помыслы о любви

— сыграешь мне? глаза у нее — нежно-голубые, неяркие, как море по утрам, тихое и спокойное. они отлично сочетаются с золотистым цветом глаз Моракса: солнечная дорожка, возникающая поутру на поверхности синей воды. а у Пин глаза синевато-лиловые, и цвет этот — совсем непонятный, на что он похож, что означает? она никогда об этом не задумывалась, ведь зачем смотреть в свои глаза, ежели рядом сидит Гуй Чжун со своим волшебным цветов очей. — конечно, — кивает Пин и с удивлением чувствует, как сердце пропускает удар и с такой силой бьет в грудную клетку, что, казалось, тотчас выпрыгнет из груди и понесется в бешеный пляс. Пин знает — это оттого, что она волнуется перед игрой на цитре. если бы Сянь Юнь попросила ее сыграть, она бы тоже волновалась! она перебирает струнки, наигрывая мелодию, которая особенно нравилась Рекс Ляпису. композиция называлась «ода о поющих скалах», и Пин придумала ее, когда беседовала с самим Мораксом: тот рассказывал ей о том, как порой ему отчётливо слышится пение камня. а ещё Моракс рассказывал о том, как влюблен в Гуй Чжун, как хочется ему касаться ее рук и слушать голос ее бесконечно и без перерывов; он чуть ли не плакал, когда говорил об этом. Пин казалось, что Гуй Чжун отлично ему подходит — и Пин даже замечает, какие взгляды она бросает на него порой; ах, им бы быть вместе: вот будет рай на земле! — замечательно звучит! — хлопает в ладоши Гуй Чжун, и кончики ее широких длинных рукавов сползают с рук. — можешь, пожалуйста, теперь сыграть «помыслы о любви»? она улыбается открыто, чуть наклонив голову в сторону, и глаза ее искрятся при свете. пин молчаливо начинает играть. эта мелодия совсем другая — Пин написала ее однажды ночью в праздник морских фонарей. она написала ее, думая о Гуй Чжун... о ней и о Мораксе, конечно же. они были для нее примером идеальной любви, о которой ей самой оставалось лишь мечтать: ведь Пин не влюблялась никогда и ни в кого за все эти годы. — я так люблю, когда ты играешь ее! - Гуй Чжун снова захлопала в ладоши в радостном экстазе. — она еще не закончена, — смущённо признается Пин. — не знаю, как это сделать, честно говоря... будто она не целостна окончательно, в ней чего-то не хватает. — в этом и прелесть! — воскликнула Архонт Пыли. — помыслы о любви и должны быть такими... Пин откладывает цитру и слушает, как увлечённо Гуй Чжун говорит с ней о любви. потом они гуляют по горам, и она собирает букет из стеклянных колокольчиков. в закатном свете солнца цвет волос Гуй Чжун кажется янтарным, и невольно Пин любуется этим удивительным цветом, показать который способна лишь она одна. огромная охапка цветов высится в руках Архонта, когда они подходят к вершине горы, где проходят разговоры и чаепития четырёх друзей. — удивительный букет у вас вышел, - говорит Пин, — думаю, Мораксу понравится. Гуй Чжун замирает на секунду и оборачивается к ней недоуменно. — Мораксу? она хочет сказать что-то ещё, но к ним направляется Сянь Юнь, приветствуя подруг. Гуй замолкает, оставляя букет лежать на камне. но когда приходит Моракс, она отчего-то не дарит ему букета.

