда тучи надует резко поднявшимся ветром и голубое ясное небо затянет глубокая синева. Короткое путешествие уместилось в сжатый промежуток длиной в один день и одну ночь. И МинХо ждал его с нетерпением. «Нам еще нужно с переездом помочь, сегодня к девяти, не забудь», одним вечером, за несколько дней до запланированного, огорошило его. Погрузившись в закрытие последних дел перед выходными, он совсем забыл о договоренности присоединиться, если к назначенному времени окажется свободен. Хлопнув себя по лбу и вздохнув, Ли написал тренеру и отменил позднюю тренировку, обещая завтра утром перед репетицией отработать. Поднимаясь с кровати и стягивая со стула спортивные штаны, МинХо мысленно прикидывал, как поудобнее организовать изменившиеся планы. Сместить то, а другое и отменить можно… Только подумав об этом, мысль ушла в отказ. Все равно, не справившись с повисшим долгом перед самим собой, откладывая и откладывая, но стоя на пороге квартиры уже одетым и собранным, он по итогу окажется в зале. Столкнувшись в проеме с ДжэИн, руки сами потянулись перехватить. Старшая хмурилась, погруженная в себя. Влажные после душа волосы хаотично распались спутанными волнистыми прядями по плечам, а лицо поблескивало чуть проступившим на смуглой коже румянцем. Ее будто окружало обволакивающее тепло, как-то, что поднималось над раскаленным асфальтом после дождя. Не дав и попытки увернуться, МинХо поймал ее и, под громкий возглас, быстро подавил сопротивление. — Уходишь? — Да. Неожиданно обстоятельства поменялись. Иногда он мог поднять, придержать сильнее, подразнить превосходством в силе. Однажды позволив подобные выходки, подобные моменты стали неизбежными. Но реагировала ДжэИн все также ярко, будто поглаженная против шерсти. Попытавшись расцепить захватившие ее тиски и освободиться, она обездолено повисла. — Отпусти. МинХо усмехнулся. — Ты ходишь тут вот так, и ожидаешь, что я буду держать руки при себе, — Пак резко обернулась, возмущенная подобным заявлением. — Что? Смесь недоумения и легкого негодования придавали ей милый вид. Так часто бывало, когда удавалось застигнуть ее врасплох. Немой вопрос застыл в поблескивающих глазах, в смятении, отругать или смиловаться. Не впервые ДжэИн ходила перед ним в полуоткрытой одежде, или сшитой из совсем тонкой, невесомой ткани, при этом не придавая этому особого значения. Однако для него все воспринималось несколько иначе. МинХо превращался в кота, вытягивающего лапу и выпускающего когти, чтобы невзначай зацепить, пока проходишь мимо. — Я, вообще-то, у себя дома. Как хочу так и хожу, — на повышенном тоне выдохнула ДжэИн. — И мог хотя бы попытаться. — Так я пытался! Выждав, пока хватка ослабнет, она почти успела извернуться, но руки обвили сильнее, снова обездвиживая. МинХо, спрятав лицо где-то между лопаток, оказался под вуалью запахов: скошенная трава, немного горькая, но свежая, отдающая кислинкой. Почему-то, глядя на нее, только такой аромат и представлялся. — Стукнуть бы тебя разок, — негромко проворчала ДжэИн и, в отместку поколотив по замку из пальцев кулаками, оставила ладони поверх его. Чуть потянув, с достоинством, наконец, расслабилась. - Поешь хоть сначала. В такие дни жизнь становилась совсем обычной. Периоды затишья для общественности скрашивались активностью, ставшей рутиной, которая оставалась незамеченной — все репетиции, занятия по вокалу, студии, не останавливались. Иногда даже учащались и становились дольше, заканчивались позже. Недели покоя были обманчивы. МинХо почти не появлялся в социальных сетях, писал и выкладывал фотографии намного реже. Обычно активный и разговорчивый, он к контактам тянулся заметно меньше. И не испытывал сожалений по этому. Раньше Ли сталкивался с чувством вины, если не появлялся с очередным приветствием на протяжении нескольких дней. Расстраивался, когда его не узнавали в ресторане или торговом центре. Теперь же, слившись с обычными прохожими в магазинчике у дома, после тренировки, в свободной и не примечательной одежде, будь то утро или разгар дня, он погрузился в себя, оттеснив внешний мир наушниками словно щитом. В городе он ощущал себя затерявшимся, незаметным, но стоило оказаться на природе, где людей в округе было в разы меньше, как воздух глубже проникал в голову и легкие, опьяняя и раскрепощая. Лишь изредка вдалеке, разбросанные по территории кемпинга, слышались голоса отдыхающих. Скрывшись от чужих глаз, хотелось быть громче, неудержимее. Свободнее. С алкоголем и разгоряченными разговорами от часа к часу это чувство усиливалось, напоминая о былых днях, когда обычные человеческие радости, предшествующих громкой известности, казались не такими ценными, какими стали теперь. Такие далекие, редко доступные. — Мы расстались уже, — признался один из парней, расслабившись в раскладном кресле и вдруг расчувствовавшись. — Точнее, даже не успели начать встречаться толком. Несколько раз погуляли, и на этом все. — А казалось, вы ладите, — удивился Минхо. — Судя по твоим рассказам. Тот отмахнулся. — Ну, все начиналось-то хорошо. — Мы думали, ты переезжаешь, потому что… — ненадолго задумавшись, мысль улетучилась. — А, неважно. Время перевалило заполночь. Недалеко от Гимпо, где раскинулся большой палаточный лагерь, было укромно и уютно. Они отдыхали здесь не первый раз, потому расположились и обустроились со знанием дела. Как профессиональные путешественники. Несмотря на насыщенные дни, предшествующие встрече, усталость обходила стороной. Может, напуганная стремительно бегущими к раннему рассвету часами и моменту возвращения к рутине. Послышался хлопок и недовольный возглас. Один из назойливых комаров, которых у воды всегда было больше, похоже, избежал смертоносного дыма, но не смог избежать участи оказаться поверженным. — Значит, только ты у нас стабилен, — кивок на самого старшего из них продолжил обсуждение. — Сколько вы уже вместе, года три? Получается, в отношениях сейчас только ты, хён. МинХо, не отвлекаясь от шкворчащего на гриле мяса, потянулся за бумажным стаканом рядом, на столике. Не отрывая глаз от щипцов, он подхватил кусочек, затем другой, проверяя готовность. А потом вдруг усмехнулся громче, чем хотелось. — Это что за гримаса? Эй, Ли МинХо! — взрыв смеха поднялся в ночное небо вместе с искрами открытого огня. Громкий вопрос остановил разгоревшийся хаос. Не сразу осознав, что обращение было адресовано ему, Минхо окинул взглядом присутствующих, с любопытством и немой претензией сосредоточившихся на нем. — Что? — Ты слишком тихий для того, кто может быть одиноким. Тут что-то нечисто. — Я даже ничего не сказал! — Именно! Прекращай юлить, — словно сыщики, почти нашедшие разгадку, склонились в его сторону. Став стенами, сбежать из которых не представлялось возможным. Парень выдохнул, закатив глаза. — Не хочу пока об этом говорить. Рано еще, пока что ничего серьезного… Честно. Искренне. Возгласы не заставили долго ждать. Неожиданно, его личная жизнь стала главной темой вечера. Почти такой же горячей, как снятые с огня дымящиеся ребра. — Твое «ничего серьезного» каждый раз заканчивается унынием на протяжении нескольких недель и томными вздохами в чате. — Ничего себе, хён, ты различаешь интонации через текст? — съязвил Ли и сразу получил смятой салфеткой в лоб. Ловко, прямо по середине, между нахмуренных бровей. Сознание качалось на расслабленных волнах из выпитого соджу и вина. Конечно, они не злились на его попытки уйти от ответа, не обижались на желание оставить пока что все как есть. В конце концов, это был его выбор, который друзья принимали и уважали. Не став давить, тема сменилась быстро. Собравшаяся компания была настолько большой разной, что на время затеряться среди разговоров было просто. Удалось ненадолго выдохнуть и тихо приняться за еду. Познакомившиеся с ним по роду профессии хёны были воодушевлены предстоящим концертным туром, где также, как и МинХо, примут участие, уже став частью танцевальной команды. То, что в эти долгие месяцы и десятки концертов друзья будут рядом, приносило облегчение. Привыкнув находиться за рулем, МинХо любил оказаться на