Разрушение в тишине

      Приключение с пушками, казалось, было создано для него. Хаос, анархия, всеобщее помешательство — это был его элемент. Джекс наблюдал, как абсурдная игра Кейна развязывает самые низменные инстинкты у обитателей цирка, и его саркастичная ухмылка не сходила с лица. Идеальный день, чтобы ни о чём не думать. Особенно о ней. О Помни. Она была ему интересна с самого начала, и это раздражало. В её глазах читалась та же незаживающая рана, что была и у него, та же тоска по чему-то настоящему. Но Джекс давно решил для себя, что настоящего здесь нет и быть не может. Есть только игра, боль и вечное ожидание конца. Поэтому, когда она, растерянная и напуганная, искала в нём хоть какого-то союзника, он сделал то, что умел лучше всего: оттолкнул. Он подсовывал ей самое убойное оружие, подначивал на жестокость, сводил все её попытки найти здравый смысл к очередной язвительной шутке. — Расслабься, малая! Здесь не существует «нормально». Хочешь выжить — перестань пытаться всё понять и просто стреляй, — его голос был привычно ядовит, но сегодня в нём звучала особая, почти отчаянная резкость.       Он наблюдал, как маленькая наивная девочка становится злодейкой, пусть и временно. И это зрелище занимало его все больше и больше. То, как безумно глубоко она нырнула в это дело, отдаваясь новому образу целиком, поражало. Но была у этой медали и обратная сторона — она начала верить ему, верить в него, решила будто они друзья! И хотя Джекс в глубине души хотел бы, чтобы это оказалось правдой, что-то на задворках сознания терзало, грызло и ни в какую не давало ему смириться и позволить этому случиться. Тогда и случилась кульминация этой истории — Джекс сорвался на нее. Наговорил чепухи, которая лишь малой своей частью была правдой. Он надеялся отделаться от своего же творения, что у него и получилось.       Он видел, как его слова ранят её, и… был этому почти рад. Пусть ненавидит. Ненависть — это простая, понятная эмоция. Её не жалко потерять. Дружба, привязанность — вот что по-настоящему опасно. Он уже проходил через это. Он помнил пустоту, которая остаётся, когда тот, к кому ты начал привыкать, внезапно рассеивается и в конце концов просто исчезает, не оставляя после себя ничего. Он не мог пережить это снова. Боль от такой потери была куда реальнее, чем любая пуля в этой дурацкой игре.       Идеальный план сработал. Слишком хорошо. Он добился того, чего хотел: та наивная, надоедливая надежда в её глазах наконец погасла. После его язвительной тирады она отступила, её лицо исказилось от боли и непонимания. Идеально. Теперь она оставит его в покое.       Последующие дни стали для Джекса воплощением странной, выстраданной победы. Цирк погрузился в неловкое затишье. Они с Помни превратились в два магнитных полюса с одинаковым зарядом — стоило им оказаться в одной комнате, как один немедленно менял траекторию, чтобы избежать столкновения.       Он мастерски отшучивался. Если она появлялась на пороге, он тут же разражался монологом о скуке и «тупости происходящего действа» и ретировался под предлогом поиска «чего-то, хоть сколько-нибудь интересного». Он ловил её взгляд и тут же устремлял свой на безупречно чистый потолок, насвистывая беззаботную мелодию, которой не чувствовал. Он построил стену из колкостей и показного безразличия, и, казалось, был доволен своей работой.       Только долго это не продлилось. Его разум, лишённый внешней цели, начал грызть сам себя. Теперь, когда её рядом не было, он с ужасающей ясностью вспоминал это злосчастное внутричковое приключение. Как она смеялась над его глупыми шутками, даже когда они были направлены против неё. Как её глаза загорались азартом, когда они вместе несли чушь и устраивали хаос. Как тепло и… нормально ему было с ней. Эта мысль обжигала сильнее любой пушки Кейна.       Но следом за ней, как ледяная вода, накатывала другая, страшная. Воспоминание о тех, кто был до неё. О тех, к кому он хоть на секунду позволил себе привязаться. Все они исчезли. Рассеялись, растворились, просто перестали быть. И оставили после себя лишь фантомную боль, которую он десятилетиями глушил сарказмом и ненавистью.       Он не мог пройти через это снова. Лучше уж быть одному. Лучше уж заранее прогнать её, чем снова ощутить эту ледяную пустоту. Он твердил себе это, сжимая голову руками, пытаясь заглушить внутренний вой.       