Созависимость

      Алфедов всегда думал, что для отношений он не создан. Просто не дано ему любить и быть любимым — аксиома, с которой спорить не решался никто, словно был в этом хоть какой-то смысл. Так уж совпало, что не доводилось. Так уж совпало, что здоровых отношений он и не искал намеренно.        Нашел не те. Увяз по глотку в болото и выбираться уже не планировал.       Санчез в его глазах — тип примерзкий до одури, но из всех таких же поехавших самый живой, запоминающийся, настоящий. Он у него в доме посуду бьет и в непонятных припадках лезет целоваться, выражая все накопившиеся эмоции именно так — невербально. Санчез руки себе же заламывает каждый раз, как замечает среди толпы знакомое лицо с нервной лыбой. Перекошенное страхом наперевес с ощущением витающей в каждом атоме ложью.        Алфедов честным не был. Улыбался наигранно, скалил зубы, представляя по ночам всех старых друзей в могилах на два метра вниз и с красивой оградкой вокруг. Копиркам нереальным предпочитал даже не отвечать, чтобы лишнее слово не сказать. Санчезу же — наоборот. Ему хотелось зубы выбить и язык оторвать очень длинный и гадкий, чтобы не болтал на улице слишком много.        Как они вообще сошлись — вопрос удивительный. Как их еще на этих отношениях не поймали — еще лучше. Они публично друг с другом не контактируют близко, ловят острые переглядки, каждый жест запоминают, буквально выжигая их у себя на подкорке. Нарочито хлопают друг друга по плечу, но пальцы впиваются в ткань рубашки, будто хотят проверить, не оставил ли там след чужой парфюм. За словами и действиями посторонних следят особо сильно.       У Санчеза проблемы с головой на почве чего-то там, чем бы этот паразит не был, у Алфедова тотальное отсутствие доверия к окружающим людям. Вшитая в голову программа: сломают, отравят, убьют, отберут. До дрожащих потных ладоней страшно, что лишат того, что есть сейчас, его почти что честно нажитого и заработанного непосильным трудом. Не столько ресурсов, сколько Санчеза, улыбающегося на чужие колкие фразы и глазами стреляющего точно в грудь, стоит только отвести от него взгляд.        Их ревность — запах гниющего мяса из закрытого холодильника: вроде никто не видит, но все чувствуют, что что-то не так. Он сквозит через одежду и множество недомолвок, до рвоты заседает и клокочет в желудке не переваренным завтраком. Они оба — больные и отмороженные во льдах, раз цепляются друг за друга с особым усилием, как утопающий за круг. Каждый ревнивый взгляд, каждая подколка, каждый нервный смешок — это доза, которая заставляет их чувствовать себя живыми. Они ловят эти моменты, как наркоманы ловят кайф.       Алфедов на шутку, кажется Обси, отзывает слишком ярко — чувствует сверкающий молнией взгляд на виске справа, физически ощущает, как его простреливает — и зубки белые, ровные, напоказ оголяет. Он играет, Санчез знает. Он кричит о том, что за улыбки с чужих фраз будут последствия, Санчез понимает. И правила этой поганой игры он принимать не хотел. Вырежет на лбу перочинным ножичком свое имя, залезет под ледяную кожу и раздерет пальцами грудную клетку. Изучит, что внутри, кривым почерком подпишет сердце, оставит автограф. Тогда поиграет, потому что его вещи теперь именные.        Потом, уже наедине, эти шутки повторятся — но уже шепотом, с пальцами на горле, не сдавливая, просто напоминая: «Я знаю, куда нажать». Они оба знают, потому что привыкли чувствовать каждое действие тонко, упиваясь ими взахлеб. В легких воздуха уже не хватает и кроме протухшей воды там нет ничего.          Мелкие причины для ревности — как крошки под кожей: незаметные, но раздражающие с каждым движением. Их реакции — как игра в пинг-понг с бритвенными лезвиями вместо мячика, и этот вечер действительно станет для кого-то фатальным.        Санчез со смешком пожимает чью-то руку, пальцем нервно ведет по ладони и приветливо улыбается. Танго танцуют двое, у них же — настоящий танец на тонком стекле над пропастью в никуда. Алфедов шутливо толкает его плечом, но ногой прижимает ступню к полу, не давая отодвинуться ни на миллиметр. «Мое»       Они оба этим упиваются, как алкоголики дешевым вином — противно, тошнотворно, но без этого уже не могут, выводят-выводят-выводят, с дрожью ожидая окончания вечера. Им никто тут не интересен, кроме них самих. Маски слетят сразу же, как появится возможность скрыться за ближайшими холмами. Растерзают друг друга, уничтожат личность и выпотрошат душу, поглощая в себя целиком. Тяжело существовать, когда ты не можешь сожрать того, кем дышишь. Когда рядом с ним дышит кто-то еще — убить хочется обоих.        Санчез на себя тянет с усилием, волочит на буксире за руку домой. Не в общий — никогда таковым не был, просто он у Альфедова прописался плотно, пригрел себе место и никого не пускал даже на порог. После стуков стоял за дверью и пальцы холодные от каждого лишнего слова заламывал угрожающе.        Он впивается в него зубами, не для поцелуя, а чтобы проверить — почувствует ли тот боль. Но Алфедов даже не вздрагивает, просто стонет, как проржавевшая пружина, и тянется в ответ. Их разговоры — как рвота после дешевого алкоголя: обрывистые, едкие, полные непереваренной злости. Они царапают друг друга не ногтями, а именно словами, но даже кровь уже не радует — просто оставляет бурые пятна на простынях, которые никто не стирает. А когда один из них пытается уйти, другой хватает его за лодыжку, как утопающий за тину — не потому что любит, а потому что боится захлебнуться в одиночестве. И они снова падают в эту кровать-гроб, в этот союз-упырь, где уже даже ненависть не греет, а просто медленно переваривает их в серую, безвкусную массу.       Санчез держит крепко, душит, вспоминая все шутки, улыбашки на лице того, кто ему принадлежит, ощущает на своей шее обжигающий холод. Они в одной лодке, они тонут вместе. Ненавидят эти игры, но без них — пустота. И оба знают — лучше уже не будет. Но и хуже — тоже. Просто так будет всегда: гниль, скрип, пустота. И ни у одного не хватит сил сдохнуть окончательно.       Алфедов давит сильнее, впитывает как губка каждую эмоцию, каждую реакцию и жест. Замечает, как нервно дергается веко. Упивается тем, что дорвался. Отсчитывает по кричащим птицам секунды до того, как кто-то сломается.        Но никто не ломается. Потому что это и есть их норма.       Норма — уничтожать себя и другого, сжимая глотку до посиневших губ. Выкручивать руки, толкать на кровать и придавливать всем весом неуклюже сопротивляющееся тело. Дело не в реальной ненависти, а в том, что хочется вести. Заставлять его страдать, а не страдать самому, сжимаясь под чужими руками в кокон, чтобы напомнить хотя бы себе о том, что это, вообще-то, не нормально. Болеть о ком-то настолько сильно — не нормально.       Они не любят. Они не доверяют. Они не счастливы.       Но когда один пытается уйти, другой хватает его за запястье, не чтобы удержать, а чтобы сделать больно, напоминая о чертовой зависимости. 

И они снова начинают сначала.