пассажирском сидении: горланить песни по пути на отдых и заправлять музыкальным репертуаром, а после, расположившись спереди и пряча округлившееся лицо и сонные глаза под козырьком кепки, вальяжно расслабиться. Будучи младшим здесь, среди них, в отличие от старшинства в группе, МинХо пользовался всеми благами и бонусами, что предоставлял его возраст. Вернувшись домой, он не смог доспать остаток упущенного сна. Ощущение, что впереди вновь ждали долгие перелеты и невозможность увидеть семью на протяжении долгого времени, не давало опустошить голову и уснуть. Хотелось провести как можно больше времени с родителями и друзьями, пока эта возможность была. Не один раз пытаясь помочь матери приготовить обед, МинХо сталкивался с мягким сопротивлением и просьбами отдохнуть. Ненадолго присаживаясь на диван в окружении котов, он спустя несколько минут оказывался рядом, подхватывая то вымытые овощи, чтобы нарезать, то ложку, чтобы перемешать кипящий бульон. — Да что же это такое, — беззлобно, совсем мягко воскликнула мама. — Ты очень много работаешь, присядь. Объяснить, почему так тяжело наблюдать со стороны, пока рядом происходило что-то простое, родное и знакомое, никак не получилось бы. «Когда я упомянул, что ты немного старше, они подумали, что ты аджума. Но не осудили». Плотный обед принес за собой усталость, и МинХо, вернувшись в просторную гостиную, полностью отданную для домашних животных, прилег. Поглаживая большого рыжего кота одной рукой, другой он держал на весу телефон, он проверял чаты и просматривая группы в социальных сетях из-под полуоткрытых тяжелых век. Вибрация, другая, затишье, вновь пачка сообщений, одно за другим. Но все было не тем, чего он ждал. Вверху экрана отобразилось то самое имя, и МинХо, прочитав в облаке короткий текст, будто наяву услышал, как низким голосом угрожающе проговорили: «Что ты им сказал». «Что ты сонбэ. И у тебя крутая тачка и квартира. Что ты богатая нуна». «Звучит так, будто я действительно какая-то аджума». «Я даже не говорил, сколько тебе лет. Только упомянул, что ты старше». Набор, пауза. Вновь облако, как размышления, не формирующиеся в мысль слишком долго. «МинХо». «Ладно-ладно, я сказал, что тебе чуть за тридцать. Но не больше тридцати пяти». — Кому ты так улыбаешься, — неожиданно напугали его. Слишком погруженный в разговор, МинХо даже не заметил, как стали побаливать уголки губ от усилия, с которым он старался удержать их в прямой линии. Медленно по шее вверх, словно жар, прокатилось смущение и яростная попытка его скрыть. И чем больше усилий прилагалось, тем очевиднее оно просачивалось наружу. Покачав головой и махнув на сына рукой, женщина позвала за собой котов — настало время обеда и для них. Притоптав по пути живот МинХо, полный еды, мяукая громко, Суни спрыгнул с дивана с глухим стуком и звоном ошейника. За ним, выскочив из домика, проследовали и другие. Спина матери медленно скрылась за дверным проемом, как и быстрые шаги маленьких лап и кошачьи восклицания постепенно стихли вслед за ней. Не решившись поднять телефон сразу же, МинХо попытался принять невозмутимый вид, но, чуть погодя, разблокировал его. Из-под напряженно спокойного выражения лица все равно трещинка по трещинке пробивались истинные чувства. «Я тебя заблокирую. Пока считать не научишься», паузы между сообщениями забавляли. «Ты выглядишь на свои тридцать. Нет. Двадцать девять», МинХо задумался. «Нет, все же на двадцать восемь! С натяжкой!». Ответа не последовало. Несколько раз засветившись зеленым кружком «в сети», ДжэИн пропала окончательно, так и не вернувшись к диалогу ни через десять минут, ни через полчаса. Активная переписка, сменившаяся резким, холодным молчанием, посеяла зачатки беспокойства. Быть может, старшая была занята, находилась на работе или учебе, подумал МинХо. Но, почему-то, ощущение, что что-то было не так, не покидало и после. Ли писал ей утром, загрузившись в машину и направившись обратно в Гимпо, но именно эти сообщения стали первыми, на которые она смогла ответить. «О чем-то хёны догадались сами, спросили по мелочи, но я ничего не сказал. Так что они не знают, нуна». Странное чувство, постепенно проросшее где-то глубоко внизу груди, пробежалось под ребрами холодком. Контраст, окативший за такой короткий отрезок времени, взбодрил. Отложив телефон, МинХо устремил взгляд в потолок и медленно выдохнул. Сон перед вечерним возвращением в Сеул больше не тяготил ни его век, тянувшихся вниз с непреодолимой силой с самого утра, ни мыслей, от усталости хаотичных и таких ленивых. *** В комнате слабо пахло лаком для волос, специями и лапшой. Персонал суетился, не привлекая внимания — отточено, слажено, почти незаметно. Минхо сидел на диване с едва теплым контейнером в руках и жевал, не замечая вкуса. Феликс опустился рядом, подогнув ногу под себя, — непринужденно, не нуждаясь в приглашении. Сидя в тишине, которую нарушали только громкое дыхание фенов и приглушенные разговоры между сотрудников, МинХо не пытался заговорить первым. Мимо прошел оператор с компактной камерой. Работа для группы не прекращалась, даже когда они не были на сцене, в студии или посреди репетиции. — Как дела? — спросил Феликс, наблюдая за тем, как хён ковырялся в прохладном рисе палочками, обернутыми листком нори. — Отлично, — не задумываясь ответил Минхо. На этом можно было бы и закончить. Загудела микроволновка в другом конце комнаты. Та самая, что грела тару вместо риса и вызывала в нем негодование. После непродолжительной паузы старший вновь заговорил: — Я думаю… Много думаю, обо всем. О работе, о жизни… в целом. Феликс наклонил голову, чтобы лучше слышать, не принуждая повышать спокойный голос. Минхо говорил негромко. В тесном из-за большого количества людей помещении что угодно могло выскользнуть за пределы дивана, на котором они устроились почти что укромно. Его взгляд был прикован вниз, к пластиковой чашке, пока мысли витали где-то совсем далеко. — У тебя все в порядке? Вопрос не прозвучал неожиданно. Феликс всегда знал чуть больше, чем остальные. Многое чувствовал подсознательно или просто будучи достаточно проницательным. Под его словами скрывалось что-то важнее, чем простая обеспокоенность усталостью и тихой немногословностью. — Да. Всё хорошо. МинХо часто рассказывал ему о чем-то первее, чем остальным. С ДжэИн случилось так же. Когда СынМин и ЧонИн были не дома чуть больше месяца назад, МинХо не планировал этого, но слова сорвались сами, стоило пересечься на кухне в конце рабочего дня, наедине. Феликс усмехнулся тогда и, с легкой улыбкой, сказал: «А, та самая «я не знакомлюсь» нуна». В их тесном мире слухи, бродившие о человека к другому за кулисами, это не было чем-то необычным. — Главное, как ты сам себя чувствуешь, хён. Остальное приложится. МинХо лишь кивнул. Лицо оставалось непроницаемым, а его выражение — бесстрастным. Он был расстроен. Еда казалась безвкусной, то ли от настроения, то ли по другой причине. Откинувшись на спинку дивана, вжавшись в него расправленными плечами, он уставился на беспорядочно разбросанные по комнате провода и косметички. Присутствие Феликса под боком ни к чему не обязывало. Пролистывая что-то в телефоне и потягивая любимый напиток через трубочку, он просто был. Не давя, не стараясь заполнить тишину между ними простыми словами, просто сглаживая и смягчая острые углы, в трудные времена прорастающие наружу. Когда никакие слова не успокоили бы больше, чем простое человеческое тепло и ощущение рядом чего-то живого, дышащего. Настоящего. — Нуна красивая, — вдруг толкнул плечом Феликс, игриво улыбнувшись. — Да, — согласился МинХо, чуть позже задумчиво добавив будто самому себе. — Хотя иногда я все еще веду себя как дурак. Вспомнились моменты, когда он, в шутку часто припоминал и дразнился: «Ну как там погода наверху, гигант?», так и не спустив со счетов оброненную ею фразу. Когда он, поддавшись теперь редко посещающему вдохновению, вызывался что-то приготовить на ее кухне. Сначала красуясь с дерзко вздернутой бровью, а после медленно теряясь и что-то негромко спрашивая. Когда, проходя мимо, говорящего