***

омела пускает свои стебли над порогом дома Гуй Чжун. та оживлённо рассказывает, что это — диковинка из Мондштадта; тамошние жители считают, что поцелуи под омелой являются признаками самой искренней любви. Сянь Юнь пренебрежительно фыркает. — пускай Пин целуется с цитрой, — отпускает она язвительную шутку. Моракс прячет улыбку, прикрывая рот рукой. — а ты отправляйся под омелу с чашкой чая, — не остается в долгу Пин. Сянь Юнь открывает рот, чтобы что-то сказать, но Гуй Чжун начинает смеяться: а перед ее смехом не устоять никому. скоро начнутся горные снегопады, а жителям Ли Юэ придется кутаться в одеяла по ночам, чтобы согреться. омелы тоже расцветают зимой — так сказала Гуй Чжун. зимой они засиживаются до самой темноты, пьют чай и разрисовывают морские фонари на праздник. Пин старательно выводит на своем фонаре россыпи цветов, устилающие траву промеж гор. на изнанке фонаря, по старой традиции, пишется имя человека, в которого влюблён творец фонаря. Сянь Юнь закрывает рукой полость фонаря, и вдруг — совсем неожиданно — краснеет! никогда никто не видел ее смущенной! такая всегда холодная, сдержанная, строгая - и вдруг с розовыми от смущения щеками, пишет чье-то имя на изрисованным пергаменте. — покажешь, что там? — спрашивает Моракс заинтересованно; Сянь Юнь вскакивает с места и уже совсем пунцовеет, прижимая к груди свой фонарик. — нет! — с вызовом восклицает она. — совсем с ума посходили со своей любовью! там... там имя моей подруги, и ничего больше! она ловит на себе пристальный, недоуменный взгляд Моракса и вдруг бросается к двери. — всё, до завтра! Гуй Чжун улыбается, чуть ли не носом утыкаясь в свой фонарь. она не скрывает того имени, что вписывает на его изнанку, но Пин отчего-то не хочется туда смотреть. она ведь знает, что там изящным ее почерком будет выведено «Рекс Ляпис». это правильно, это отлично, она всегда знала, что Гуй любит его... так отчего же сердце так по-странному ноет от этих слов? — пожалуй, я тоже пойду, — спокойно говорит Моракс, словно той ситуации не было. — уже совсем поздно. увидимся завтра, Гуй Чжун! он делает шаг к двери. — и дорогая Пин, конечно же. увидимся! она кивает ему: сдержанно, улыбчиво, так, как умеет. дверь за ним закрывается с характерным звуком. — чье имя ты напишешь на изнанке, если не секрет? — спрашивает Гуй Чжун заинтересованно. — ммм... еще не думала об этом, — уклончиво отвечает Пин. — хочу вписать туда всех нас... правда, наверное, это будет нарушение традиции. — неужели ты ни в кого не влюблена? — как бы невзначай бросает Гуй. — я... она мнется. так не хочется врать, но если не ложью ответить, то чем еще? — я никогда над этим не задумывалась, — отвечает она, а в груди щемит от этих слов. — а ты? она поднимает голову и улыбается светло-светло, так, будто в этой улыбке — ответы на все вопросы. ветер врывается в дом, задевая стеклянный колокольчик, висящий справа от двери, и девушки машинально оборачиваются на его звон. — омела зацвела, — подмечает Пин, а потом почему-то чувствует приливающую к щекам кровь. самое время уходить; она встает с места и делает несколько шагов к двери. — постой, ты куда? Гуй Чжун бросается к ней, оставляя свой фонарь лежать на столе. Пин успевает сделать ещё шаг, а подруга хватает ее за руку, удерживая на месте; смотрит загнанным зверем, то ли жалобно, то ли сердито впивается в неё взглядом. а потом отмирает, отводит взгляд от нее, но руку не отпускает. смотрит куда-то вверх, где над их головами трепещут крохотные белые цветы. — омела зацвела, — повторяет Гуй фразу, сказанную Пин пару минут назад; снова переводит на нее взгляд и делает маленький шажок к ней ближе. и Пин чувствует, что сердце колотится беспорядочно, отчаянно, и хочется рыдать от ее близости и биения своего чёртова сердца. — Гуй, — выдыхает она напряженно, — чьё... чьё имя ты написала на изнанке фонаря? а та не отвечает, сжимается чуть ли не в комочек — странно так, боязненно — и губы у нее дрожат. и со стола вдруг падает ее хрупкий, изрисованный цветами-колокольчиками фонарь (а цветы-колокольчики — любимые цветы Гуй, — синевато-лилового цвета, непонятного такого и черт знает на что похожего), подкатывается прямо к ногам их, а на изнанке его чёрной тушью два слова выведены: «милая Пин».

***

под ногами мадам Пин лежит вся веселая кутерьма Ли Юэ; на плечах ее — чёрный траурный плащ, тот, что она не снимет отныне никогда. она поднимается к большой поляне, где раскидываются сотни метров желтых цветов — не таких, как глаза Моракса, а как волосы Гуй при закатном свете. цитра, увитая замысловатыми рисунками, покоится у нее за спиной, а под чёрным плащом, в том самом месте, где трепещет ее еле живое сердце, покоится Колокольчик Очищения. Пин подходит к большому, почти белому камню, на котором высечено: «Архонт Пыли, Гуй Чжун», цитру снимает со спины, достает колокольчик, что свою мелодию исправно играет сам, без чужих касаний, и начинает наигрывать одну старую-старую композицию. звуки колокольчика и цитры сливаются воедино. Пин срывается на половине мелодии, падая на колени и роняя цитру на землю; закрывает лицо руками — совсем одряблыми от подступающей старости, ведь столько лет прошло — и рыдает как в первый раз, силясь не смотреть на место, где глубоко в земле покоится любимая Гуй. еле заметный ветерок касается тонких струнок, и мелодия льётся сама, направляемая ветром (или чьими-то призрачными руками?). Пин уже далеко не семнадцать лет, и она давно не мучается теми вопросами, что тогда занимали ее ум. мадам Пин не тревожится по пустякам, мадам Пин не улыбается по утрам и не может сдержать вечную дрожь в руках. мадам Пин год за годом выводит на морском фонаре одно и то же имя, а «помыслы о любви» — ода, завершённая тихим звоном колокольчика Гуй Чжун, от звука которого разрывается сердце. и... пожалуй, всё-таки она была влюблена...