Но чем яростнее он пытался выбросить её из мыслей, тем ярче всплывали воспоминания. Звук её голоса. Наивный, испуганный, но всегда обращённый к нему. Ему стало физически плохо. Он не спал, не мог сосредоточиться. Его начало трясти в самый спокойный момент. Он сидел в углу своей комнаты, зажав уши, пытаясь остановить навязчивую мелодию её смеха, которая играла только в его голове. Он угасал, но не из-за глюков, а потому что его собственный страх пожирал его изнутри.       Помни видела это. Сначала она просто обижалась и злилась. Но её собственная боль постепенно утихла, сменившись настораживающим наблюдением. Она видела, как он теперь шутит — слишком громко и слишком пусто. Как его уши, всегда такие выразительные, теперь бессильно обвисли. Как он вздрагивал, если кто-то неожиданно окликал его по имени, будто ожидая удара в спину. И в памяти её всплыла та ночь. Редкие минуты затишья под искусственными звёздами, когда обитатели цирка делились обрывками воспоминаний. И резкий, колкий спор, внезапно вспыхнувший между Джексом и Рагатой. Тогда Помни не придала этому большого значения, свалив всё на их вечное противостояние. Но сейчас она отчётливо вспомнила детали того диалога. Свой наивный вопрос и непривычно резкий ответ Рагаты. Его укоризненный взгляд и ее виноватые отмазки. Сейчас эта фраза отозвалась в сознании Помни с новой, пугающей силой. Это был ключ.       Она дождалась момента, когда Рагата бродила по пустым коридорам в одиночестве, и подошла к ней. — Рагата, помнишь, тогда, под звёздами… ты сказала, что у него нет друзей. Ты имела в виду… кого-то конкретного? Кукла на мгновение замерла, её взгляд внезапно стал отстранённым. — Он… был не один. До нас. Был Риббит. Он… нравился ему. Слишком сильно. А потом… Риббит рассеялся. Он искал способ вернуть его назад. Кричал. Пытался заставить Кейна всё исправить, — голос Рагаты звучал монотонно, будто она пересказывала чужой сон. — Потом он просто перестал. Стал таким. Колючим. Как ёж. Чтобы больше не было больно.       Этого было достаточно. Последний пазл встал на место. Её осенило. Это был не он. Вернее, это был он, но не настоящий. Это была стена. Высокая, колючая стена, которую он годами выстраивал вокруг себя. Он не ненавидел её. Он был в ужасе от того, насколько она ему не безразлична. Эта мысль перевернула всё с ног на голову. Её обида растворилась, сменившись жгучим, острым сочувствием. Он был самым одиноким человеком в этом месте, заключённым в собственной ловушке. Именно поэтому она сейчас стояла на пороге его комнаты, слушая, как внутри кто-то безуспешно пытается заглушить сдавленные, надрывные звуки. Она вошла без стука. Тихо подошла и села рядом в полумраке, не говоря ни слова. Он даже не посмотрел на неё, лишь сдавленно пробормотал: — Уходи. Я не… я не хочу тебя видеть. Его голос звучал хрило и сломанно, без намёка на былую браваду. — Я знаю, — тихо ответила Помни. — Ты боишься. Боишься, что если я останусь, то однажды мне станет плохо, и я сломаюсь, и ты не сможешь этого вынести. Или что я просто исчезну. Он вздрогнул, услышав свои собственные, самые потаённые страхи, произнесённые вслух её голосом. — Заткнись, — прошипел он беззвучно, съёживаясь. — Ты ничего не понимаешь. — Понимаю, — она не отступала. Её голос был твёрдым, но без упрёка. — Мне тоже страшно. Всё время. Но оставаться в одиночестве от этого страха — не выход. Это просто медленный способ сойти с ума. Он попытался оттолкнуть её, отползти, но у него не было сил. Вместо этого его тело содрогнулось от подавленного рыдания, которое он тщетно пытался сдержать. И тогда она, не колеблясь, обняла его. Крепко, по-настоящему, прижавшись щекой к его плечу. Он замер, всё ещё пытаясь бороться, но её упрямое молчаливое присутствие было сильнее его страха. Стена рухнула. Он откинул голову назад, и тихие, надрывные рыдания наконец вырвались наружу.       Они не давали друг другу пустых обещаний. Не говорили, что всё будет хорошо. Они просто сидели в темноте, и её присутствие было единственным якорем в бушующем море его паники.       С того дня всё изменилось. Он перестал убегать. Теперь, когда на него находила тревога, он искал её взгляд. А она просто кивала, давая понять, что всё в порядке. Что она ещё здесь. Его сарказм никуда не делся, но теперь он стал их общим языком, их странным, язвительным флёром, за которым скрывалась договорённость: я здесь, и я не уйду. И против всего абсурда мироздания этого оказалось достаточно.