по телефону, ДжэИн внезапно запускала руку ему под футболку и также быстро ее выдергивала. Когда, ловя за запястье, Ли тянул на себя и удерживал крепко, пока девушка возмущалась, но, чуть погодя, переставала, осознавая бесполезность своих попыток освободиться. Столько всего потоком возникало в памяти. Но посреди каждой блеклой вспышки прорастало беспокойство, сотканное из недосказанных слов и опущенных взглядов. Та переписка до сих пор тяготила, хоть они и увиделись после, и ДжэИн не казалась ему подавленной. Обиженной. И это посеяло в нем только больше вопросов, которые он почему-то не мог заставить себя задать, отвлекаясь на более сложное, масштабное. Мысли о том, что происходило и сгущалось вокруг, прежде казавшееся чем-то отстраненным и отскакивающим от утомленного тела и разума, а теперь тихо пробирающимся внутрь как холодок сквозь окна с наступлением осени. — Все сейчас совсем по-другому, ЁнБок-а. Абсолютно все. Младший поднял взгляд и зацепился за его нахмуренный профиль. Дело было не в этих отношениях, но в том, какое время он переживал и в какой именно момент ДжэИн возникла в его жизни. МинХо замечал, как переставал думать, просто выключался, и насколько легче ему становилось, проводя время вместе, и как неотвратимо он вновь погружался в вереницу проблем, стоило не видеться несколько дней. Иногда дольше, неделю. И каждый раз, с каждым новым витком словно менялся угол, под которым смотрел на все вокруг. И не всегда он был положительным. — Ты со всем справишься, МинХо-хён. Всегда справляешься. Один месяц, другой, вот и третий начался. Чем дальше они двигались, тем больше становилась дистанция между ними. И МинХо чувствовал, что постепенно движется к осознанию своей ситуации. К пониманию того, что по-настоящему испытывал, чего с самого начала хотел. Эти шаги были небольшими, даже осторожными, изучающими. Но в любой под вскинутой ногой могла разверзнуться пропасть, которая окатит его холодным осознанием реальности, которую он так упорно не замечал у себя под носом. Или просто не хотел замечать. Телефон не загорался. ДжэИн ни разу не написала с прошлого вечера. Последнее «я дома» не скрылось за глупыми утренними фото, отчетами о еде или количестве выпитого кофе, бессмысленными разговорами, когда хотелось просто написать, не важно, о чем. Чуть позже она все же позвонила, из-за чего от сердца немного отлегло. Ее голос не был расстроенным или злым, разве что усталым. Это внушало успокоение и помогло отложить разговор на потом. А может, окончательно забыть о нем. Списав все на тяжелый период, который просто стоило пережить, МинХо вновь не сказал дрейфующее в мыслях извинение. *** МинХо чувствовал, что что-то меняется. Еще до того, как это произошло. Предчувствие витало в воздухе запахом озона перед зачинающейся грозой. Темный горизонт, сгущающиеся чёрные тучи, клубящиеся серо-синей тьмой, и вдалеке — трепыхающий ветви деревьев ветер. Хаос, пока не столкнувшийся с ним. Вдруг, не заденет? Обогнет, а может и вовсе распогодится на подходе. Разговоры, шуршащие на фоне как скребущиеся мыши, настораживали. МинХо не был глуп, чтобы не догадаться. Новый тур, большие площадки, грандиозные возможности. Новое общежитие, очередное расселение. Сильно заранее поднятые бумаги с их первыми контрактами. Слишком неожиданно, слишком скоро, но, если задуматься, так очевидно замаячил вопрос между группой и компанией на заре огромных перемен и достижений. Звенящая пустота внутри завладевала постепенно, и спустя несколько дней после новостей, по случаю которых их собрали в конференц-зале вместе с менеджерами, МинХо, сидя на полу в своей комнате битый час, так и не продолжил собирать в коробку вещи. — Хён. Если хочешь, можешь оставить ненужное, — предложил Феликс, заглянув в приоткрытую дверь. — Места полно, мешать не будет. — Спасибо. Закинув несколько книг, помятых на уголках, он вздохнул. «Хану, наверное, лучше остаться с ЛиНо», решительные слова лидера до сих пор звучали в голове как эхо. После нескольких лет проживания с ним, кажется, ни сам он, ни ЧанБин с ХёнДжином на эту роль больше не подходили. МинХо принял это как данность, которую не мог изменить. Как и стереть чернил, оставленных его рукой на бумагах без эмоций, без размышлений в пустой голове. Понадобилось время на то, чтобы перенести вещи в новую квартиру. Самое необходимое на первое время. Но на большее, чем это, МинХо не был готов тратить силы. Даже не стал утруждаться распаковкой и раскладываниям по своим местам. Осмотрев комнату, он просто скинул что-то в угол, что-то — развесил в шкафу и кинул на спинку стула. И так сойдет, подумалось ему тогда. Единственным украшением на прикроватной тумбочке служила начатая книжка, которую аккуратно выложил из повседневной сумки, моток проводов и несколько снятых им только что колец. Каждый день, в конце которого он возвращался сюда, оканчивался быстрым провалом в сон. Как остановка после долгой дороги, в путешествии, в очередном номере отеля, служившим просто местом для отдыха. Комната выглядела как номер отеля, на сумках и вещах, при этом не создавая ощущения живого беспорядка. — Эй, хён, ты куда? — ДжиСон возник в проеме быстрее, чем МинХо поднялся. — Уже довольно поздно, ты не устал? Хан устроился намного быстрее, свободнее, заняв пространство нового, пока еще не до конца обустроенного, совместного жилья своим присутствием и на общей кухне, и в гостиной. По вечерам до МинХо часто доносились звуки игры на гитаре, под которые засыпалось даже быстрее. Ли, поднявшись медленно и сохранив лицо, ответил коротко. — Мне нужно к Феликсу и СынМину. Кое-что забрать. — М, ясно. — Не ешь много на ночь, — он кивнул на пачку в его руках. Острое, соленое. — И спать ложись пораньше, а то снова будешь путаться в руках и ногах завтра. Ему хотелось сохранить правду только для себя. И то, что человеком, с которым МинХо сбегал увидеться, была именно она, не являлось главной на то причиной. Живя с кем-то так много лет не имея возможности толком, по-настоящему, уединиться, он не хотел делиться. Практически круглые сутки существуя рядом, отдавая слишком многое, иногда забывая, где начинается свое и заканчивается чужое, по-детски и ревниво Ли берег объяснения и даже временами привирал. Он помнил сумбурные годы дебюта, когда скрыть что-либо от других было просто-напросто невозможно. Живя на тесных квадратных метрах по пять, по шесть человек, ускользнуть незамеченным практически не удавалось. Только поздней ночью под покровом темноты и тишины, или, заручившись поддержкой соседей по комнате, получалось успешно скрыться на несколько часов. Наверное, именно тогда навыки взаимовыручки и скрытности развились в них на особом уровне. Все они делали это — сбегали, нарушали правила, врали. МинХо слукавил бы, если бы не признал этого. Каждый со своей целью — кто-то просто чтобы вырваться и побыть в одиночестве, кто-то чтобы встретить друзей и поесть нормальной вкусной еды, кто-то… МинХо не был многословен о своих отношениях с Джэин с кем бы то ни было. Но и не скрывал от Феликса, ЧонИна или СынМина. Живя вместе, сложно не замечать перемен в графике соседа, который не менялся месяцами. Признавая их наблюдательность, Ли просто кивал, ловя на себе взгляды. Подбрасывал в ответ намеки, достаточно прозрачные, и, в то же время, никогда не начинал говорить об этом первым. — Это всего на несколько недель, МинХо-я. — Это целых несколько недель, нуна. Она усмехнулась и закатила глаза, а МинХо лишь примирительно пробубнил сквозь улыбку. — Знаю-знаю, не любишь ты эти сентиментальности… — все так же бездумно водя пальцем по ее ладони. Слегка нажимая там, где сильнее проступали родинки. Под впечатлением от накативших чувств он спрятал взгляд и розовеющие щеки, опустил голову. — Ты драматизируешь. Вернешься же скоро, — даже не видя ее лица, он услышал пронизывающую голос улыбку. Может даже в чем-то снисходительную. Терпеливую. В другой день МинХо, быть может, ответил с не меньшим градусом возмущения, но, утонув в мягкости и теплоте момента, распустившихся внутри, не придал этому большого значения.

