Мор, оруженосец короля

Так истина, как моря глубина,

Под пеной притч порою не видна.

Джалаладдин Руми́, притча “Осëл суфия”

      Лодочка с одиноким путником качалась на волнах под ясным ночным небом. Луна была такая, что под её светом можно было читать книгу, не используя свечи. Мор вообще считал использование свечей рядом с со столь легковоспламеняющимися вещами, как книги, очень опасным делом, но этот абсурд, кажется, был снаружи всех измерений…       Однако на этом запал шуток у Мора кончился. Дальше шла суровая действительность.       Камнегонка – очень быстрая река. В этом Мор убедился, и это спасло Мору жизнь, не иначе.       Бегство из лагеря у Золотого Зуба далось Мору относительно легко. Что-то такое происходит, когда ты умеешь проходить сквозь стены. Украсть сумку, еду, немного золота, а затем и коня и поскакать на нём что есть мочи было не так уж трудно, труднее оказалось выбрать направление бегства. Помогло знание Ланселем, пусть и поверхностное, звёздного неба, и ясная ночь. Мор следовал за голубым глазом созвездия Ледяного Дракона, то бишь на север, к Камнегонке.       Причина выбора такого маршрута была очевидна. На лошади далеко не ускачешь, как бы это странно не звучало – Мор прекрасно помнил, что от Королевской Гавани до замка Лидденов они с Джейме и пленным Старком добирались две недели, едва не загнав своих коней насмерть, так что требовался иной транспорт.       Для этого ему и нужна была Камнегонка. На её берегах имелись рыбацкие деревеньки, а значит и рыбацкие лодки.       Мор скакал без остановки два дня. В ночь с первого на второй день ему даже пришлось менять лошадь – оставил в случайном (и, кажется, единственном в округе) трактире одну украденную, взял другую украденную… прохождение сквозь стены, которое ему, конечно же, пришлось использовать в процессе, стало казаться естественным настолько, что пугало Мора возможностью обратиться в Смерть с первой же, даже случайно, забранной им душой, и он решил пока не пользоваться этими возможностями. Ведь Случайность, учитывая методы Безликих, наверняка лучшая подруга местного Смерти, и она не замедлит произойти, стоит Мору заиграться.       У неё уже были возможности. Но Мор не зря был осторожен. Убивать лорда Тайвина или кого-то ещё у Мора не поднялась рука. И не только потому, что это могло привести к непредсказуемому результату. Просто убийством проблему решил бы Ланнистер, но Мор не совсем Ланнистер. Мор – это Мор. Ученик смерти. И он осознавал все последствия столь необратимого решения.       Убийство не прекратит войну. Тирион наверняка всё ещё в плену, дети Серсеи всë ещё бастарды, король Роберт всё ещё может стать целью заговорщиков, Лансель всё ещё перевëртыш для всех и сразу. А ведь Мор просто хотел сделать то, что должно, и остановить надвигающееся пиршество Смерти, но, кажется, ввязался в игру, которая ему не по силам.       В конце концов, Мор просто устанет носиться по всему Вестеросу, убивая всех причастных. Так можно и на самого себя руки наложить. И хорошо, если уже отрезанные.       Сожаления о содеянном Мор отбросил сразу. Нечего жалеть. Он всё равно не смог бы усидеть на месте, такой уж он был человек. Ему всегда хотелось узнать суть событий, а не довольствоваться простым или сложным, но далёким от истины ответом. Этим он и отличался от типичного Ланнистера и вообще типичного знатного человека Семи Королевств. В этом была его сила.       Он не хотел становиться Смертью, Ланнистером или кем-то ещё. Когда-то он вообще не знал, кем быть – в тот день, когда Смерть взял его в ученики. Так было надо. Он должен был стать кем-то. Но быть кем-то, как показала действительность, плохой план. Несовместимый с жизнью. Может, поэтому Мор хотел стать тем, кто помогает живым, а не мёртвым. Долг, который доступен всем, но избирается немногими. Местные даже полагают, что такими должны быть рыцари, но в таком случае рыцарство как общественный институт в долгах как в шелках, причём самых что ни на есть качественных.       