Охлаждающая прогулка

Над головой мгла, под ногами снег, впереди высокие ели, ободранные кусты. Он, она, они, оно... Чёрт его, неважно. Его ноги рвано, резко ступают вперёд с желанием заблудиться, отмёрзнуть, потерять ход сознания, если таковой ещё жив. Ботинки снимаются, отбрасываются и оставляются позади. Белые носки с зелёным сердцем намокают от тающих под ними снежинок. С каких времён эти носки? С шестого класса? А он их любил, обожал надевать вместе с зелёным свитшотом, у которого сейчас начала дырявиться ткань воротника и манжет. – Больно, – совсем тихим шёпотом произносит он. Шапка и короткая куртка летят вторыми в сугробы. Ели всё ближе. Леса издалека с высокими деревьями всегда неко давили на него, заставляли затаить дыхание и начать потихоньку накапливать страх в глотке. Но это нельзя назвать полноценным страхом: его манило. Нос шмыгает – правая стопа оголяется. Короткий кашель, смешанный с сорванным голосом, – левая стопа без какой-либо защиты. Ещё больно? – Я не знаю! – огрызается он, закрывая лицо руками. Кожа лба плохо чувствует что-либо, но мозг знает, что ту пытаются поцарапать. Я слышу всхлипы. Я вижу дрожь. Я ощущаю безысходность. Что ему не нравится в своём теле? Щиколотки? Икры? Зад? Наружные половые органы? Живот? Грудь? Плечи? Форма лица? Губы? Нос? Глаза? Брови? Кожа? Рост? Солнце моё. Сначала гендерная дисфория, после высокое либидо с любовью к своему телу и ощущением одиночества, а затем женские комплексы. Он делает ещё два шага и садится, прижав колени к груди. На расстоянии его вытянутой руки стоит только куст, одну из веток которого он отламывает, не зная зачем. Ветка серая, сухая, безжизненная. При взгляде на неё его мышцы лица напрягаются сильнее, образуя морщины самой тошнотворной боли. Хочется разломать её на части, но при этом хочется позаботиться, вернуть в свежее состояние. – Мне жаль, – переходит он на неконтролируемый вопль под конец, зарывая голову в коленях. Он сжимает ветку до хруста, прячет стопы под снегом, напрягает плечи, позволяет себе начать плакать навзрыд. Его голос звучит раздирающе громко, но его никто не слышит. И не услышит больше.