***

Пробыв одной долгое время, сложно вновь привыкнуть к тому, что рядом кто-то был. Что кто-то мог написать ни с того, ни с сего, совершить жест заботы без какого-либо мотива, просто так. Или, поздним вечером, забыв о присутствии в своем доме, она вдруг услышать возню на кухне и недовольное бормотание. У ДжэИн было много близких друзей. Большинство из них настолько давние, что казалось, будто они были знакомы на протяжении всей жизни. Не видясь неделями, расстояние и дела никогда не становились между ними расколом, треснувшим по весне льдом на поспешной реке жизни. Она никогда оставалась по-настоящему одна. Рядом всегда кто-то был — друзья, сотрудники, стажеры, в будущем ставшие коллегами. Когда ДжэИн была ребенком, в Сеуле, без родителей и брата с сестрой, трудности стажировки переживались ей трагичнее из-за случавшихся неудач. Ссор. Соперничества. Но они постепенно забылись. Рассказывая об этом кому-либо, это звучало из ее уст болезненным опытом, но на деле было тем, что давно было пережито и осталось позади. Преодоленные трудности с годами стирались из памяти. ДжэИн не стремилась домой, и свой день рождения провела в Сеуле с друзьями. Втиснув в интенсивный график одним вечером и большой компанией, пусть и всего на несколько часов. Никаких публикаций, историй в социальных сетях, она не делала, но другим в этом не отказывала. Словно снимая ответственность с самой себя. Зная, что никому не обязана, вина за приукрашенную правду стучалась из задворков сознания. Она могла бы, но не приехала в Пусан. Не жалела, и жалела о принятом решении одновременно. Родители приехали к ней позже. К каждому подобному визиту приходилось готовиться заранее. Очищать голову, усмирять мысли и напоминать себе раз за разом — не реагируй, не принимай близко, не позволяй эмоциям пересилить. ДжэИн постигла это искусство в той или иной степени, но все это оставалось лишь маскировкой. Способом защититься, теперь уже другим, безопасным. До сих пор внутри зарождалось негодование как торнадо, накрытый стаканом. «Все также порхаешь, как стрекоза с травинки на травинку? У старших семья, дети, а у тебя одна работа на уме». ДжэИн благодарила за возможности, обеспеченные семьей, за вложенные в нее силы и время. Средства тоже. Может, если бы не мама, занявшаяся ее карьерой с самого детства, она не стала бы известна? Может, если бы не отец, предоставивший финансовую поддержку, она не имела бы сейчас ничего? И даже отплатив всем, чем могла, вернув многократно новым домом, автомобилем и вложениями в семейное дело, она не чувствовала, что эти ворота оказались навсегда закрытыми, и постоянно возвращалась, оказывалась перед ними с воткнутыми в засов ключами. Поверни раз, и все вернется вспять. Все детство и до самого дебюта она слышала — нужно усердно учиться. Позже — трудиться, пока юная и сил много. Стоило, повзрослев, чего-то добиться, позаботиться о благополучии семьи, как начался новый этап, уже сложнее и напряженнее. Устройство личной жизни. И даже тут, ожидаемо, что-то пошло не так. Пак нравилось внимание, она всегда была яркой, громкой. Игривой. И когда вступила в первые отношения с мужчиной, старше нее, не видела в этом никакой проблемы. Ему было около тридцати, когда ей едва стукнул двадцать один. Чувство важности, исключительной не по годам сообразительности, ослепило. До ушей доносились слова — она другая, не такая, как многие в ее возрасте. Но как быстро вспыхнуло, так же скоро это и закончилось, поломав уверенность в себе окончательно вместе с перерывом в карьере, продлившимся на протяжении нескольких лет. Значит, не настолько особенная, если не смогла удержать ни одного, ни другого? Тогда она впервые пообещала себе не подпускать мужчин слишком близко, пока вновь не встанет на ноги. И через полгода об этом обещании забыла. Она стала опытнее, умнее: больше спрашивала, меньше говорила первой, смотрела дольше, уворачивалась умелее. Дело было не в деньгах, не в связях в индустрии, которыми он так или иначе настоял помочь. Он был заботлив, встречал ее на полпути, иногда шел вперед первым, говоря: «Я старше, я должен сделать этот шаг». ДжэИн была уверена, что будет понята только кем-то, подобным ему. Равным ей, пережившей столь многое к своим годам. И в этот раз не ошиблась. Все было по-другому, и становилось только лучше, теплее. Год, два. Четыре. На пятый начались проблемы. Ее постоянная занятость и отсутствие стали утомительными. Рассказы о работе — неинтересными. Между слов по капле медленным ядом просачивалось чувство отстраненности. Он стал реже звонить, когда ДжэИн была не рядом, в других странах, иногда неделями выступая на площадках в разных странах. Пожара не вспыхивало, и громких слов, обжигающих злостью и обидой глотку, тоже. Все произошло постепенно. Так долго наблюдая друг друга равнодушными и смирившимися, в конце концов, встретившись на середине пути и остановившись, они признали. Нас ничего больше не единит. Но это не значит, что это не больно. Пять лет не проходят бесследно. Пять лет не вырезать из сердца и воспоминаний, когда они были светлыми и теплыми. Благодарными за исцеление, за то, как, наконец-то, познала любовь. «Непутевая», узнав об окончании отношений от его родителей, прежде, чем ДжэИн рассказала об этом, выдохнула мать по телефону. И снисходительно, и утешающе, и с упреком одновременно. Теперь ДжэИн могла лишь улыбаться, ничего не говоря или коротко оправдываясь графиком. Прежде она бы закричала, взорвалась, защищаясь яростно, а после, осознав, что поддалась слабости, сгорела от стыда. Злилась ДжэИн ярко, бросаясь словами, по-детски вспыхивая и обижаясь. Совсем не умея это контролировать. Повзрослев рано, однако, зрелой стала она намного позже. Несколько месяцев промчались мимо без эмоций и грусти, которая настигла после. И вновь, очередное обещание, в которое и сама не слишком верила. Окружающие видели ДжэИн как ту, которая, не прикладывая усилий, привлечет внимание любого. Правда же была в том, что такого внимания она не желала, и уж точно не так скоро. Но жизнь, играючи, вновь подкинула очередное испытание на стойкость и верность принципам. — Ох, они?.. Наверное, ощущается, будто между вами целая пропасть, — голос менеджера нарушил молчание. Он внезапно заговорил, тормозя перед светофором. — Возраст, карьера… В темноте салона слышались лишь щелчки поворотника. Почти что наступила ночь. Сегодня они задержались дольше обычного в главном офисе. Менеджер Хван, с которым ДжэИн прошла многие взлеты и падения в своей публичной жизни, искренне беспокоился, узнав от нее об отношениях с МинХо. Пока что, из руководства — только он. За десяток лет, в которые он успел обзавестись семьей, покинуть место работы и позже, все же, вернуться, чтобы работать с ней как прежде, он стал почти что членом семьи для нее. — Нет. Хотя я думала, что так может произойти, — отстраненно ответила ДжэИн. — Я не переубеждаю, не отговариваю. Просто будь внимательнее, ладно, — конечно, она понимала. Известность, все еще стремительно растущая и поглощающая все на своем пути, могла отразиться и на ней тоже. — Я знаю, РёВон-оппа, — вздох прозвучал примирительно. Оправдывая ее доверие, старший пообещал оставить этот разговор между ними. По крайней мере, пока не наступит момент, требующий вмешательства. Совсем как в прежние времена, когда они были совсем юной и не имеющей самостоятельности группой. Вспоминая предыдущие годы, ДжэИн временами удивлялась — они зашли так далеко и все еще оставались вместе. Преодолев взлеты на старте, и падение с приходом новых, молодых поколений. Самым тяжелым воспоминанием стал год, когда они, одну за другой, потеряли трех участниц. Маячивший на горизонте перерыв в карьере стал лишь вопросом времени с заведомо известным ответом. Месяц. Другой. Полгода. На четырнадцатый месяц тишины ДжэИн почти уверилась, что это конец. Старшие участницы разбрелись по сольным проектам, получая признание, небольшое, но все же медийно заметное. ДжэИн же не знала, как жить дальше. Что делать, как не потеряться, двигаясь по инерции с имеющимися контрактами, подчиняясь течению и страшась однажды услышать заявление о расформировании. Усмехаясь, она думала — хоть бы лично от руководства, а не неожиданными новостями в социальных сетях или статьях на сайтах. Смеялась, иронизировала, пряча за этим жуткий страх оказаться ненужной. С большими возможностями, едва достигшей двадцати двух лет и уже к такому возрасту имеющей за спиной годы карьеры и опыта, списанной со счетов. Перерыв затянулся. Компания дебютировала новую группу, теперь уже мужскую. Это было чем-то обыденным и само собой разумеющимся; она знала всех немногочисленных стажеров, а старшие из них были ее давними приятелями. Момент их выхода на сцену не стал неожиданностью. Но являясь единственной группой на протяжении пяти-шести лет, и даже прекрасно понимая, как огромная машина индустрии работает, ДжэИн ощутила себя отработанным материалом, доживающим свои последние дни. Когда парни впервые выступили