Это хотение стать тем, кем Мор решил, и привело его в маленькую рыбацкую лодку, плывущую по Камнегонке. Нужно было успеть в столицу, спасти короля от какой-нибудь очередной безумной задумки королевы и получить за это прощение и рыцарство. Мор был не дурак, хотя многие бы поспорили, и видел, что король сам себе Многоликий, начиная от бесконечного пьянства и заканчивая конечным терпением Серсеи. Вопрос был исключительно в том, чтобы успеть, но как успеть? И куда? И как спасти его так, чтобы короля перед этим уже не…       А ведь только-только должен был показаться Риверран. И Риверран Мору показался – или скорее как раз не показался, а таковым и предстал – во всей своей скромной, но таящей в себе неоспоримую мощь красе. Замок этот никто и никогда не брал штурмом, а таким могли похвастаться далеко не все замки Семи Королевств. Неприступным Риверран сделала сама природа и немного помогавшие ей люди – стоя на слиянии Камнегонки и Красного Зубца, замок находился ровно в том месте, где осаждать его приходилось не иначе как тремя лагерями вместо одного. Бурные непредсказуемые течения двух рек, стекавших с холмов Западных Земель, делали штурм крепости делом практически невозможным везде, кроме сухопутного пути к ней, да и этот путь был основательно перекопан, чтобы при необходимости заполнить ров водой и совершенно отсечь стены от суши.       Мор хотел преодолеть Риверран быстро и незаметно, а потому плыл в предрассветной тишине, когда стража спит крепко, как скалы.       Но мало ли что он хотел? У речников оказались свои планы.       Стоило ему подплыть к слиянию Камнегонки с Красным Зубцом, как из-за поворота, со стороны Красного Зубца, выплыла баржа, перегородив дорогу. Её борта ощетинились лучниками, и все их стрелы были почему-то направлены на Мора. Мору это не нравилось, но ему в этом мире столько всего не нравилось, что впору было начинать вести список, сколь бы это ни было по-детски мстительно, в духе какой-нибудь Арьи Старк…       А потом к бортам баржи подошло несколько людей, которые были, очевидно, важнее других. В том числе мелькнула одна очень знакомая рыжина – та же, которую он постоянно видел в Королевской Гавани в лице другой Старк, Сансы.       Мору подозрительно везло на важных лордов на своём пути.       – Интересная встреча, – сир Эдмар Талли, а это был он, улыбался. Про него говорили, что улыбка – это единственная извилина его мозгов, но Мор был склонен считать, что слава сия несколько преувеличена, а большая часть людей не глупы от природы, скорее уж не утруждают себя размышлениями, или и вовсе просто умению размышлять не обучены. К первой категории однозначно относился его кузен Джейме. К какой категории относился Эдмар – это ещё предстояло узнать.       – Неужели вести о содеянном мной дошли даже до Риверрана? – Мор проверял, что знают Талли.       – Смотря о чём.       – Ваш ответ говорит мне о том, что и о самых свежих событиях вы в курсе. Но ваша баржа говорит всë-таки лучше.       Талли потупился, а стоящие за его спиной лорды засмеялись, каждый по-своему. Лорд в плаще с чёрными перьями, вероятно, Блэквуд, смеялся под стать своему гербу, с лёгким карканьем. Лорд в тунике с вышитым на ней красным жеребцом, наверняка Бракен, ржал как конь. Остальных Мор не видел, но готов был поклясться, что слышит смех ржавой дубовой бочки, усталого пахаря и двух драконов, почему-то чёрного и зелёного, будто из времён Танца Драконов. Очевидно, смех лордов этого мира мистическим образом соотносился с их гербами, но у Мора не было времени выяснять это более подробно.       – Смышлёный малый, – фыркнул лорд Бракен, вдоволь отсмеявшись.       – Но недостаточно, чтобы улизнуть, – возразил с сухим высокомерным смешком Блэквуд, кто же ещё.       Пока высокородные смеялись, Мор посмотрел на берег. Там горели сотни костров, развевались знамёна, ржали кони – Мор не был уверен, что в таком порядке, но Лансель где-то читал, что описывать надо в строгом соответствии с каким-то каноном. Однако этим он, по существу, и отличался от весело смеющихся лордов на барже – взглядом на то, что действительно ценно.       