на музыкальном шоу, все в момент стало настоящим. Она осталась позади всех. И смотрела в спины онни, по мере возможностей занимающихся собственной актерской и музыкальной карьерой. И чем больше становился этот разрыв между ними, тем меньше сил находилось этому противостоять. И именно тогда лидер собрала их — теперь уже четверых, — менеджеров, руководство, и все решительно перевернула. Это было вторым шансом. Одним единственным. Успех — и контракт будет продлен. В ином случае их ждало одно. Расформирование. — ДжэИн-а, я знаю, ты разумная, — сказала тогда ДжинСо, поправляя осветленные волосы, падающие на лицо. В углу студии, на диване, было укромно и спокойно, пока у пульта шла оживленная беседа и сессия продолжалась. — Но когда мы вернулись после перерыва, он только дебютировал. Ты уверена? ДжэИн понимала, что она хотела этим сказать. И даже если не чувствовала этого в полной мере, уперто сквозь зубы ответила: — Уверена. И сразу же пристыдила сама себя. ДжинСо, когда ДжэИн была готова все бросить ради одного человека, была тем, кто убедила не сжигать мосты, не рвать связи, не бросать мечты. И как же она оказалась права. Когда просила потерпеть, пока не наступят лучшие времена. Поговорила с каждой, когда они, добившись новых высот, как группа остались в той же компании, но по одиночке разбрелись. Мечтая многие годы выбраться и сбежать, ДжэИн осталась единственной, подписавшей сольный контракт здесь же, теперь уже по большей степени на своих условиях. Теперь, когда ее слово и репутация имела вес и подкреплялась финансово. Прежде ДжэИн имела много жгучих амбиций, неугомонная и жутко гордая. Думая, что ей все по плечу. Оглядываясь назад, она понимала, что упрекать себя за прошлое не стала бы, ведь, как бы там ни было, разбив колени о неудачи, она раз за разом поднималась, не всегда уверенно, восстанавливалась пусть и медленно, но упрямо. «Но если бы не она, я бы сейчас осталась и без него, и без них. Она не дала мне совершить самой главной ошибки», отведя глаза подумала Пак, а вслух сказала. — Все хорошо, онни. Не думай об этом, тебе своих забот хватает. Старшая кивнула и, погладив по плечу, поднялась, отвлекаясь на разговор продюсера и одной из участниц по поводу записи. Говорят, нет ничего более постоянного, чем что-то временное. ДжэИн избегала драмы. Она их пережила и давно оставила позади вместе с людьми, которых заперла в воспоминаниях. И погружать его или саму себя в это снова она, конечно же, не хотела. Сталкиваться с МинХо и искрить ссорами не казалось чем-то разумным, потому она предпочитала отступить и дать время им обоим на размышления. Весь год ДжэИн была уверена в том, что делает, и следовала намеченному плану. Пробыв в отношениях так долго, она потеряла тягу к близости. Не физической, которая не доставляла дискомфорта и была естественной, а эмоциональной. Пак убеждала себя в этом постепенно, очень уверенно, не позволяя сомневаться даже на секунду. ДжэИн работала для себя, на будущее, оставляя в стороне все прочее, казалось бы, неважное. Учеба, музыка, контракты - то, что она видела перед собой как цель, как безопасную перспективу, которая всегда поддержит ее и никогда не бросит. Что-то из этого определенно сработает, тогда как надеяться на одного единственного человека казалось чем-то необоснованным и глупым. Возраст ощущался сильнее и тяжелее, чем был на самом деле. Бремя накопленного опыта рано или поздно пробилось сквозь юность, захватив восприятие, ощущения. Стоило вновь стать активной в индустрии несколько лет назад, когда сцену наводнили сплошь новые лица, совсем юные, как плита, что она несла на своих плечах, стала еще неподъемнее. Но она упорно волокла ее за собой. Впервые став артистом больше десяти лет назад она застала другое время. Сейчас ей было тридцать. Не такая уж большая цифра, так много ждало впереди, но стоило оглянуться назад, как осознание всего, что удалось пройти к этому моменту, отрезвляло резко. Без предупреждения. Отдергивая и напоминая: для женщин срок куда короче, нежели для мужчин, какой бы род деятельности это ни был. А особенно в столько скоротечной индустрии как та, которую она всегда мечтала покорить. С детства, такая амбициозная, шумная, упертая, что сейчас это вспоминалось с улыбкой. Быть может, этим она и привлекала мужчин в прошлом. Не столько юной женственностью и открытостью, сколько непосредственностью и яркостью, ранимостью, граничащей с кричащей гордостью. Пока ее успех, подкрепленный его рукой, не стал зерном тихого раздора. ДжэИн никогда не просила, лишь принимаола то, что, как ей казалось, ей давали чистым сердцем и искренностью. Несколько договоренностей, знакомств, номеров телефонов. Работая в смежной индустрии, была возможность помочь, не прилагая усилий и не наводя грязных манипуляций. Показать путь и открыть к нему дорожки, не вмешиваясь в происходящее после. Чтобы, в конце концов, не справившись с тем, как стремительно ДжэИн начала расти, поставить точку после пяти лет вместе. Это не было фильмом, не было драмой или сильной режущей болью. Не было обвинений ни с его стороны, ни с ее. Это было чувство собственной несостоятельности с его стороны, с ее — равнодушием, посеянным на разгонявших ее карьеру амбициях. Это было принятием собственной несостоятельности в чем-либо с обеих сторон, и тонкой пустотой где-то позади, холодом по спине от мысли, как много лет, проведенных вместе, обратились в ничто. Пять лет, за которые ДжэИн из почти забытого человека стала тем, кем была сейчас. — Ты… Как, все еще одна, онни? ДжэИн виделась с группой из университета реже, чем прежде. Казалось, поступление на первый курс было уже так давно, будто в прошлой почти безработной жизни. А теперь многие из них заканчивали вместе магистратуру и думали о продолжении обучения. Когда-то поступив в университет со страхом остаться покинутой, но хотя бы иметь образование, ДжэИн вспоминала об этом как о давно просмотренном полузабытом фильме. Звон стекла, громкие разговоры и запах жареного мяса тяжелили голову. — Ты как моя мама. Первый вопрос, когда они приехали поздравить меня с днем рождения: «Уже год прошел, нашелся кто-нибудь?», — красные щеки выдавали чрезмерно выпитый алкоголь, повышающий градус искренности. — Как-будто я должна повесить себе на голову табличку «свободна». — Ты не ездила домой? Была занята? — поинтересовалась СоЮн, опустив последнее. Они с ДжэИн познакомились еще на первом курсе и до сих пор поддерживали близкие отношения. — Ах, точно, ИнЧхон, — усмехнулась девушка, вспомнив о концерте. — Хотелось бы чаще видеть тебя в живую, как раньше, онни, а не только по телевизору. Нет, ты не подумай, я рада, что… Ухмылка была немного ироничной, когда ДжэИн опустила взгляд на стакан и покачала головой. Улыбка быстро сошла с ее лица. — Они не говорят вслух, но точно ждут, что мы снова сойдемся. — Но ведь прошло уже больше года. — Как-будто это имеет какое-то значение, — соджу был сладковатым, но показался горше из-за сказанного. — Разве им это объяснишь. СоЮн, отвлеченно играя металлическими палочками, задумалась. — Понимаю, — немного погодя выдохнула она. Не зная, стоит ли, ДжэИн все же произнесла давно не дававшие ей покоя мысли. — Я была так сосредоточена на том, чтобы работать и со всем справляться, что иногда мне кажется, что я совсем забыла о том, что у меня есть какие-то чувства помимо вины за лень или неуверенность… В чем бы то ни было, — усмешка получилась слишком громкой. — Иногда так хочется поступить глупо и незрело, не задумываясь, как я могла бы лет пять назад. И когда я чувствую и то, и другое, одновременно, совсем запутываюсь в том, какие из этих чувств настоящие. Какая из них «я» настоящая. Младшая ответила не сразу. Пак не ждала ничего, да и никакие слова тут не были нужны. Но со сказанным вслух, резко подкрепленным алкоголем, из-за которого голова стала немного мутной и ватной, ей будто на мгновение стало легче. — Думаю, обе. И каждая ждет, пока ты примешь ее полностью. Слова проследовали за ней домой, не отставая от движущегося по ночному городу такси, не теряясь в темноте и лабиринтах улиц. Дверь захлопнулась за ее спиной, а квартира встретила темной и тишиной. Эхо упавших на пол кроссовок и тихим шуршанием одежды, стягиваемой с уставшего, жаждущего прохладного душа, тела. Окружающие ее считали маленькой дикаркой, да и, наверное, до сих пор видели таковой. Прежде летящую, легкую, теперь не ищущую новых привязанностей, скрытную, не цепляющуюся за людей, если те желали в ней больше присутствовать. Ей нравились люди, но лишь к некоторым ДжэИн испытывала привязанность. За прошедший год она несколько раз очаровывалась и позволяла себе ничего не значащие свидания. Но каждый раз ударялась об одно и то же. Постоянство с кем-либо из них пугало словно зверя, видящего свободу сквозь сетку, но не имеющего возможности до нее дотянуться. Потому Пак, извинившись, быстро сводила общение к дистанции, не способной перемениться к чему-то большему. Она не могла даже думать о том, чтобы впустить слишком глубоко. Тепло просачивалось к сердцу, совсем близко и желанно, и оно ее настораживало на уровне инстинктов. И, тем не менее, в этот раз что-то пошло не так. Одиночество. Началось все легко, куда проще, чем она думала с ней могло произойти. Но чем скорее набирались обороты, тем меньше вопросов подымалось в ее мыслях. ДжэИн просто не оставалось времени между частыми встречами с МинХо и активной работой, чтобы сомневаться. Но стоило замедлиться, как сомнения возникли сами собой. Пока МинХо был занят и крутился на своей орбите так далеко, будто в другой вселенной, это ощущалось особенно сильно. Имея возможность услышать через звонки или прочитать в сообщении, вспомнить, что он правда здесь и правда настоящий, он оказывался где-то далеко, через тысячи световых лет с другого конца солнечной системы, хотя находился через несколько кварталов и трудился в поте лица в танцевальном зале, повторяя одно и то же раз за разом до поздней ночи. Она скучала. Порой слишком сильно, незаметно проверяя телефон, неосознанно томясь в ожидании. И в одно мгновение осознание могло окатить резким холодком, и ДжэИн, оглянувшись на себя со стороны, отводила взгляд от экрана и откладывала телефон подальше от себя. Она могла дать знать ему в любой момент. То, как МинХо находил время увидеться, удивляло ее. Пусть это был всего час или несколько, он никогда от этого не отказывался. ДжэИн искала этому оправдание — они в самом начале, все слишком ново и свежо, а позже постепенно придет в естественный ритм. Так оно и случилось. К концу третьего месяца их встречи сократились, и все чаще вечера стали тихими, а иногда наоборот — долгими, тянущимися до поздней ночи под соджу с друзьями в ресторане. А когда он приходил, она видела, как МинХо старательно пытается следить за пустотой неба за окном, напрягается, чтобы держать себя внимательным и прислушиваться к словам. Как складывал руки вместе, от чего проявились вены на предплечьях, как опускал голову со вздохом. В тот вечер она спросила, торопится ли он, на что услышала отрицание. Из Европы он вернулся тяжелым. Прижатым к земле силой гравитации, без сопротивления. Она не отодвинулась, никак не подала виду, что хочет отстраниться, хоть и испытывала неловкость. ДжэИн просто ждала, пока МинХо заговорит. Обернувшись к ней, он впервые не отвернулся. Без смущения, но в некой неопределенности, погруженный в размышления, которые старался сложить воедино. И в этот раз, не скрывающий своей усталости, под ее внимательным взглядом он не терялся. Глаза смотрели долго, прямо. Не стремился избежать чужих, столкнувшись с ними напротив. Прикосновения к руке, прежде рваные из-за подрагивающих пальцев, становились размереннее, тянущимися по коже глубоким теплом. Скользящее по запястью тепло замедлилось, пока не остановилось вовсе. Не до конца уверенная, но, все же, не способная больше молчать об этом, ДжэИн произнесла: «Ты устал». В ту ночь она знала — что-то точно изменилось. На долю секунды в МинХо что-то вспыхнуло отпором, щитом, скрытым отрицанием. Он напрягся и замер, словно готовясь к агрессивному выпаду, но вновь расслабился. Она никогда не просила больше, чем он мог сказать, мог дать. Опасаясь, что могла разбить то тонкое стекло, по которому они ходили, выстраивая все, что их окружало, так, чтобы не оттолкнуть его. И не вторгалась без спроса в мир, который МинХо так старательно и порой резко ограждал от внешнего. Слова прозвучали как поставленная в конце длинного предложения, растянувшегося неясными оборотами, громкая точка. МинХо смотрел то на ее плечо, проводя по нему кончиком пальца, то на прядь волос, которую подцеплял и бездумно перекидывал то вперед, то назад. — Ты по мне скучала? Очередная пауза, возникшая между ними, на этот раз стала исписанной невысказанными словами стеной. Вдоль и поперек, хаотично, несвязно, отрывистыми фразами, не способными выстроиться в осмысленный ряд. ДжэИн стало не по себе. В такой момент, уязвимый, личный, когда тепло на коже все еще не принадлежало ей и было отдано им. В такой момент они оказались настолько далеко друг от друга, насколько близки были телами. Он хотел добавить, но в конце концов просто протяжно выдохнул. — Я же все понимаю, МинХо-я, — вместо ответа произнесла она осторожно, и сразу же пожалела, что разомкнула губы. Но все равно закончила. — И не обижаюсь. В суете, непрекращающемся беге наперегонки со временем и самим собой, никого нельзя было обвинить. В редких встречах, иногда поспешных и быстрых, как в тот вечер. Почему это отчаянно развеселило ее, сказать было сложно. Почему такие наивные слова так глубоко кольнули, вливая жгучее, едкое напоминание — ей достаточно лет и ума, и никаких сцен грусти устраивать она не собиралась. Но все это было лишь оправданиями, которые ДжэИн отказалась признавать. — Ладно, — не стал он спорить. — Хорошо. Оправданиями, чтобы не испытывать даже малейшего чувства что он ей нужен больше, чем она хотела в это верить. Кровать была посередине комнаты, но ДжэИн словно оказалась в углу, припертая к стене спиной. И хуже всего было осознавать то, что МинХо, кажется обо всем догадывался. И довольно давно. Проницательности ему было не занимать. Но, вопреки всему, он в который раз отступил, не став идти до конца, позволив ей остаться в своем безопасном коконе и тогда. Начав все это как что-то легкое, возможно непостоянное — не бездумное, не безрассудное, скорее непринужденное, — она споткнулась о собственные же условия. *** Шел седьмой год. МинХо не задумывался о том, какой путь успел пройти за это время. Как постепенно, и через какие трудности, удалось достигнуть очередной высоты и покорить ее. Задрав голову вверх, конца все еще не было видно. Пики гор, затянутые облаками и врезающиеся в небо, казались невозможно далекими. Но, опустив взгляд вниз, себе под ноги, он понимал — когда-то и те склоны, уже преодоленные, прежде не покорялись ему даже во снах. Ли никогда не ставил перед собой глобальных целей. Не мечтал стать известным на весь мир, собирать площадки с десятками тысяч зрителей. Все, чего он хотел — добиться того, что однажды начал. Придя на уроки танцев, впервые, будучи совсем ребенком, он решил, воодушевленный и заряженный на свершения, что обязательно освоит каждое движение и доведет до возможного для себя идеала. После — что станет работать, что увлечение, доставляющее неподдельное удовольствие, превратится в дело жизни. Попытка пройти прослушивание, неудача, последовавшая за ней, не остановили его. «По крайней мере, я попытался», сказал он себе тогда, вернувшись к прежним проектам и планам, которые с нетерпением ждали его, стоило сделать шаг с порога компании. Он думал, что смирился, принял, но глубоко в душе успела поселиться заноза, не дающая настоящего покоя. Несколько лет она нарывала, сначала мало ощутимо, но чем больше времени проходило, тем сильнее дергало это ощущение. МинХо привык жить с ней, как с болью, которая, стоит пустить все на самотек, становилась частью повседневности, частью тела, неотъемлемой и постоянной. Настолько проникшей в каждую клетку, что полностью в нем растворилась. И когда неожиданный звонок сорвал телефон, МинХо не сразу понял, по какой причине перезвонили именно ему. Семья радовалась и поддерживала его, собрав в путь так тщательно, будто уезжал он не в Сеул, а как минимум на другой континент и приедет в гости не скоро. И даже тогда, начав стажировку, он не видел перед собой конечной цели. Впереди был только проявляющий постепенно путь, прерывающийся на каждой новой остановке: пройденный первый урок, далее - завершить следующий, отточить движения к новой неделе. Контрольная проверка на общих просмотрах. Короткие, ясные задания, похожие на список дел, обязательных к выполнению и ограниченных отрезком времени. Прежде он не задумывался об этом, но к настоящему времени начал сомневаться — а правильно ли это, не иметь мечты в большом, грандиозном смысле? Нормально ли плыть по течению и подстраиваться под обстоятельства, складывающиеся на пути? Вспоминая все те разговоры, случавшиеся на протяжении многих лет, он чувствовал себя странно. Иногда неуютно. Зависти не было. В моментах он злился на тесноту, из-за желания уединиться, скрыться, побыть одному и ощутить спокойствие. Тяжесть угнетала, копилась кирпичик по кирпичику, придавливая вниз. Минхо сначала не пытался скинуть ее, думая, что это временно, скоро пройдет и станет легче. Но чем больше ситуаций происходило за последние месяцы, тем угрюмее казалось каждое утро после беспокойного сна. В любой свободный день он старался уйти: на тренировку, уехать домой к родителям, искал себе новые увлечения, лишь бы вернуться только чтобы принять душ и рухнуть на подушку. И если в периоды затишья это получалось с переменным успехом, то во время подготовки к новым выступлениям, на записях и репетициях, находясь всем вместе, в привычной тесноте, МинХо хотелось слиться со стеной. Он стал молчаливее, в тоне чаще проскакивал едва уловимый пассивный