У Мора хватало времени на раздумья во время месячного путешествия с кузеном Джейме, во всех словах и действиях которого Мор, как ни старался, видел чужого. Но окончательно его в этом убедили дядюшка Тайвин и лорд Старк, образцы “бесчестья” и “чести”. Их действия были наполнены чем угодно, но только не тем, что сам Мор считал правильным. Того немногого, что Мор на самом деле уважал в Смерти, том самом, ЕГО Смерти.       В их действиях не было человечности.       Даже глупость Старка – а глупость, как знал сам Мор на собственном опыте, самое человеческое из чувств – была вызвана не человечностью, а честью. Личной честью. Семейной честью. Даже тут скользил расчёт. Про дядюшку Тайвина и говорить нечего.       А Мор видел в армии на берегу людей. Вполне конкретных людей, которых лорды вели на убой из-за распри между аристократами. Это было не что-то мелкое, как на родном для Мора Диске. Это были тысячи жизней, что погибнут в бою, и не меньше того, которые погибнут потом, во время грабежей и насилия.       Мор напомнил себе, что сражается за них, а не за какой-то там дом. Пусть эти люди и не знают, что он за них сражается, но тем они и отличаются от аристократов – они, если у них будет выбор, не станут сражаться, а про рыцарей Мор такого сказать не мог…       Наконец, Талли, дождавшись, пока вассалы его отца досмеются, снова взял слово.       – Вот вроде я и пленить тебя должен… да только если ты от кошаков сбежал, то и от нас убежишь. Я удивился, конечно, когда прилетел ворон из Золотого Зуба с объявлением о награде за тебя от твоего же дядюшки… и за мёртвого тебя награда в два раза больше… но письмо твоего отца, пришедшее следом, мигом всë разъяснило. Отрубить руку Цареубийце – это сильно… А ещё твой отец просил тебя не убивать, очень сильно просил.       Для Мора последняя новость была неожиданностью. Вся память его подсказывала, что отец Ланселя был беззаветно предан лорду Тайвину и не смел возражать ему большей части вопросов. Однако в этот раз, кажется, отцовская любовь победила братскую. Мор знал, что он этого не заслужил, ибо не является Ланселем, но постарался запомнить это и при случае замолвить за сира Кивана пару слов. Они понадобятся ему, когда правда о детях королевы вскроется.       – А ты и не хочешь меня убивать? – спросил Мор у Эдмара. Тот только вздохнул так, как если бы общался со смертельно больным ребёнком.       – Не хочу. Мне мой хороший друг, Патрек Маллистер, кое-что рассказал… он же тогда в столице оказался, на турнире десницы. И когда случилась вся эта драка между вами и Старком, он был в Красном Замке, и там нашлась свидетельница того, как ты уговорил Цареубийцу не убивать моего дорогого зятя.       – А эту свидетельницу случаем не Арья Старк зовут?       – Случаем да. Король ей даже поверил, да и люди Старка и гвардейцы львиные подтвердили, что ты именно оглушил Неда. Рукоятью. То есть ты и правда не хотел его убивать… А ещё это значит, что ты чертовски хороший мечник.       – Не зря я оруженосец короля. У меня НЕЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ реакция.       – Ты не лев, ты львоящер, Ланнистер, – криво ухмыльнулся Талли…       Мор вдруг почувствовал, даже явственнее, чем в палатке лорда Тайвина, смерть от самого себя, и это ему не понравилось. Хотя надо признать, выбор духов у местного Смерти отменный, ладан и вино, будто в септе…       – Тем интереснее будет проверить твою живучесть.       Это сказал уже лорд Блэквуд. И Мору это ОЧЕНЬ не понравилось.       Не зря же в этом мире говорят – чёрные крылья, чëрные вести.       Медленно, как муха, застрявшая в смоле, Мор наблюдал за тем, как один из лучников лорда Блэквуда, будто бы случайно, отпускает тетиву…       Умирать Мору не хотелось. Он полагал, что слишком стар для этого. Слишком много пережил, чтобы вот так просто умереть от стрелы какого-то надменного лорда.       Он сосредоточился…       И прошёл сквозь дно лодки.       Воде это почему-то не понравилось, и раздался взрыв, от которого Мор, подумав, насколько же тяжела доля того, кто служит королевству, а не самому себе, потерял сознание.