отпор. МинХо, даже будучи на краю, никогда не отталкивал напрямую, лишь одной интонацией обозначал дистанцию. Без драмы и нагнетания красок, но доносил на уровнях тонких, как колебания ветра среди проросшей высокой травы. Щекоча, она привлекает внимания, но не колет и не режет. Он объяснял это необходимостью, работой, общим делом, и в моменты, когда кто-то балансировал на краю его подорванной выдержки, в последнее мгновение отдергивал себя и уводил назад. Семью, как друзей, не выбирают, твердил он себе в который раз словно заклинание, способное исцелить и залатать прохудившуюся прореху, сквозь которую чуть не вырвалось наружу неконтролируемое. Если прежде, проводя время с ДжэИн, он обо всем забывал, теперь даже нахождение с ней не помогало. Сбегая из дома, из-под на удивление внимательного взгляда и острого слуха обычно рассеянного ДжиСона, он не чувствовал, что становится легче дышать, как бывало прежде. Она ничего не говорила, но по ее глазам было все понятно. И от этого становилось еще хуже. И здесь он чувствовал чьи-то ожидания. И закономерно злился, но вовремя одергивал себя, напоминая, что точно также многое умалчивает. — Хён, ты из телефона носа не показываешь, — заныл Хан, упав рядом на диван с характерным скрипом. — И по ночам стал пропадать. Это было перед фестивалем в Чикаго. МинХо на мгновение замер, а затем медленно перевел взгляд на младшего. Где-то позади вздохнул сквозь улыбку Феликс. — Ты должен спать, ДжиСон-и, а не за хёном караулить… — Что значит «пропадает»? — сначала послышался голос Чана, прежде чем он появился перед его глазами. — Он преувеличивает, хён, — МинХо не хотелось оправдываться, но все же решил добавить. — Меня не бывает всего несколько часов, и то нечасто. — ЛиНо-хён часто бывает у нас, его вещи остались в нашей квартире, — СынМин стоял в проеме, оперевшись рукой. — Не драматизируй, Хан ДжиСон. Ты способен просуществовать без кого-то за стенкой некоторое время. Однако эта помощь лучше не сделала, лишь раззадорила обсуждение. — Мне кажется, у него подружка появилась, — щелкнул пальцами младший, смакуя свою догадку. — Хан. Твердо, словно точку, поставил МинХо одним лишь тяжелым взглядом. ДжиСон затих. Все замерло между участниками, пока вне круга продолжалась суета. Ситуация выводила из себя. Чан смотрел на МинХо немного прищурившись, оторвавшись от телефона, в котором пропадал долгое время до этого. На голову ДжиСона, со стороны ЧанБина, прилетело полотенце, на что Хан бурно возмутился. Очень быстро все разошлись по разным углам комнаты отдыха, но к телефону МинХо больше притрагиваться не хотел, прокручивая его в руках. А затем и вовсе спрятал в карман. Напряжение, молнией промчавшееся через всю комнату от одного участника к другому, отдалось назад ему. Кто-то смотрел украдкой, быстро, но навязчиво, тогда как другие поспешно занялись своими делами. Это не стало разладом, но доставило ощутимый дискомфорт, который, при всей реальности происходящего за кулисами, оставалось запертым за пределами камер и сцены. Стоило выйти на глаза тысяч людей, как разногласия остались позади. Правда, лишь на неопределенный срок, который, рано или поздно, закончится. Позже тем же вечером, вернувшись в отель, Ли, не присоединившийся к остальным на ужин и утомивший себя тренировкой, не удивился, когда, выйдя из ванной комнаты, увидел в номере Чана. Ожидая, пока младший освободится, он медленно ходил кругами возле окон, словно все было продуманно, заранее заготовлено. Бан был задумчивым еще по пути сюда, в машине, и любой другой мог бы подумать, что это просто усталость, но за столько лет нельзя было не научиться определять, что именно последует за этим выжидающим молчанием. — Такие вещи нужно говорить. Это может отразиться на группе, нашем имидже, на… Значит, и в тот раз ты был не у родителей, — после долгого монолога, как-будто что-то припоминая, нахмурился хён. Но в голосе удивления не промелькнуло. — Дело даже не в… У тебя много других дел, особенно сейчас. — Ты бы не узнал, если бы не чей-то длинный язык, хён, — впервые за последние несколько минут чужого монолога заговорил Ли. — Так или иначе, — опустив то, что его прервали посередине, Чан выдохнул. — Ты должен был сообщить. МинХо задумался, двинув челюстью в раздражении и чуть большим усилием кинув на кровать полотенце. Даже в злости, внезапно захватившей его. А затем, обернувшись, наконец посмотрел на старшего. Чан старательно скрывал порывы агрессии, зародившейся из-за утерянного момента, когда что-то оказалось ему неизвестно. Неподконтрольно. Погружаясь в эмоции, он, взывая к разуму, пытался во всем разобраться с холодностью, непредвзятостью, прислушаться, решить проблемы самостоятельно, не выходя за рамки доверия. Так, как это будет правильно, так, как поступил бы хороший лидер на его месте. — Я умею разграничивать работу и личную жизнь, хён. И не думаю, что то, что происходит в мое свободное время, требует чьего-то позволения и регулирования. Крис не ожидал этого. Ничего из этого. Напор, с которым МинХо двинулся в его сторону, был слишком открытым и застал врасплох. Ли нечасто смотрел в глаза с таким вызовом, но на этот раз он чувствовал себя иначе и отступать намерен не был — все, что он имел позади, свистело вихрем над тёмной бездной. Накопившееся было сброшено, ударившись о пол как ворох вещей, одежды, скрывающей суть и выдающей мнимое за настоящее. — Я не интересуюсь, чем ты занимаешься помимо работы, Чан-хён, — закрыв нарастающее напряжение вежливым обращением, подвел черту Ли. — Действительно. Ты прав, — Чан, ненадолго задумавшись, отходчиво выставил вперед ладони, слегка натянув уголки губ. — Я тебя понял. Только завтра не вздумай грубить хёну, ЛиНо-я, — смягчил он улыбчивым тоном. Если бы МинХо не так хорошо знал его, он бы поверил. Это было последние слова перед пожеланием спокойной ночи. Сказать менеджеру теперь точно пришлось бы, это бы произошло бы в любом случае, пойди ли МинХо говорить сам или в итоге ему сообщил бы Чан. Лишь после, оставшись один, Ли осознал, что возникшее между ними напряжение было таким, будто одна искра — и номер загорелся бы. Они были как кремень и искра в окружении сухостоя. Это случалось не впервые, но в этот раз было особенно тяжело. Лишь одно неосторожное слово или жест спровоцировали бы неизбежное. ДжиСону тоже досталось, как обронил ЧанБин следующим утром в машине — лидер отчитал его, чтобы тот меньше и тише болтал, в особенности при посторонних. Отчитал, что тот слишком увлекся. Заигрался в детектива. Конечно, сотрудники, работавшие с ними много лет, многое слышали и знали, но были вещи, которые стоило держать приватными. МинХо все еще горел темными углями, готовый вспыхнуть от самого малейшего порыва ветра. Его никто не трогал со вчерашнего дня, чувствуя тяжесть и напряжение в его теле. Усталость от постоянно контроля дала себе знать и сорвала засов тишины. Он не хотел никого впускать внутрь, зная, что способен сохранить все скрытым, работать столь же усердно как и всегда, не пренебрегая коллективом в угоду собственных желаний. И ему говорят такое. Он всего лишь хотел дышать свободнее, и даже здесь кислород ему перекрывали стянувшейся на шее удавкой следящих пристально взглядов. — Хён, ты в порядке? — приглушенный вопрос прозвучал совсем рядом. — Да. Больше не делай так, — в аэропорту, идя бок о бок к своему терминалу, сквозь маску проговорил МинХо. — Ладно? Вакуум окружил их. СынМин, склонившийся к нему и смотрящий из-под козырька бейсболки, ничего не ответил. МинХо больше не хотел быть вынужденным покорно принять помощь, чтобы не навлечь конфликт, и втягивать в это остальных также не стремился. « — Джейн Пак? — Ты говорил, что неважно, кем именно она окажется, хён, — дернул краем губ Ли на удивленный тон. Менеджер продолжил не сразу. — Это не о тебе и не о Джейн-ши, ЛиНо. Больше нет, — они оставались на громкой связи с офисом в Сеуле. — Это нужно в том числе для того, чтобы защитить и ее тоже, — заговорил женский голос из динамика, стараясь быть обманчиво мягче. Это прозвучало настолько забавно, что парень усмехнулся. Это не осталось незамеченным. Однако хён промолчал. Они тянули за ниточки, МинХо не был глуп. Слишком много было пережито историй, чтобы не знать — защитой это назвать сложно, почти невыполнимо, понимая, с какими целями и для чего это делалось. Это не было защитой, даже если именовалось столь красиво и благородно. — Мы свяжемся с фотографами, несколькими фан-сайтами. Разберемся, — продолжила женщина со вздохом. — С ее менеджментом наладим контакты тоже. Это должно быть в приоритете. Это было их способом внушить и напомнить, что все находится под контролем. Только вот ощущения безопасности он никак не приносил. — И да, МинХо. Мы видели ваше выступление. Стоило поговорить об этом еще после Лондона, — как бы невзначай было добавлено в конце разговора. — Тебе рекомендовано немного сбросить вес. На камеру выглядишь пухловатым. Выдернув этим последний хлипкий гвоздь из крышки его терпения».

***

Он стал порывистым как резкий, сорвавшийся со стороны океана ветер. Он пресекал любое вторжение в их пространство извне. Даже малейший рывок тонкой паутинки способен был потревожить лелеемый кокон в самом центре. Сторожа так остервенело, что временами это напрягало даже ее , МинХо мог потерять ощущение границ и постепенно сужал их. Пальцы замирали над самым обрывом, не чувствуя, не касаясь его, и постоянно очерчивали новые. МинХо боялся, но яростно отбрасывал страхи от себя, не желая их признавать. ДжэИн старалась найти причины и объяснения им же, ничего не спрашивая и заранее оправдывая. А когда впервые решилась упомянуть об этом, уперлась в во мгновение воздвигнутую холодную стену. — Если я могу тебе чем-то помочь… — Я сам разберусь, нуна, — он отрезал резко, подчеркнуто. — Это мои дела. И опекать меня не нужно. Его фигура напряглась. Тело стремилось казаться больше, сильнее. Еще сильнее, чем был на самом деле. Это не воспринималось как недоверие, нет. Это было нечто иное. Что-то более глубокое, скрытое. Ей хотелось выйти из машины на свежий воздух, так тесно стало внутри, но, понимая, как это будет выглядеть, она сдержалась. ДжэИн бы не потерпела грубости к себе в другом случае. Они не были настолько близки, и оба это понимали. Впустив в пространство вокруг себя, он все еще не был готов впустить ее глубже — внутрь. В свои мысли, чувства. Все закрутилось вихрем, стремительно, они не успели узнать друг друга лучше. ДжэИн решала уравнения, занималась математикой — училась считывать перемены в настроении, замечать что-то между ухмылкой, искренней улыбкой и бликом, промелькнувшим в глазах, когда он отводил взгляд, неожиданно смутившись. С МинХо почему-то ее сердце, казавшееся прежде неуязвимым, все чаще начинало барахлить как неисправный механизм. — Я не буду больше спрашивать, — собравшись, твердо ответила она. — Прости. Без ответа эти слова стали громким эхо, потерявшимся между ними. Она не настаивала. Ли двигался настороже, как притаившийся хищник, привыкший справляться в одиночку. Напряженный, готовый сорваться с места от малейшего хруста ветки вдалеке, любой опасности, что могла застать его из-за спины. ДжэИн кралась тихо, стараясь не спугнуть, и сама не понимала, почему так этого боится. Что уйдет, сбежит, спасется, вместо того, чтобы вступить в схватку. Без когтей, но полную слов, не все из которых хотелось бы услышать. Не видясь с того дня, она звонила все реже, чаще писала. Задавала меньше вопросов, ставших синонимами давления, которого хотелось избежать. В какой момент все так изменилось сказать было сложно. И пока МинХо находился в разъездах это не было так сильно ощутимо. Но теперь, вернувшись в Сеул, свободные вечера и молчаливые просмотры фильмов в одиночестве казались чем-то непривычным. То, от чего он за последние месяцы отвык. Под беглые взгляды ДжиСона покидая кухню, иногда он останавливался на полпути в свою комнату и, в конце концов, согласился присоединиться, уже наутро, глядя в зеркало, сожалея о съеденных острых и соленых снеков, из-за которых лицо казалось еще более уставшим. — Да? — Я хотел узнать, все ли в порядке. Ты не отвечала. И хоть он знал что виноват, но задал вопрос первым такой. — Да, была занята. — Я не это имел ввиду, — когда ничего за этим не последовало, МинХо вздохнул. — ДжэИн-а, скажи что-нибудь. — Теперь ты хочешь, чтобы я говорила? — Спасибо, что всегда старалась. И оправдывать последние дни плохим настроением я не стану. — Что-то случилось? — Ты ведь и сама знаешь, почему спрашиваешь? Она сказала тихо. — Но я хотела услышать это от тебя. Этот момент стал перепутьем, от которого зависело все, что последует после. Дернувшись в одну сторону, затем в другую, будучи в смятении и неуверенности, какой из ответов окажется правильным, было слишком волнительно. Она ждала, не подгоняла. Как-будто все еще на что-то надеялась. И это расширяло тишину, но, в то же время, запирало их стоящими лицом к лицу. Как шахматы на доске, ожидающие следующего шага и исхода, который он за собой повлечет. — Черт, почему у меня не осталось практически ничего, что принадлежало бы только мне? Много было сказано: и о волнении насчет карьеры, о друзьях, о том, как ранит то, что его семья оказывается под давлением преследователей уже не впервые. И как с каждым разом это становится все более пугающим и опасным. Как он испытывает за это вину, хотя понимал, что не должен. В какой-то момент МинХо, в быстром потоке слов, почти заговорил о группе, но быстро отдернул себя, прикусив губу. Она помнила, как, не задумываясь, коснулась его руки в первую личную встречу. Просто заметив браслет на руке, поддавшись желанию рассмотреть его и не отдав отчета границам. Как МинХо замер, но, сбросив с себя оцепенение, помотал головой на ее извинение. Он с трудом подпускал близко, и до сих пор, несмотря на проведенные вместе ночи, долгие разговоры и теперь, кажется, поделенные на них двоих чувства, не мог полностью ей в этом довериться. То мгновение стало ярким воспоминанием, кадром, вспыхнувшем на проявленной пленке. Его молчание, и смущенная улыбка, словно скромная луна, показавшаяся из-за облаков, надолго остались с ней. Закоренившись где-то глубоко и очаровав так сильно, что перед каждой последующей встречей легкое волнение пронизывало против воли. — МинХо… — Я злюсь. Очень злюсь, и едва это сдерживаю. Он не хотел, чтобы это ее коснулось. Видя, что ДжэИн не боялась и не отворачивалась, догадывалась о причинах, по которым он старался сбежать из общежития то домой, к родителям, то к ней, то в спортзал. Не из-за страха или слабости, но в поиске того единственного выхода, которым стал стал побег. Другим мог стать только разрушительный взрыв, что повлек бы за собой проблемы, которых МинХо совсем не хотел. Ни для кого их близких не хотел. Он сражался с самим собой: каждый день, каждый раз, и внутри, и в голове, и телом, на каждой тренировке, на каждом выступлении. Бежал впереди восходящего на закате солнца в поисках чего-то, что мог бы назвать безопасным и настоящим одновременно. Рассказывая, очень бегло и негромко, посвящая в темные уголки своих мыслей постепенно и, в то же время, сокрушительно, МинХо обрывался на полуслове, когда чувствовал, что слишком углубляется. Вдруг он замолчал. ДжэИн ждала, не желая испортить момент, пока не убедилась, что его рассказ был окончен. — Бывало, я плакала. Саму себя накрутив. Не помню, когда была такой я. Наверное, довольно давно. Может, несколько лет назад. Еще до того, как осталась одна, — она усмехнулась, запрокинув голову. — Зачем я вообще об этом рассказываю? Наверняка тебе это утомительно в который раз об этом слушать. И поспешно ответила сама себе. — Мне не нужно, чтобы ты что-то доказывал, МинХо-я. Не наказывай себя, ладно? И за сказанное тоже не нужно. Это не было похоже на примирение, на решение накопившихся недомолвок — тем более. На эмоциях скорее наоборот, очередным шагом к тому, чтобы разломать все окончательно. Не по крупицам, не по кусочкам разобрать, а снести ударом ноги, не оставив и фундамента всему, что началось когда-то в мае. ДжэИн вернулась в прошлое, когда боялась сказать или сделать что-то лишнее, чтобы не оказаться без умысла крайней. Она всю жизнь старалась угодить. На работе, в семье, и в личной жизни тоже. На протяжении карьеры слушая старших, взрослея в среде, где возраст и статус имели значение. С родителями подчинялась традиционным ценностям и опыту, чтя семейные связи и авторитет. С мужчинами — принимала на свои плечи все из этого, буквально задыхаясь под тяжестью взглядов и давящей заботы. Юность закончилась раньше, чем она осознала, как это произошло. Спина сгибалась, но не ломалась. Когда напряжение достигало предела, била со свистом и наотмашь, отвечая жестко и коротко. В профессии именно такой ДжэИн и стала, набравшись опыта и натренировав хватку. Но за границами образа, сформировавшегося как слепленная руками глиняная скульптура, она все еще испытывала сомнения. В самой себе тоже. Не каждый день, не скрытой тревогой где-то позади, но в моменты слабости и вдруг накатившегося чувства одиночества. Думая, что изменилась настолько, что стала другим человеком, ДжэИн теперь осознала, как сильно ошибалась и приукрашивала. Пытаясь стереть ту часть себя, которую считала проявлением слабости, все никак не признавала ее право на существование. СоЮн оказалась права. Быть глупой, немного наивной, стало роскошью, совсем непозволительной на пути, который она выбрала. С МинХо, ДжэИн признавала, не было просто, и в то же время его присутствие никогда ее не тяготило. Он не делал все слишком сложным, нерешаемым, пусть и не давал ей возможности помочь. Как могла, не давая советов, просто выслушав и побыв рядом. Глядя на нее, он замечал нечто знакомое, как и ДжэИн, цепляясь взглядом за сосредоточенно нахмуренные брови и поджатые губы, улавливала в этом упрямство и гордость, присущие ей самой. Наверное, это единственное, в чем они были по-настоящему похожи. В тот день они остановились, не пересекая границ, не став дожимать до боли, не хватая друг друга цепко, до удушья. Не сдавливая запястья до онемения, не дергая на себя грубо, желая услышать как можно больше и сразу. МинХо нужно было время, а ей — вновь подождать. Еще полгода назад она бы усмехнулась, глядя на себя сейчас, и сказала бы, что не станет больше терпеть и ждать ради кого-либо. Пренебрежительно даже, прикрывая тупую боль снисходительной улыбкой. А теперь, ДжэИн вдруг оказалась здесь. И мирилась с тем, с чем, объятая гордыней и чувством несправедливости, не стала бы до встречи с ним.