***

      Мор очнулся. И его голова отказывалась верить в то, что видят глаза. Но глаза, как продолжение мозга, обычно не врут.       Мор был чист, выстиран, лишëн оружия, надушен чем-то напоминающим низкокачественный алкоголь, и при этом находился в абсолютно белой комнате. Настолько белой, что он едва различал очертания двери и собственной кровати.       Зато он великолепно видел посетителя.       Перед ним на сотканном будто из самой тьмы аккуратном кресле сидела ну просто невероятная страхолюдина. Или, скорее, страхолюдорыбина. У этого довольно полного, по фигуре похожего на моржа существа были огромные смолисто-чëрные глаза на едва уловимо человеческом лице, покрытая чëрными чешуйками голова, по форме напоминавшая ночной горшок, а по цвету – содержимое оного у язвенника, и перепончатые лапы с напоминающими скальпели когтями. Остальное было скрыто за белым, невероятно чистым балахоном, смотревшемся на этом существе столь же чуждо, как если бы на свинью повесили дорогое седло. На голову.       – Итак, скажи мне, что ты здесь делаешь, Мор Ученик Смерти? – произнесло существо на Общем языке с почти что медицинской точностью, без какого-либо акцента. Это напугало Мора даже больше, чем внешний облик существа и его правильно произнесенное истинное имя.       – Я просто спасался от Смерти.       – С большой буквы? – существо не показывало интереса голосом, но зато наклонило вперёд голову, будто доказывая Мору, что концепция заинтересованности существу знакома.       – Да.       – Тогда, полагаю, ты попал в правильное русло. Мы – Глубоководные. Многоликий нам страшен не более, чем деревянный гарпун левиафану, – сравнение показалось Мору странным под стать существу, его сделавшим.       – Вы в смерти как левиафан в воде… Вы некроманты?       Глубоководный издал фыркающе-чавкающий звук, каковой обычно издают особо умелые едоки рыбы, подавившись косточкой. Вероятно, это должен был быть смех – или, во всяком случае, его не особо умелая имитация. Мор не знал, что и думать о чувствах столь нечеловеческого существа.       – Во многом мы нечто большее, – принялся с профессорским апломбом объяснять рыболюд. – Понимаешь, Мор, самый могущественный некромант со временем становится неотличим от объекта исследования, то есть нежити. Иные – хороший тому пример. Только вот мы, в отличие от этих ледяных недотëп, пошли иным путём и смогли сохранить чистоту тела и разума, пусть и известной ценой – нежить, если нас так можно назвать, не склонна к размножению.       – Не очень удобно для выживания вида.       – Другое русло судьбы было хуже. Те наши братья, что не решились пойти по нашему пути, пали жертвами времени и деградации. Это был вопрос выживания, но они предпочли то, что вы называете честь, а мы – этикой. От всего нашего народа остались только мы да раскиданные по всем морям оскотинившиеся дикари-полукровки, побирающиеся на Расколотой Клешне или пиратствующие на Трëх Сëстрах, везде влачащие жалкое существование, а то и вовсе давно растворившиеся в местном населении, как соль в воде. Есть, конечно, более прилично выглядящие родичи с Жабьего острова, да и они… наша неудачная попытка воскресить свой народ. В целом наш вид, каким его знал ещё я, иссох и испарился в вечности.       Если столь печальная судьба целой расы, тем более родной, и трогало существо, то по его глазам этого видно не было. Там всë ещё была не просто чернота – пустота, ничто посреди небытия. Примерно такой взгляд и должен быть у существа, существующего в неизменном виде уже тысячи, если не десятки тысяч лет. Мор вспомнил истории, что слышал от мейстера ещё Лансель, о таинственных городах из чëрного маслянистого камня, разбросанных по всему известному миру, таких как магический Асшай или враждебный всему миру Йин из песен о ройнарской королеве-ведьме Нимерии, и ему подумалось, что существо перед ним вполне может не просто быть причастно к их строительству, но и состоять из чего-то подобного.       – Я борюсь со Смертью иными методами, – тактично заметил Мор.       – Мы видели, больше, чем ты можешь представить. Грубый подход, но по-своему примечательный.       – И каков мой диагноз? Если это не секрет, уважаемый доктор…       – …твоё имя ничего мне не скажет, потому что твои голосовые связки даже не смогут его воспроизвести. Так вот. Твоё тело застыло на водоразделе между человеком и Смертью. По правде сказать, мы даже не решились вскрывать тебя, опасаясь выпустить в мир слишком много некротических энергий… Однако мы бы даже сказали, что ты успел побывать Дланью Смерти и своими действиями прикончить одного нашего особо ретивого слугу.       Догадаться, о ком речь, было нетрудно. Только от одного умиравшего на его глазах человека Мор не чувствовал ничего, что могло бы выдать факт смерти.       – Бейлиш.       – Юнец обещал нам отличную поставку тел для экспериментов, а в обмен просил обеспечить невидимость от Многоликого и его адептов. Мы… исполнили его просьбу. И, надо сказать, он был близок. До жуткого близок.       Тут Мора пробрал холодный пот. Ведь если Бейлиш был невидим по воле глубоководных, значит, у них могли быть и другие агенты, которых Мор не увидит. А если его чувства не сработают на угрозу? Не почувствовать угрозу собственной смерти – это было для Мора чем-то за гранью шулерства безликих, это был откровенный взлом с грабежом и насилием. И он помешал им собрать больше образцов?..       Тут как бы и самому не стать образцом.       – Только не говорите, что от меня требуется что-то такое же за срыв планов.       – О нет, что ты. Всего лишь помочь спасти этот мир от Иных.       Некроманты просят спасти мир от существ, для которых смерть – основной способ мобилизации? Мор уже устал удивляться.       – А почему? Ну помимо того, что это нужно мне самому. Почему это нужно вам?       – Потому что эти сумасшедшие ледышки снова подняли голову и могут уничтожить все потенциальные образцы, – тон существа был всë так же стерилен, но за ним ощущался плохо скрываемый гнев.       – А любой живой человек – это наш подопытный в становлении. Некромантам нужны живые, такой вот парадокс.       – О да, этот мир – один сплошной парадокс.       – Не больше, чем твой. Черепаха в космосе… чем она там дышит? Вакуумом?       – Может и им, я не знаю. А он вкусный?       Глубоководный на это только махнул рукой, будто слышал такие вопросы каждый день. А говорят, что мëртвые не рассказывают сказки… Местные некроманты наверняка научились у местного Смерти преодолевать и такие банальные ограничения, в рамках обмена опытом…       – Один из недостатков телепатии, если это можно так назвать, в том, что я слышу даже самые идиотские мысли ещё до их произнесения. Ты вроде не дурак, но выдаëшь иногда такое, что мой разум отказывается признавать как существующее.       – Странное делает нас людьми.       И тут Мор впервые увидел, как глубоководный улыбнулся. Во все свои две сотни острейших зубов.       – Человек, признающий, что люди странные, познал людей больше, чем любой самый толковый мейстер.       От этих слов Мору удивительным образом стало теплее. Кажется, телепатия имела характер не односторонней связи…       – Я же говорю, ты не дурак, просто торопишься. А потому сейчас я прослежу за твоими планами. В смысле за их появлением в принципе. Планирование – исток победы, да…       Существо вдруг замерло, издало звук, напоминающий смесь лязга мечей и трения камнем по стеклу, и снова ожило, чтобы продолжить есть мозги Мора чайной ложечкой. В принципе, учитывая изоляцию глубоководных от всего мира, Мор не удивился такому желанию от старого желчного…       – С чего начнëшь спасение человечества? – прервал его поток мыслей глубоководный, и Мор понял, что за прошедшие несколько секунд размышлений ни секунды ни думал о плане.       – Постараюсь остановить надвигающуюся войну. И, наверное, не пустить Иных за Стену.       – Верно мыслишь. Если Иные пересекут Стену, то мы лишимся возможности проводить наши эксперименты. А это недопустимо.       – Вы даже готовы не разжигать войну и лишиться… образцов?       – Ты всё равно не предотвратишь некоторые битвы. Деятельности покойного Бейлиша уже достаточно для того, чтобы они случились. Твоя работа – предотвратить смерти, а не вызвать их, не то и правда в Смерть превратишься. Нам и с одним-то хапугой тяжело, а второй, да ещё и Мрачный Жнец, каким он был когда-то задолго до раскрытия Браавоса и Рока Валирии, а не Торговец Душами, будет нарушением всяких берегов. Будешь носиться по всей планете и пафосно лить воду про то, что справедливости нет, а есть только ты…       – МРАЧНЫЙ ЖНЕЦ ЭТОМУ МИРУ НЕ ПОМЕШАЛ БЫ.       Некромант, услышав прорезавшийся голос Смерти у Мора, неловко закашлялся и стал выглядеть в этот момент как очень скромный и стеснительный глубоководный удильщик. Попросту говоря, неловкость ему откровенно не шла. А Мор поймал себя на мысли, что если его тело уже наполнено этими “некротическими энергиями”, то ему не нужно искать источники для своих сил… А ещё это объясняло, почему во время бегства и смены лошади он столь непринуждённо проходил сквозь стены – просто не думал, а делал…       Будто стремился к чьей-то смерти.       К смерти короля…       – Что-то я заговорился, – закашлялся глубоководный. – Тебя куда перенести?       – В смысле смены палаты?       – В смысле смены локации. Кто по-твоему за телепортацию в этом мире отвечает, Чëрный Козëл Квохора?       – Я бы поставил на Смерть.       – Телепортация стоит энергии, а Торговец Душами слишком жаден, чтобы оплатить её даже для своих сотрудников. Телепортация у него идёт за счёт заказчика. Расценки я уже и не вспомню, но дерёт он знатно. Нам же для своих ничего не жалко. Для использования достаточно коснуться воды, связанной с мировым океаном.       Мор было подумал, что стоит перенестись куда-нибудь на Летние острова, подальше от всех этих Иных, вестеросцев и прочих сумасшедших, но осознав, что глубоководный его слышит, лишь грустно выдохнул:       – Тогда меня к королю Роберту.       Да глубоководный и сам уже всë понял. Телепат же.       Прежде чем пропасть в тумане телепортации, Мор подумал, что даже не успел заметить, как для глубоководного стал “своим”. И снова почувствовал на себе истинного правителя этого мира – Его Величество Ценник. На этот раз на своих услугах и своём теле.       …и тут до Мора дошло, как до слона. Самого большого слона в мире.       Если Смерть превратился из Мрачного Жнеца в Торговца Душами…       Значит ли это, что он, как и ТОТ Смерть в его, Мора, прошлой реальности, фактически прекратил исполнение своих обязанностей? Неужели это значило, что Мор действительно может начать заменять Смерть и однажды всë-таки ненароком заменить?       Это заставило Мора в последний момент перед переходом подумать лишний раз о том, почему он ещё Мор. И о том, почему никто, ни одна душа из тысяч подмастерьев здешнего Смерти, этих самых Безликих, не начал замещать Смерть.       Неужели они не хотят? Или… попросту не могут?       Неужели местный Смерть знает об этом всëм и отбирает подмастерьев вроде той же Арьи, так, чтобы у них и в мыслях не было идей о смещении? Так, чтобы они думали лишь о служении? Неужели именно поэтому Безликие убивают как бы случайно? Потому что Смерть, обретя чувства, боится… собственной смерти?       Это звучало не менее абсурдно, чем одновременное бытие воплощением смерти и её богом.       А хочет ли этот мир спасения?..

***

      Приземление получилось не самым удачным, но и неудачным его тоже было не назвать. Во всяком случае, Мор не обнаружил себя в мягкой чистой кровати с красными простынями. Но и посреди кишащих ядовитыми гадами джунглей Соториоса он тоже себя не обнаружил. Он лежал на мягкой лесной подстилке у небольшой речушки в лесу. А это значило только одно – король Роберт изволил охотиться. Это было очень, очень хорошо для Мора – он твëрдо знал, что на охоте на уши Роберту не будет наседать дорогая кузина Серсея, а значит, у него будет время объясниться с королём.       Однако стоило Мору встать, как он тут же услышал этот неповторимый рëв.       – Отойдите, Пекло! Я сам… с ним… справлюсь…       Мор одним невероятным прыжком оказался у края поляны, и перед ним развернулась невероятно пугающая в своей абсурдности картина.       Они нашли друг друга. Гигантский король и гигантский вепрь. Не столь различны меж собой. Останется только один. И тысячи других слов из умных книг, что пришли Мору в голову и тут же вышли…       Потому что от них обоих жутко несло запахом смерти. Но если от кабана он был обычный, то у короля винный дух настолько доминировал, что можно было и опытного пропойцу свалить с ног… Проще говоря, король Роберт оказался к решающему моменту охоты невероятно пьян. Он и не так напивался, бывало, и даже Мору довелось доводить его до такого состояния путём послушного долива всë большего количества вина, но король точно не стал бы так напиваться на охоте. А вино королю подавал Тирек, которому, как и Ланселю, лорд Тайвин – на свою беду, не иначе – приказал когда-то во всём слушаться Серсею. Это было, конечно, всë равно что заставить мышь слушаться гадюку, но даже гадюка, очевидно, более склонна к последовательным размышлениям, чем королева, и не стала бы подставлять свою личную мышь на съедение более искусным змеям. Но Серсея стала – Мор готов был поставить свою одежду на то, что вино Тиреку вручила королева, с напутствием, что это любимое вино короля, ну или что-то в этом духе. Так, чтобы Тирек с радостью споил короля прямо в могилу. И себя заодно – уж если не догадаются о причинах остальные, то Варис точно обо всëм позаботится.       И Мор ещё поговорит об этом с юным кузеном. Как только спасëт короля, разумеется.       Парад нездравомыслия тем временем продолжился, когда все от лорда Ренли до самого последнего конюха, даже сир Барристан, послушно отошли. И встали на краю поляны. И стали смотреть. Как в бродячем цирке. Мору только и оставалось, что размышлять о том, что честность и верность приказам – самое убийственное оружие…       Но тут он ощупал свой пояс и осознал, что глубоководный вернул ему настоящее оружие перед переносом. И это был тот случай, когда материальное окончательно и бесповоротно победило духовное, ведь честностью кабана не победишь.       Дальше, с каждым шагом Мора наперерез своей судьбе, всë становилось как в тумане, при условии, что вы сделали туман из патоки. Вот кабан несётся на короля, подобно кораблю на скалы. Шаг. Шаг. Шаг. Вот король выставляет вперёд охотничье копьë, но держит его отнюдь не каменной хваткой. Шаг. Шаг. Их с кабаном столкновение кажется неизбежным, и Роберт, уже всë понимая, бросает копьё в кабана и хватается за кинжал, но спотыкается о собственную ногу и падает вперёд, прямо на кабана.       Шаг.       И вот, кабан бросается с громким хрюком на короля…       На невероятной скорости Мор в последний момент оттолкнул короля и вонзил меч прямо в глаз борову.       Прежде чем осознал, что теперь он стоит на пути несущегося на полной скорости вепря.       И прежде чем осознал, что только что совершил убийство. Да, не человека, а кабана. Но кабан – зверь умный, с явными зачатками души, и Мор ещё до столкновения с тушей кабана почувствовал, как голова его как будто чуть не обратилась в сплошную кость – настолько сильной и отупляющей была боль. Отупляющей чуть ли не до степени амнезии, шизофрении и прочих душевных болезней, несвойственных вроде бы Смерти, а вот смертному на еë месте – более чем.       “Это что, мне придётся спасти мир… без единого убийства?” – требование это своей невообразимой по меркам Семи Королевств нереализуемостью находилось на одном уровне с непроливанием в процессе спасения человечества детских слëз, то есть невообразимо настолько, что пробрало Мора до костей. Причём не особо понятно было, костей под кожей или костей, в которую его кожа сейчас чуть не начала превращаться?..       Мор потратил всë время до встречи с кабаном на то, чтобы появившаяся в голове мысль о многочисленных незаслуженных неубийствах не заполнила её всю и не прогнала все прочие мысли – только чтобы обнаружить, что именно это и случилось, только заполнившей голову мыслью стала мысль о борьбе с мыслью. В последний момент перед тем, как вепрь по инерции влетел своими монструозными клыками прямо в левую часть тела Мора, тому подумалось, что раз он может проходить сквозь материальные объекты, то что ему стоило бы сейчас вместо рефлексии стать непроницаемым и избежать встречи с кабаньими клыками?       И кто тут ещё, спрашивается, страдает нездравомыслием?       “Наслаждаюсь… Ведь странности, жертвенности и глупости – это то, почему я ещё человек…” – поправил Мор и, кажется, так и не понял, кому он это сказал, прежде чем потерял сознание от болевого шока.